Зацвёл бадьян

      2 октября       Сегодня весь преподавательский состав и офицеров согнали в актовый зал. Даже смешно стало, будто снова 90-е. Сидели рядами, как школьники: артиллеристы, связисты, мы, несколько человек из медслужбы, начальники рот. Многих выдернули прямо с техники.       Октябрь в П. гнилостный, конечно. За окном всё время моросит дождь.       Начальник — генерал-майор Федотов — опоздал минут на 10. Когда вошёл, все сразу замолкли. Старый мудак, один из тех, у кого на лице считается либо тупое равнодушие, либо ломовая ярость. Сел, открыл папку и начал говорить сперва стандартную чепуху про дисциплину, международную обстановку, попытки «дестабилизации внутри страны», потом дошёл до митингов, и вот тут все напряглись. Это в курилке все смелые, а тогда наверняка подумали: «Ну, просидеть бы ещё годик».       Записал на листок всё, что говорил Федотов.       Любые разговоры о поддержке незаконных демонстраций должны пресекаться на месте. Любые попытки оправдания подобных действий будут рассматриваться как нарушение дисциплины и подрыв авторитета вооружённых сил. Особое внимание обратить на социальные сети, на контакты личного состава и их круг общения. Молодёжь сейчас внушаемая.       Молодёжь. Смешное слово, если честно, потому что нашу молодежь уже как несколько десятилетий поджидало не будущее, а кулак в рожу.       Потом Федотов подкусил нас, сказав следующую фразу:       — Офицер, который не контролирует настроение подчинённых, сам становится угрозой.       Впервые за долгое время почувствовал брезгливость. Они ведь хотят, чтобы мы не просто держали дисциплину, а занимались доносительством. Господи, да мы это уже проходили.       Валера сидел через два ряда впереди вместе со своими. Даже со спины было видно, как он напрягся. У него шея в такие моменты становится каменной.       Один из капитанов поднял руку и спросил:       — Товарищ генерал-майор, а если это бытовые разговоры, без призывов?       К моему удивлению, Федотов не изменился в лице и даже ответил несколько дружелюбно:       — Значит, офицер плохо проводит воспитательную работу.       После этого вопросов не последовало.       Самое страшное, что часть людей в зале соглашалась с ним, в основном старшие офицеры. Им было комфортно, потому что армия вообще очень любит делить людей на своих и чужих.       Я сидел и вспоминал, как мы много спорили в Африке про власть, деньги, да и про причины продавать свою жизнь. Не пришли к единому выводу, правда выяснили, что на войну идут не из-за хорошей жизни. Никто никого не сдавал, а если бы сдал, в скором времени подорвался на мине. Уж кого в ЧВК не любили, так это лизоблюдов. Говорили, одного за донос привлекли к расстрелу.       Валера догнал меня уже на улице.       — Чё кислый? Забей. Побухтят и успокоятся.       Очень обнадёживающе.       Потом он сказал:       — Языком особо не маши.       Вот это задело по-настоящему, будто я идиот и не понимаю, с кем как разговаривать, но пришлось смолчать.       Со второй дороги свернули очень молодые срочники. Смеялись как дети, господи. Через пару лет кто-то из них точно будет сидеть на таком же собрании и слушать о том, как нужно следить за своими солдатами. Так всё и продолжается.       Когда выходили из актового зала, офицеры сразу начали сбиваться в кучи и негромко переговариваться. Один майор возмущался:       — Сейчас молодежь распустилась, конечно. Вот в наше время им бы объяснили!..       Поколение моего отца, ненавижу их, трусов и жополизов. Иногда полезно спускаться на землю с высоты своего авторитета и думать, кому ты теперь такой нужен.       На самом деле понимаю, что именно пугает в Валере. Он не пытается никому понравиться и за месяц в учебке ни с кем не перекинулся словом, если не считать солдат, но и с теми у него сугубо рабочие отношения. У него, признаться, очень страшные шрамированные руки с плоскими костяшками — уже все успел сломать. Невольно представляешь, как такой кулак взрывает твоё лицо, хотя не мне это говорить.       Пока мы шли через плац, какой-то капитан из артиллеристов поздоровался со мной, а от Валеры демонстративно отвернулся. Валера даже не поднял голову.       — Тебя тут любят, — сказал я.       — Ага, — ответил он равнодушно.       Октябрь в П. гнилостный, конечно.       Дошли до курилки возле боксов. Все постепенно разошлись, остался один только Белкин, который не замечал нас первое время (или делал вид, что не замечал). Разговор завязался сам собой.       — Ну что, научились родину любить? — спросил Белкин.       — Пионерство вспомнилось, — признался я.       — Мне особенно понравилось про круг общения. Очень советская формулировка, — он меланхолично приложился к сигарете, видимо, продолжая над чем-то раздумывать. — Знаешь, что я нахожу забавным? Они действительно уверены, что контролируют ситуацию.       Как же иногда приятно слушать нормальную человеческую речь. В армии обычно всё заканчивается словами «раньше бабы были лучше» и «молодёжь охуела».       — У меня давно возникло ощущение, что мы живём в сюрреалистичном фильме, — продолжал Белкин интеллигентно. — Вообще, конечно, потрясающе всё повторяется. Абсолютно советская потребность задавать интонацию.       — Между прочим, у Балабанова уже всё это было, — сказал я. — Ситуация как с авторским кино, если честно. Никто же не любит там нищету и мрак, но все любят ностальгировать.       Вдруг Белкин оживился.       — Ты смотришь авторское кино?       — А что здесь удивительного? — ответил я и понял, что бессовестно улыбаюсь, потому что наконец-то получилось покрасоваться.       Валера молча слушал. Его молчание всегда немного давит на новых людей, и Белкин к тому времени начал поглядывать в его сторону. Кажется, будто он тебя оценивает, хотя на самом деле может просто думать о варениках с творогом или о том, что нужно поменять резину.       — Нет, правда. Что любишь? — спросил Белкин.       Германа люблю. Балабанова. Раннего Звягинцева местами. Муратову очень люблю.       — Муратову? — Белкин засмеялся. — Ты вообще как в армии оказался?       — Понимаешь, деньги я люблю больше, — решил дожать я.       Дал бы сам себе по лицу, если честно.       Наконец Белкин покосился на Валеру.       — Капитан, а при вас вообще можно такие разговоры разговаривать? Или вы нас сейчас сдадите в воспитательный отдел?       Валера продолжал молча ухмыляться.       — Нравится мне твой друг, — протянул Белкин. — Давно вы вместе, да?       Он говорил совершенно обычным тоном, но что значит «вместе» в его понимании: вместе служите, вместе таскаетесь курить, вместе ходите жрать после занятий, трахаетесь, мало ли что. В последние месяцы я уже дёргаюсь от любого намёка.       Валера ответил первым:       — С Ливана ещё.       Белкин присвистнул.       — Долго. Честно говоря, это редкость. Обычно офицеры друг друга максимум терпят.       — Мы тоже терпим, — сказал Валера.       Почему терпит? Не терпит он, наверняка сказал так, чтобы отстали. Зачем пишу это, и так очевидно.       Белкин засмеялся. У него смех приятный, даже заразительный. Некоторое время стояли молча, потом Белкин продолжил прощупывать:       — Всё равно странно на вас смотреть.       — Боевой опыт, — сказал Валера.       Белкин покосился на его руки.       — Да, вижу-вижу. Ты ведь Первую Чечню застал ещё, верно?       — Ага, — ответил Валера. — Пацану лицо срезало осколком. Половину. Он ещё минут 5 жил и пытался нащупать языком зубы.       — Ладно, — сказал Белкин тихо.       После этого разговор умер. Белкин засуетился, полез по карманам, а я пытался подышать по схеме квадрата, пошла бы она к чёрту, потому что сильно разволновался, и почти не смотрел на них.       — Пошёл я, — наконец сказал Белкин.       Они пожали руки. Белкин посмотрел сперва на него, потом на меня каким-то странным взглядом и ушёл через плац, сутулясь под дождём.       — Обязательно было вот это всё рассказывать? — спросил я. — Его же накрыло. Он тоже чеченец.       — Больно хорошо ты с ним пиздишь       Меня окончательно перекосило. Очень хотелось сказать что-нибудь едкое, как раньше, но пришлось снова засунуть язык в жопу. Я ведь должен быть благодарен за спасённую жизнь и прочее-прочее-прочее. Человек без руки, как выяснилось, очень быстро начинает чувствовать себя половиной человека.       До чего всё стало убогим.       Погода дерьмовая, конечно.       5 октября       Теперь политзанятия проводятся ежедневно. Даже не знаю, кто там наверху так перепугался нескольких роликов в интернете, но атмосфера в учебке стала очень сильно меня утомлять. Теперь в каждом кабинете невольно смотрю на потолок и надеюсь увидеть крюк, но нет, приходится дожидаться вечера.       Солдат начали собирать в актовом зале после обеда, и нас заодно, чтобы не расслаблялись. Сажали рядами и крутили одно и то же — про угрозу дестабилизации, иностранных агентов, необходимость сохранять верность присяге и не поддаваться на «манипуляции». Уже успел выучить речь; так и подмывало подойти к начальству и сказать, так и так, теперь могу и сам просвещать солдат. Ненавижу, когда с людьми разговаривают как с идиотами.       По правде говоря, некоторые срочники слушали честно, особенно совсем молодые. Другие сидели с пустыми глазами, как и контрота. Хренов сперва пытался что-то записывать, а потом начал просто рисовать квадратики в тетради, пока Валера не влепил ему подзатыльник.       В армии существует странный тип мужчин — очень социализированных. Они бесконечно болтают, смеются, поддерживают связи, умеют быть удобными, вовремя улыбнуться, вовремя промолчать. Такие обычно хорошо растут по службе. Я слишком высокомерный для этого, а у Валеры профдеформация, тем не менее нас остановили у актового зала.       К подполковнику Ерёмину присоединились ещё два офицера из управления. Очень захотелось уйти, если честно, но Ерёмин заговорил очень вежливо:       — Валерий Олегович, вы бы почаще с коллективом взаимодействовали.       Валера спокойно посмотрел на него.       — В смысле?       — В хорошем смысле, — быстро добавил седой из штаба. — Сейчас время нервное. Молодёжь смотрит на боевых офицеров. Особенно на таких, как вы.       Мне даже смешно стало. «Таких, как вы», будто Валера — не человек вовсе.       Ерёмин продолжил уже тише:       — Личный состав должен видеть рядом правильных людей. Лояльных.       Несмотря на то, что ему тоже был неприятен этот разговор, Валера кивнул.       — Понял.       Потом разговор, как и это обычно бывает у военных, потёк в сторону службы. Видимо, всем хотелось прикоснуться к чему-то настоящему.       — Вы ведь и за границей работали? — осторожно спросил майор.       — Сопровождение, — многословно ответил Валера, поэтому подключился я:       — В основном инженерное обеспечение и безопасность колонн. Проверка маршрутов, работа с дорогами, охрана.       Мне вдруг очень захотелось, чтобы они смотрели на нас не как на каких-то наёмников из страшилок, а как на обычных офицеров, просто с тяжёлой судьбой.       — А стреляли часто?       — Бывало.       Тогда Ерёмин спросил:       — Валерий Олегович, а медаль «За отвагу» вам уже в армии дали?       — В армии, — нехотя согласился Валера.       Ерёмин сразу оживился.       — За что, если не секрет?       Как же они любят этот вопрос. И ведь по глазам видел, как он ждал, что Валера расправит плечи и начнёт рассказывать историю героизма, мужества или хотя бы красивого поступка, но Валера — непробиваемый человек, конечно.       — Колонну не потеряли.       Это, к слову, была чистая правда. Половина боевых наград вручается за то, что не случилась катастрофа — не рванул склад, не положили роту, не сгорела техника, не потеряли людей на маршруте, но людям хочется красивых истории, и я взглядом дал понять, чтобы он побыстрее заканчивал этот цирк.       — «За отвагу» в Осетии дали, — сказал Валера, смирившись. — Мы тогда колонну выводили. Дорогу ночью подчистили, нашли фугас у серпантина. Если бы не нашли, там бы половину техники сложило.       Вспомнил, что Валера тогда не спал 2-е суток, потому что местные очень грамотно наставили сюрпризы на серпантине. Провод от управляемого фугаса нашли за минуты до прохода техники. Кедра, который, собственно, и нашёл провод, трясло почти сутки, но такие вещи никто не рассказывает.       — Второе «Мужество» уже позже было, — продолжил Валера. — В Ливии. Там нас накрыли нормально. Группу вывели. Ну и всё.       Вот об этом совсем не хотел вспоминать. Пока Белуга орал в рацию с разбитой мордой, а Кедр пытался одной рукой перетянуть артерию, Валеру грузили в кузов уже белым от кровопотери. Помню всё по минутам. Валера пролежал неделю с температурой под 40, но всё равно пытался командовать. В его пересказе всё звучало предельно буднично, так и так, работали, а я потерял лет 10 жизни, наверное.       — А остальные? — заинтересованно продолжал Ерёмин.       Наград у Валеры действительно было дохрена, и не только армейских, ещё и ведомственных, и иностранных из Африки и Ближнего Востока. Сам Валера относился к ним как к мусору. Коробка лежала под раковиной рядом с инструментами, один раз нашёл орден между отвёртками и батарейками.       — Да обычно всё, — сказал Валера и покосился на меня. — У Константина Алексеевича тоже награды есть.       Майор из штаба удивился:       — А у инженеров за такое тоже награждают?       Вот это вечное армейское отношение к инженерам как к обслуживающему персоналу всегда очень раздражало, но я промолчал. Однажды меня наградили за то, что за 20 минут до прохода колонны я психанул и приказал вскрыть кусок дороги, который выглядел подозрительно. Под дорогой лежало почти 20 килограммов тротила. Погиб один сапёр. И вот за это дали медаль. Очень странно потом держать её в руках.       К моему удивлению, история всем понравилась. Седой из управления потряс мою ладонь двумя руками и сказал:       — Вот на таких людях армия и держится.       — И как люди выдерживают такое? — спросил Ерёмин удивлённо.       — Никак, — ответил Валера. — Башкой едут.       Офицеры переглянулись, и Ерёмин осторожно усмехнулся:       — Скромничаете, товарищ капитан. Про вас легенды ходят.       Посмеялись вместе. Лучше быть для всех просто офицерами, пусть с тяжёлой службой, с командировками, с ранениями, но всё-таки нормальными государственными людьми. Если начать рассказывать всё как было, смотреть будут иначе — как на собак.       Когда вышли на улицу, Валера сразу закурил.       — Заебали? — спросил я.       — Ага, — он помолчал немного. — Как бабы.       — Ну ты это, взаимодействуй, — передразнил я Ерёмина и показал жест, о котором не буду писать, но Валеру это повеселило.       Пошли вдоль казармы, и тут нас снова окликнули. Обернулись и увидели 2-х срочников из Валериной роты. Даже не помню фамилии. Один высокий, худой, с огромными ушами, второй — круглолицый и ещё прыщавый.       — Что нужно? — спросил Валера.       Они сразу подтянулись.       — Товарищ капитан… а это правда, что вы в Африке служили?       Господи, подслушали. Я уже хотел припугнуть их, но Валера неожиданно спокойно кивнул.       — Был.       Ушастый осторожно спросил:       — А там правда жара под 50?       — Бывало.       — И… как?       — Хреново.       Солдаты заулыбались. Круглолицый потом перевёл взгляд на меня.       — Товарищ майор, а вам руку там?..       Он сразу осёкся, видимо, увидев лицо. Меня до сих пор переклинивает от таких вопросов, но не потому что больно или страшно, нет. Тогда я был слишком уставшим, чтобы орать, поэтому сказал:       — Нет. Оторвал в Пятёрочке.       Валера ухмыльнулся в кулак. Солдаты моментально покраснели.       — Виноваты, — сказал ушастый. — Просто про вас столько говорят…       — Пиздуйте на занятия, — наконец припугнул их Валера. — Пока легендой не стали.       Они испарились за считанные секунды, и Валера предложил пропустить по чашке чая.       Что ж, зря поднялся к нему. Несмотря на офицерский статус, комната у Валеры была почти казарменная. Раньше дома он вёл себя чуть спокойнее, а сейчас всё было разложено по местам, даже полотенца висели идеально ровно. Стало очень неуютно.       Я сел на кровать. Валера поставил чайник и начал машинально расстёгивать китель. Когда у него болит плечо, он сильнее разворачивает корпус вправо. Накрыло совершенно идиотской нежностью, я погладил его по спине. Валера тяжело вздохнул, хотел что-то сказать, но за дверью послышались торопливые шаги. Он развернулся и схватил меня за руку, чуть не вывернув её. Я чуть ли не взвыл, но всё равно он держал меня ещё несколько секунд, пока не понял, что идут не к нам.       Мудила, что я буду делать без второй руки, а?       В порыве наговорил всякое, даже не помню, что именно. Раньше Валера не вёл себя так, по крайней мере, со мной. Однажды в Сирии он чуть не свернул шею контрактнику, который ввалился ночью в комнату без стука, но мы жрали Феназепам горстями. Иногда мне кажется, что половину Сирии не помню нормально именно из-за таблеток. Когда 5-й час лежишь в контейнере и слушаешь вой генератора, выпьешь хоть ослиную мочу, чтобы хоть немного поспать.       Он даже не извинился.       Я иногда пытаюсь вспомнить, каким был до ЧВК, но не получается, будто Костя Вельяшев действительно остался в далёком прошлом. Иногда кажется, что Архитектор сожрал его целиком.       Погавкали немного и снова разошлись. Злые цепные собаки.       Запись из личного дневника       Соколова приставили ко мне сразу, как я получил капитана. Формально он стал моим замом, старшим лейтенантом, хотя был уже седым. Когда я впервые увидел его в части, подумал, что это какой-то прапорщик из стариков. Нет. Мой старлей. Потом узнал, что он поздно получил офицерство. До армии работал инженером в передающей части на атомке, а когда в 90-х всё рухнуло и закончились деньги, пошёл служить.       Соколова природа наградила настоящим инженерным умом. Он был спокойный, въедливый, страшно дотошный. Мог час стоять над схемой подрыва и ковыряться в какой-нибудь мелочи, пока все вокруг психуют. При этом он не был похож на военного: очки, старомодная причёская, куртка, всегда застёгнутая под горло, но его невольно слушались.       Соколов любил говорить:       — Костя, не торопись. Молодость это не простит.       Вообще Соколов стал первым человеком в армии, который начал относиться ко мне как к капитану, а не к молокососу. Помню, как мы однажды полночи сидели над схемой старого минного поля. После дождя всё размыло к чертям, карты не сходились. Я уже начал психовать, а он спокойно пил чай из железной кружки и говорил:       — Ничего. Найдём, — и ведь нашли же.       Очень многому у него научился. Например, не бегать первым. Молодые офицеры очень любят геройствовать, особенно умные молодые офицеры. Кажется, что если ты лично поведёшь состав, тебя сразу признают своим. Соколов мне тогда сказал:       — Хороший инженер не тот, кто сам полез, а тот, кто привёл своих домой в полном составе.       Запомнил на всю жизнь.       Он вообще относился ко мне как-то по-отцовски, что ли. Если не ел — заставлял есть, если не спал — приносил кофе, если начинал умничать — осаживал.       — Кость, — говорил он иногда, — ты очень умный парень, но это не делает тебя бессмертным.       И ведь был прав.       Когда я начал мотаться по мутным контрактам, Соколов сперва страшно ругался, даже дважды наорал на меня. Однажды мы сидели возле штаба после очередной командировки, и я сказал, что думаю целиком уходить в «компанию».       Он аж сигарету бросил.       — Ты охуел? — так и сказал.       — Там вертятся большие деньги, понимаешь?       — Да мне насрать на деньги.       — А мне не насрать.       Соколов долго молчал прежде, чем сказал:       — Ты не понимаешь, Кость. Такая жизнь сожрёт тебя.       Я, конечно, его не послушал. Я получал зарплату в долларах, у меня появился новый интересный друг, к тому же я работал, как мне казалось тогда, с профессионалами. Господи. Сейчас думаю — у меня вообще не было шансов.       У Соколова была нормальная жизнь, ну, насколько вообще можно назвать нормальной жизнь русского офицера начала 2000-х: жена, двое детей, небольшой частный дом на юге. Старшая дочь поступала куда-то на экономический, младший сын ещё учился в школе. Он постоянно про них рассказывал.       Помню, сидели зимой возле рембазы, курили. Он достал кнопочный телефон и показал фотографии сына.       — Смотри, робот собирает.       Там какой-то кривой пластиковый ужас на батарейках, а Соколов смотрел так, будто сын построил космический корабль.       Очень домашний был мужик. Даже странно вспоминать его потом в Африке среди всей этой грязи, крови и наёмников.       Потом у них начались проблемы с деньгами. Дочка слетела на платку, жена заболела, сыну какие-то зубы делали, и вот тогда я начал очень аккуратно давить. Я вёл себя как мудак. «Сокол, поехали на полгода. Там нужны нормальные инженеры. Ты таких денег здесь никогда не увидишь».       Он сперва даже слушать не хотел, потом начал узнавать детали, потом уже сидел со мной вечером на кухне и пил чай, пока я объяснял, как всё устроено в «компаниях».       Очень хорошо помню его лицо. Страшно усталое.       — Это ведь незаконно всё, Кость, — сказал он.       — Формально — нет.       — А неформально?       Я тогда соврал:       — Всё нормально будет. Я за тебя отвечаю.       Соколов был знаком с Валерой ещё с Бейрута, именно с той зачистки, где вынесли весь сектор. Тогда Соколов меня чуть не возненавидел. Очень многие думают, что после зачисток все просто расходятся как в кино, но нет, потом приезжают такие, как мы, и начинают считать, собирать, разминировать. Помню, Соколов стоял возле дороги и смотрел на женщину, убитую в дверях дома.       Он закрыл ей глаза и стал возмущаться:       — Как их земля носит?       Через несколько часов Валера подошёл к нам за картой сектора. Хоть и был весь в пыли и с порезанной физиономией, вёл себя как обычно, правда, автомат держал ближе. Соколов не посмотрел на него, пока отдавал карту, а Валера как на зло спросил:       — Инженер?       — Да.       — Нормально закрыли.       Соколов чуть сигарету не сломал от злости.       — «Нормально закрыли», — передразнил он Валеру, когда тот ушёл. — Кость, да они же поехавшие. Уроды.       После этого случая он терпеть не мог Валеру. Вообще Соколов считал контрактную полулегальную спецуху профессиональной деформацией в крайней степени, а меня тогда уже тянуло к Валере, поэтому я не хотел ничего слушать. Соколов это прекрасно понимал.       Однажды в Африке сидели ночью у техники. Валера ушёл к своим, а я долго смотрел ему вслед как идиот.       — Ты за ним пойдёшь, — сказал Соколов очень расстроенно.       Я аж завис.       — В смысле?       — В прямом. Он тебя когда-нибудь угробит.       Вот это я запомнил очень хорошо, потому что тогда страшно разозлился.       Соколов ушёл из всей этой мутной истории очень по-соколовски. К тому времени мы уже несколько лет мотались по командировкам. Думаешь — ещё один контракт, ещё месяц, ещё немного денег, а потом вдруг понимаешь, что прошло почти 4 года. Очень хорошо помню тот вечер. База стояла возле старого карьера. Жара спала, люди сидели возле контейнеров, кто-то жарил мясо на самодельной решётке из арматуры, а Соколов возился с генератором. Он вообще любил ковыряться в технике, когда нервничал.       Я подошёл, сел рядом на бетонный блок. Смотрю — он какой-то особенно уставший. Спрашиваю, что случилось, а он молчит.       — Сокол, ну что такое?       — Всё, Кость, последний выезд. Домой еду.       Помню, как накрыло паникой. Мне казалось, что такие люди будут рядом всегда.       Соколов усмехнулся.       — Не смотри так. Я старый уже.       — Тебе 55-ти нет.       — Мне внутри уже 155.       Потом рассказал про автомойку. Оказывается, он всё это время откладывал деньги, не пил почти, ничего не покупал себе, и вот вместе с каким-то двоюродным братом выкупил автомойку в Ств. Самую обычную, с боксами, с комнатой ожидания. Даже фотографии показал.       Я никак не мог понять, как после разминирования полей можно радоваться автомойке? Тем временем Соколов продолжал рассказывать, что там хороший поток и трасса рядом, и если всё пойдёт нормально, он оставит автомойку сыну.       Хоть он улыбался, я уточнил:       — И тебе правда этого хочется?       Соколов ответил очень спокойно:       — Мне хочется домой. Ты тоже заканчивай.       — Не могу.       — Можешь.       — Нет.       Он посмотрел на меня поверх очков.       — Это тебе только кажется.       Очень неприятный был разговор.       Перед отъездом Соколов даже попрощался с Валерой. Помню, стояли возле машины, Валера курил, Соколов застёгивал сумку так сосредоточенно, будто не видел ничего вокруг, а потом всё-таки протянул руку.       — Убьётся скоро.       Валера пожал её.       — Не убьётся.       После этого я больше не видел Соколова, только созванивались иногда. Он рассказывал про автомойку, про сына, про то, как выросли цены на химию, и каждый раз добавлял в конце:       — Кость. Завязывай уже.       А я всё не завязывал.       8 октября       Хренов снова пришёл после занятий, уже второй раз за неделю. Я сперва подумал, что он опять что-нибудь сломал или его снова повозили мордой по плацу, но нет — постучал уверенно, попросил разрешение войти, глядя в глаза, и сел за первую парту. И всё равно сутулился. Это уже не от неуверенности даже, а от привычки занимать поменьше места в мире.       Я тогда сидел над планом инженерного заграждения для занятий. Чертил сектора, думал, как проще объяснить работу с проходами через минное поле, а голова болела так, будто мне сдавливали череп тисками. Давление опять скачет. В П. вообще невозможно жить, особенно людям со старыми контузиями.       Пока я заканчивал, Хренов наступил себе на ногу и залез под стол, чтобы завязать шнурок. Господи, ну что за чучело.       — Чего хотел? — наконец спросил я.       — Я друга нашёл, — ответил он и посмотрел серьёзно, словно доложил о боевой задаче.       — Поздравляю. Медаль выдать? — съязвил я, но он не понял намека и заулыбался.       — Это Козлов, товарищ майор.       Я чуть не подавился чаем. Хренов и Козлов. Вот уж действительно неисповедимы пути человеческого унижения. Козлов, конечно, неподходящий вариант, очень самоуверенный и наглый парень, который при любой возможности сам будет шпынять Хренова, но я об этом, конечно, не стал говорить. Он должен понять сам.       — И как вы сошлись? — спросил я.       — Он сказал, что я нормально объясняю взрыватели, — ответил Хренов и рассказал, как Козлов начал таскать его в столовую, потом — курить за казармой, потом заступился пару раз, и добавил: — Он нормальный вообще-то.       Я натянул улыбку. Пусть так.       Вдруг поймал себя на очень неприятной мысли, что если бы мне было хотя бы лет на 5 поменьше, если бы у меня была рука, он, наверное, понравился бы мне. Очень. Именно такие мне всегда нравились: худые, нервные, немного потерянные, к тому же Хренов был из тех мальчиков, которые в 23 выглядят на 19.       Иногда сам удивляюсь, что приходит в голову. Отвернулся к окну и снова стал пить чай.       — Ну и хорошо, — сказал я. — Человеку нужен человек.       Хренов кивнул.       — Знаете, товарищ майор, Козлов сказал, что я… ну… не слабый. Думаю, он меня поднатаскает.       Понял, что ему мало говорили ласковых слов, если говорили когда-то. Есть люди, которые растут в любви, а есть те, кто растут вопреки нелюбви, и Хренов, скорее всего, принадлежит ко вторым.       — Ты никогда не был слабым, — сказал я. — Просто неуверенный в себе. Ничего, пройдёт. Ты способный парень.       Он расширил глаза. Господи, как же люди хотят, чтобы их хоть иногда хвалили.       — Товарищ майор, вы тогда упомянули… Вас тоже били?       Спасибо, Хренов, большое человеческое спасибо. Решил отшутиться:       — Меня? Хренов, меня пытались убить раз 70.       — Я не про это…       И ведь понял, сука, о чём спрашивает. Я старался особо не думать, но пауза всё равно получилась многозначительной.       — В школе — да. Потом перестали.       — Почему, не скажете?       — Потому что вырос.       Хренов нахмурился, будто я открыл ему военную тайну, потом тоже признался:       — Капитан говорит, я слишком много думаю.       Конечно, говорит. Валера вообще не любит людей, которые долго думают. Его идеальный солдат — это человек, который успевает подумать уже после выполнения приказа.       — А вы как думаете? — продолжал Хренов.       — Поменьше бойся людей, — сказал я.       Он опять замолчал. Сидел, теребил рукав формы.       — Извините, что отвлекаю вас постоянно. Вы не злитесь на меня за всю эту ерунду?       — С чего бы?       — Не знаю.       Зато я знал. А вдруг у меня был слишком пошлый взгляд?       — Иди уже, Хренов, — сказал я жёстче, чем хотел.       Он моментально вскочил, но перед уходом всё же улыбнулся.       — Спасибо, товарищ майор.       Чёртов Хренов. Больше не смог работать.       10 октября       Если честно, не могу ни о чём думать после разговора с Хреновым. Может, если написать словами, станет легче.       В 10 классе я занял 3 место по Всер. олимпиаде по физике. До сих пор помню этот момент: стою на сцене в актовом зале, директриса улыбается как ненормальная, учителя хлопают, а физичка шепчет мне на ухо:       — Костя, ты понимаешь, что это уровень МФТИ?       А вечером возле школы меня прижали к забору два дебила из параллели.       — Слышь, академик, — сказал один. — Ты чё такой умный?       И второй сразу:       — Да он педик просто.       Господи, как же они любили это слово. Тогда им называли всех подряд: и худого мальчика, и мальчика, который читает книги, и мальчика, который не дерётся, а особенного мальчика, который не стесняется решать задачки по физике у доски.       Я ведь всегда был дерзким. Не молчал и действительно умел отвечать, за это меня и скидывали вниз по лестнице. Школьная романтика, «лучшие годы», как говорил отец.       Вообще Петя был хорошим парнем, хоть и выглядел как гопник в своей кожанке и спортивных штанах. Занимался греблей, ездили вместе с ним на соревнования. Нравилось есть с ним шаверму и говорить про космос.       Не знаю, почему Петя вообще начал со мной общаться, может, потому что я давал списывать физику. Не то чтобы он меня защищал специально — нет, это было бы слишком унизительно для нас обоих, — но сам факт, что мы сидели вместе, ходили домой и курили за школой, уже создавал вокруг меня какую-то минимальную безопасность. Хотя обзываться не переставали: «О, спортсмен своего пса выгуливает. Смотри, а то он влюбится». Петя обычно отвечал матом, я — ещё хуже.       Нет, тогда я даже не думал, что мне могут нравятся мужчины. Мне и женщины не нравились.       Господи, как же бабушка меня любила. Она вообще считала меня гением. Показывала соседкам дипломы и постоянно повторяла:       — Костенька будет ракеты проектировать. У него голова светлая. Он у нас ленинградский мальчик.       Каждый раз, когда я выигрывал очередную олимпиаду, она плакала, а потом я шёл в школу, где какой-нибудь Козлов образца 1993 года рисовал на доске огромный хуй и подписывал «для Костика».       Жаль, что она умерла, когда мне было 18, через 2,5 года после старика, а отец умер только через 5.       Очень контрастное детство получилось.       И ведь самое смешное — такие, как Козлов, потом вырастают абсолютно нормальными людьми. Женятся, заводят детей, постят фотографии шашлыков, а ты продолжаешь помнить, как в 16 лет стоял в школьном туалете и отмывал чужой плевок с куртки.       Трогает ли это меня сейчас? Нет. Просто вспомнить нечего.       Да и поступление в МФТИ я тоже просрал. Хотел впечатлить отца.       12 октября       Вечером снова пошёл на плац, надоело смотреть на крюк. Даже мутить перестало. Не помню, когда ел в последний раз. Валера не пошёл со мной на обед — вызвали к начальству. У меня снова провалы в памяти?       Контрактников построили возле спортгородка. Они уже успели задолбаться за день, некоторые стояли ровно, но в большинстве откровенно плыли. Хренов держался где-то в середине строя рядом с Козловым. Козлов, конечно, выглядел довольным собой. Такие парни быстро понимают, как работает мужская стая.       Валера ходил перед строем молча. Вот это как раз хуже всего — когда молчит, значит, уже решил, что с тобой делать.       — Разбиться по парам, — сказал он спокойно. — Работать без геройства.       Козлов ухмыльнулся и проорал:       — Товарищ капитан, сейчас так уже не учат. Сейчас всё по-другому работает.       Солдаты всколыхнулись и уставились на Валеру в упор. Тот не изменился в лице и медленно подошёл к Козлову.       — Да?       — Ну… сейчас уже не 90-е, — продолжил улыбаться он. — Техника. Тактика новая. А это всё старое уже.       Нет, и всё же это была не наглость, а идиотский апломб человека, который посмотрел пару роликов в интернете и пострелял на полигоне. Думал, что сможет выехать за счёт харизмы, но здесь всё устроено иначе, чем в школе.       Валера несколько секунд смотрел на него стеклянными глазами, потом очень спокойно сказал:       — Вышел из строя.       Козлов вышел. Даже ухмылялся ещё.       — Нападай.       — Чего?       — Положи меня. Давай.       По строю прошёл нервный смешок. Хренов сразу побледнел. Козлов сперва вообще не понял, видимо, ожидал очередную лекцию или трёхэтажный мат.       — Товарищ капитан, это…       — Ты же знаешь, как правильно. Ну так покажи.       Голос у Валеры был ровный до жути.       Козлов двинулся первым и довольно грамотно — попытался пройти в корпус и одновременно схватить руку. Нормально для спортивного мальчика, только Валера даже не стал напрягаться. Я вообще не понял, как он это сделал. Просто в одну секунду Козлов стоял, а в следующую уже лежал мордой в асфальт с вывернутой рукой. Причём лёг очень тихо.       Валера держал его локоть так, что ещё миллиметр, и сустав ушёл бы наружу.       — Это новая тактика? — спросил он всё так же спокойно.       Козлов задёргался, и Валера нажал чуть сильнее. Увидел, как у Козлова выступают слёзы на глазах.       — Я спрашиваю: это новая тактика? — продолжал Валера.       — Нет.       — А где твоя техника?       Нажал сильнее. Да… Мальчишки боялись пошевелиться. Интересно, теперь кто-нибудь посмеет подрывать его авторитет?       Валера отпустил Козлова так резко, что тот свалился всем телом на асфальт. Незамедлительно последовал приказ:       — Встал.       Тот поднялся уже белым как мел.       — Слушай сюда внимательно, — продолжил Валера тем же голосом. — Когда тебе кажется, что старые методы не работают, это значит, что ты никогда не видел, как они работают.       Козлов, кажется, ничего не понимал, ошарашено хлопая глазами.       — Ещё вопросы есть?       — Никак нет.       — 5 кругов вокруг плаца.       Козлов побежал, а Валера повернулся к остальным. Тогда же увидел, что сустав снова начал выходить из пазухи. Другой бы уже лежал на обезболе, а этот продолжает гонять солдат как ни в чём не бывало. Иногда мне кажется, что Валера вообще не воспринимает себя как живого человека.       После построения я дождался его возле лестницы. Он сразу закурил.       — Всё нормально? — спросил я.       — Ага.       Голос был очень уставший.       — Плечо?       — Да хрустнуло.       — Вправить надо?       — Потом.       Да, профессиональный военный в 40 лет уже считается стариком, особенно в спецназе. Плечо рассыпается, поджелудочная убита, как и колени, и позвоночник, и это только то, что Валера успел проверить. Если бы не я, его бы всё равно вежливо попросили перевестись в штаб, а Валера не выдержал бы такого унижения. В каком-то роде я его спас, наверное.       — Ты Козлова зря так, — сказал я.       Он медленно повернул голову.       — Чего?       — Говорю, зря так.       Валера неотрывно следил за мной. Господи, как же он не любит, когда ему указывают.       — Нормально всё было.       — Нет, не нормально. Ты сейчас не в горах и не в Африке. Это учебка, Валер.       — И чё?       — И то. Они завтра не пойдут штурмовать кишлак.       Он зло усмехнулся.       — А надо как? По головке гладить?       — Иногда — да.       Понял, что задел. Валера выкинул окурок и сразу полез за следующей сигаретой. У него всегда так — чем хуже настроение, тем быстрее курит.       — Пиздец, — сказал он тихо. — Уже ты меня учишь, как с людьми работать.       — Не надо забывать, где находишься.       Он резко повернулся ко мне.       — Они тупые.       — Они дети.       — На войне всем похуй, дети они или нет.       Вот тут я почувствовал, как внутри закипает ярость. Он и правда говорит как человек, который до сих пор живёт в 2000-х.       — А здесь не война. Может, они вообще никогда не пойдут на войну.       Валера посмотрел очень холодно.       — Пока.       Ненавижу эту фронтовую обречённость.       — Ты вообще слышишь себя? — не выдержал я.       — А ты?       — Валер, тебе почти 40. Если будешь продолжать так себя вести, тебя спишут в штаб, ну или хватит инфаркт.       Он аж дёрнулся.       — Спасибо, блядь.       — Не начинай.       — Нет, давай продолжим. Очень интересно. Может, расскажешь, какой я старый?       Вот теперь обиделся, почти как ребёнок.       — Господи, да при чём тут это вообще, — начал отступать я.       — Ты как со мной говоришь?       — Ты себя добьёшь.       Он шагнул ближе и толкнул рукой в грудь.       — А тебя это ебать не должно.       Ну, пусть позлится. Куда он теперь денется? Развернулся и ушёл. Очень взрослое решение. Блестящее просто.       В комнате было холодно. Батареи опять еле тёплые. Сел на койку. Потом встал. Потом опять сел. Не помню, куда дел телефон. Или помню? Господи.       Память начала работать через раз. Замечаю это всё чаще. Иногда теряю минут 10. Иногда не могу вспомнить, ел ли вообще сегодня.       Крюк висел на потолке, как и всегда. Смотрел на него долго. Раньше мутило, сейчас — почти нет. Наверное, я привыкаю к новой дозе.       Снял куртку и вдруг понял, что не могу нормально вдохнуть. Казалось, что грудную клетку стянули ремнями. Сначала даже не испугался, а вот когда поплыло перед глазами, вот только тогда накатил настоящий страх.       Начали трястись руки. Хорошо, что хоть одна.       Сел обратно на койку и упёрся локтем в колени, пытаясь дышать медленно.       Не помогает.       Вообще ничего не помогает.       Не перечитывать запись.       Запись из личного дневника       У всех почему-то складывается ощущение, что позывной — это обязательно что-то героическое. «Тайфун», «Волк», «Шторм» — но так обычно называют себя школьники после просмотра «Рембо». На деле нормальные позывные появляются либо из солдафонской шутки, либо после очень неприятной истории.       С Валерой всё было очевидно. Пёс и Пёс. Даже объяснять ничего не нужно, а вот мой позывной выбирали долго.       Сперва хотели назвать «Профессором», потому что инженер, вечно что-то чертил, «был душным», заставлял соблюдать инструкции и работать по протоколу, но тогда я был ещё 30-летним капитаном и от слова «Профессор» меня воротило. Сразу представлялся какой-нибудь старый мудак из университета.       Потом Белуга предложил «Глист». До сих пор помню, как на первом выезде в Африке меня вывернуло прямо возле БТР после того, как местные показали грузовик с трупами. Не от самих трупов даже — к тому моменту я уже всякое видел, — а от запаха. Жара была под 50, всех раздуло, мухи, кровь… Господи. Меня тогда рвало так, что чуть лёгкие не выплюнул.       Белуга посмотрел и сказал:       — Не, ну точно Глист.       В итоге закрепилось другое, сперва как подкол — «Архитектор». К тому времени я всё чаще освобождал себя от полевой работы и рисовал схемы, маршруты, проходы, сектора обстрела, минные поля. Мне это очень нравилось.       — Сейчас товарищ капитан нам тут перепланировку организует, и пойдём, — любил говорить Валера перед штурмами.       Прижилось после одной операции в Ливии, когда мои буквально по кирпичам разобрали старую фабрику и нашли, где заложили фугасы. После этого даже чужие группы начали спрашивать, мол, а где Архитектор?       Конечно, тоже смешно.       А вообще позывной полезен хотя бы для того, чтобы быстро найти одного Андрюху из 10 в колонне. Ещё к позывным не привязываешься. Иногда казалось, что настоящие люди остались дома.       У Валериной группы позывные были очень хорошие, живые.       У Белуги была фамилия Белугин, как ни странно, он и сам напоминал белугу из-за огромной физиономии. Болтал без умолку, шутил, был очень выносливым, а ещё жрал в любой ситуации. Один раз в Судане нас накрыло миномётами, а Белуга лежал за бетонным блоком и спокойно доедал тушёнку, потому что она начала вонять.       Был Рысь, очень неприятный человек. То ли якут, то ли из малых народностей, придерживался мутных тибетских практик. Ни разу за столько лет на стольких операциях не изменился в лице. Бывший снайпер. Ходил очень бесшумно, несколько раз чуть не ударил его с перепугу.       Помню, стою ночью возле техники, курю, оборачиваюсь — он уже рядом.       — Ты чего крадёшься, блядь?       А он спокойно:       — Если ты меня услышал, значит, хуёво работаю.       Очень не любил людей, особенно местных, да и вообще практически не говорил, но при этом работал идеально. Валера доверял ему абсолютно, а Валера вообще мало кому доверяет.       Был Кедр. Вот Кедр — уже классический спецназовский психопат. Не брился, вонял, его невозможно было представить в гражданской одежде. Позывной получил после Чечни. Двое суток просидел на кедре возле дороги, наблюдая за маршрутом. Когда его наконец сняли, он первым делом попросил курить. Очень любил ножи и даже разговаривал с ними, пока точил. От таких людей я привык держаться подальше.       Ещё был Филин — радист и совершенно удивительный мужик. По виду напоминал провинциального учителя, только чуть подкаченного, но связь держал как бог. Угощал меня чаем с травками. Говорил, помогает прочистить печень. Ещё он так художественно матерился, что хотелось записывать.       Ещё был Кнут. Вот Кнут был по-настоящему страшным человеком. У него был мёртвый взгляд. Про него ходили такие истории, что половину, наверное, придумали, но проверять не хотелось.       При этом группа у Валеры работала очень чётко, потому что Пёс умел держать людей. Мои инженеры были совсем другими. Когда я только пришёл в ЧВК, у меня вообще не было «своих». Инженеров постоянно тасовали между группами, потом постепенно появился костяк.       Винт. Десять лет проработал на тракторном заводе, добрейший души человек и, как несложно понять по позывному, органично вписывался в любую компанию. Очень ласково разговаривал с боеприпасами, особенно при разминировании. Видимо, всё-таки боялся умереть и хоть как-то пытался замолить грехи, пусть даже перед железом. Родилась двойня. Умер.       Был Муха. На лицо вечный подросток, маленький и очень суетливый. Мог пролезть куда угодно, его даже Валера уважал за работу с самоделками. Играл на баяне, а это очень хорошее умение в нашей работе. Тоже умер.       Ещё Док, хотя никаким доктором он не был, просто однажды совершенно спокойно зашил человеку бедро прямо в кузове грузовика. Очень логично мыслил, был всегда на подхвате по схемам. Интересно, он всё ещё служит?       Сокол. Очень его любил. Приглашал погостить после увольнительной, но я так и не смог решиться. О чём мне говорить с его детьми? Они уже выросли.       Вообще у инженеров позывные обычно менее пафосные, без культа зверя, силы и прочего мужицкого дрочева, уж прости меня, дорогой товарищ майор, за эпитет. Помню, Валера как-то поздоровался:       — Здравия желаю, бригада ЖКХ.       И ведь не поспоришь!       Через несколько лет действительно забываешь настоящие фамилии.       14 октября       Снова повысил дозу. Даже удалось поспать. 0,12 мг Ксанакса сверху, надо же. Надеюсь, ничего страшного не случится.       Сегодня все роты увели на политзанятия, а мне удалось соскочить. Весь день прогулял по С., залез в лесок у КАДа. Здесь очень хорошие чистые леса и есть грибы. Я люблю нашу природу, люблю берёзы и мох, и болотца, и как пахнет листвой. Увидел много белок и какую-то грустную бездомную собаку. Пожалел, что не взял с собой колбасу.       Вообще С. очень сильно изменилось со времён моего детства, из знакомого остался разве что рынок. Ходили здесь с бабушкой, пока старик навещал друзей — в С. со времён Второй Мировой находится часть. Побродил между рядов, вспоминая, как стоял на картонке и мерил штаны, потом выпил кваса из бочки. Хорошо. Старался поменьше смотреть на людей, хотя оделся так, что никто не догадался бы, что у меня нет руки.       После вечернего построения ещё долго не шёл в общежитие. Культя ныла, колено тянуло — одним словом, не хотел снова словить паническую атаку. Стоял не в курилке, где свет и люди, а возле бетонной стены, где обычно складируют пустые коробки из-под пайков. Курить мне не хотелось, просто хотелось побыть одному.       Опять полез смотреть фотографии с митингов в телефоне. Сам не знаю зачем. Наверное, чтобы убедиться, что люди действительно умеют верить во что-то. На одном видео омоновец бил пацана дубинкой. Совсем ребёнок…       Из-за угла послышались голоса. Сразу узнал Козлова. У него такой типичный хамоватый голос молодого мужика. Они завалились в курилку толпой, человек 5. Смеялись, толкались, начали раздавать сигареты. Меня не заметили.       — Да я тебе говорю, — сказал Козлов, — он ебанутый просто.       — Капитан? — уточнил кто-то.       — Ну а кто ещё.       Очень захотелось выйти и ударить его головой о стену. Даже спокойно это представил, без злости почти.       — Он же реально больной, — продолжал Козлов. — Ты глаза его видел? Он смотрит как маньяк.       — Он из ЧВК, — сказал другой голос уже тише. — Мне прапор сказал.       — Да там все отбитые, — уверенно сказал другой. — Они людей за деньги валят.       — А второй который? Без руки.       — Тоже оттуда. Он вообще криповый.       Чуть не рассмеялся в голос. Криповый, ладно.       — Да пиздят они всё, — снова подал голос Козлов. — Эти старые просто любят из себя терминаторов строить.       Простите, но почему старый? Мне всего 36 лет. Хотя, в их возрасте я даже не думал, что мне когда-то будет 36.       — А мне старшина рассказал, что он не просто в ЧВК был, — послышался другой голос. — Они там чуть ли не с самого начала.       — Да не.       — Не, серьёзно. Типа у него группа своя была. Их куда-то в Африку кидали.       — Да все они говорят про Африку.       — А ты его руки видел?       Повисла пауза.       — Не, ну реально… — уже тише сказал кто-то другой. — У него ж всё тело в шрамах.       — А мне ещё сказали, — продолжал голос, — что он офицера чуть не зарезал.       Тут сразу оживились все.       — За что?       — Да хер знает. Типа тот борзый был.       — Не-е-е…       — Не, серьёзно, — продолжал Козлов, — сейчас всё по-другому уже. Связь, техника. А эти всё про ножи свои.       — Ну тебя же он уложил.       Тут в курилке заржали. Козлов сразу озлобился:       — Да я не ожидал просто.       — Ага.       — Да пошёл ты.       Кто-то начал рассказывать, что слышал от контрактника, будто Валера воевал ещё в Чечне.       — Прикинь. Он тогда, наверное, младше нас был.       — Да они там все психами стали.       — Ну а ты бы не стал?       Повисла пауза. Вот это уже был хороший вопрос. И вовсе начало казаться, что они одновременно ненавидят Валеру и тянутся к нему. Это вообще типичная военная история.       — А Хренов вообще на него дрочит, — вдруг сказал кто-то.       Опять смех.       — Не, ну реально, — продолжил голос, — он после построения стоял и смотрел на него как собака.       — Да пошёл ты, — огрызнулся Хренов.       Он слишком многое им позволяет. Ладно.       В этот момент Козлов вдруг сказал:       — Не, я бы в такую ЧВК не пошёл.       — Зассышь?       — Да не в этом дело. Мне брат рассказывал, что там вообще беспредел. Типа если кого ранят, они пленных потом режут.       — Ага. И бабки.       — Зато без руки вернёшься.       Все опять заржали, и вдруг кто-то тихо проронил:       — А по мне капитан нормальный.       — Ты конченный?       — Не, серьёзно. Он хоть не строит из себя непойми что. Надо понять, как его уломать.       Вот придурки.       Если честно, надоело слушать этот бред. Убрал телефон в карман и наконец вышел из-за стены. Они замолчали мгновенно, а Козлов аж побледнел. Даже Хренов, стоявший чуть позади, посмотрел широко распахнутыми глазами.       Какие же они всё-таки дети.       — Добрый вечер, товарищи контрактники, — сказал я спокойно.       Тишина стояла такая, что слышно было, как капает вода с козырька.       — Курим?       — Так точно, товарищ майор.       Я посмотрел на Козлова. Тот подтянулся, как будто приготовился к удару, но бить его не хотелось. Очень устал.       — Козлов.       — Я.       — Про ЧВК интересно слушать?       Козлов сглотнул.       — Никак нет, товарищ майор.       — Да нет, почему. Я понимаю. Молодые же. Романтика.       Я говорил очень тихо, от этого они, кажется, пугались ещё сильнее.       — Значит, режем пленных? Интересно.       Никто не ответил. Хренов вообще перестал дышать, и лишь курносый начал осторожно прощупывать:       — Товарищ майор, вы давно здесь?..       — Да расслабьтесь вы.       Самое смешное — после этих слов они напряглись ещё сильнее.       — На войне мало романтики. В основном там грязь, страх и дизентерия.       — А ЧВК? — не выдержал кто-то.       — А что ЧВК?       — Ну… там правда всё так жёстко?       Вдруг очень ясно вспомнил Судан. Сладковатый запах разлагающегося мяса. У одного местного мальчика не было нижней челюсти.       — Там просто нет людей, которые будут вас жалеть, — ответил я. — Вот и всё.       Тишина.       — А капитан? — вдруг спросил Козлов очень осторожно. — Он правда…       Запнулся. Боялся всё-таки.       — Какой?       — Ну… такой.       «Такой». Да, Валера действительно такой.       — Капитан Оленников, — вместо этого ответил я, — один из лучших офицеров, которых вы вообще встретите в жизни. Но есть нюанс. Он воспринимает всерьёз каждого, а солдаты обычно оказываются гораздо слабее, чем хотят казаться. Советую вам поменьше играть в войнушку.       Я оттолкнулся от стены. Колено неприятно стрельнуло.       — Ладно. Курите дальше, — сказал я, понадеявшись, что они ничего не заметили. — Козлов, не пытайся специально выводить капитана. Это не соревнование.       — Так точно.       — Правда. Не надо.       Он кивнул уже без ухмылки.       Пошёл обратно через плац. Стало как будто легче. Всё же иногда достаточно просто поговорить, даже если говоришь всякую мрачную херню 20-летним контрактникам.       19 октября       Меня внезапно поставили вести два внеплановых занятия (одно у Валериной роты). Преподаватель по инженерной разведке слёг с температурой, а начальству, конечно, было глубоко насрать, кто заменит. Жаль, что этот предмет был занят, когда я устраивался. Взрыватели не настолько меня интересуют.       Голова ватная уже несколько дней подряд, зато с памятью всё вроде бы нормализовалось — прочитал во вкладыше про эту побочку. И всё равно Ксанакс действует странно. Эмоции отключены, но тревога грызёт.       Пока шёл в класс, начал считать шаги, чтобы убедиться, что могу соображать через час после дополнительных 0,12 мг. 27 до лестницы, 15 по коридору, ещё 12 до двери. Нормально.       Я что, похож на идиота, который будет вести инженерную разведку по учебнику? Для этого есть старый преподаватель. Пусть немного поиграют в войнушку.       В классе уже сидела Валерина рота. Козлов сразу развалился на последней парте как хозяин жизни, Хренов же прилежно сидел за первой и гладил ладонью страницы. Господи.       Я молча прошёл к доске и начал рисовать схему местности. Если честно, рисую я отвратительно. Всегда рисовал отвратительно, но это неважно, главное, чтобы каждый тупица смог отличить один рельеф от другого. На доске постепенно появились лесополоса, просёлочная дорога, заболоченный участок и две высоты, потом дренажный канал и условный мост.       Мерзко скрипнул мелом, чтобы привлечь внимание.       — Значит так, — сказал я, оглядев каждого. — Ваша группа ведёт колонну снабжения. Два «Урала», БТР и санитарка. Район условно серый. Предположительно работала ДРГ. Два дня назад — подрыв. Связи с блокпостом нет.       Шум сразу стих. Даже Козлов перестал ухмыляться, потому что это уже не «строевая херня», это интересно. Позвал бы ещё к рядовым сержантов и лейтенантов, пусть тоже поучатся.       Я указал мелом на схему.       — Вот здесь дорога. Вот посадка. Здесь старый дренажный канал. Ваши действия?       Козлов поднял руку первым. Конечно, после истории на плацу его теперь распирает желанием покрасоваться.       — Давай.       Он вышел уверенно, взял мел и сказал:       — Колонну увести через лесополосу.       — Зачем?       — Ну… чтобы на дороге не подорваться.       Я кивнул.       — Хорошо. Где пойдут машины?       Он показал на лес. Ага, вот тут и начинается разница между компьютерной войной и реальной. Лес — это не зелёное пятно на карте, это влажность грунта, просадка, угол въезда, ширина между деревьями, вероятность бокового фугаса и ещё примерно тысяча вещей, о которых городской мальчик обычно не думает.       — Отлично, — сказал я. — Первый «Урал» вязнет вот здесь.       Поставил крест.       — БТР уходит правее. Ловит нажимной фугас. Минус мехвод. Колонна встаёт. ДРГ начинает работать с посадки. Дальше?       Козлов замолчал. Солдаты за партами зашевелилась. Ага, начали думать, а это хорошо.       — Следующий.       Теперь вышел Хренов. Сутулился даже возле доски, но в глазах уже не было страха.       — Я бы сначала пустил разведку вдоль дренажного канала, — сказал он осторожно. — Там удобно закладывать проводные.       Молодец. Почему?       — Потому что мягкий грунт. Следы проще скрыть.       — Дальше.       — И если ДРГ работала недавно, они могли оставить вторую закладку уже на сапёров.       Ну вот, умеет же производить хорошее впечатление.       — Делаешь успехи, — сказал я.       Хренов радостно расправил плечи. Как же людям иногда мало надо для счастья.       Потом начался уже нормальный разбор. Я заставлял их считать сектора поражения, оценивать вероятность радиоуправляемого подрыва, выбирать место для отвода техники. Отдельно объяснял, почему санитарку нельзя ставить в середину колонны. Потом рисовал типовые закладки: ТМ-62, связки из 152-мм снарядов, нажимные, растяжки, показал, где обычно ставят вторую мину. Они слушали очень внимательно.       Незаметно для себя начал оценивать, кто из них выживет, а кто — нет. Хренов, возможно, продержался бы дольше остальных. Мерзость. Я ведь правда хочу быть нормальным человеком, думать про грибы, про лес, жарить шашлык в конце концов.       Когда начал объяснять проходы через минное поле, заметил, как дрожит рука. Сжал мел крепче. Нормально. Никто не заметил.       Когда контрактники покинули кабинет, вошёл Валера. На щеке тянулись тонкие красные порезы от лезвия. Один возле подбородка снова раскрылся и чуть кровил. Он, кажется, вообще не замечает таких вещей.       Валера поставил на стол пачку сигарет и только потом посмотрел на меня. Пластырь даже не взял.       — Ну? — спросил я.       — Чё «ну».       — Обижаешься?       Он хмыкнул и перевёл взгляд на доску.       — Они хоть слушали?       — Слушали.       — Козлов выпендривался?       — Не особо.       — Ты хорошо преподаешь, — сказал Валера тише. — Особенно как ты про проходы объяснял. Про вторичное минирование. Пойдём пожрём, а то опять свалишь куда-нибудь.       Это уже был почти мир. Валера всё ещё обижался, я слишком хорошо его знаю, поэтому пошли в столовую вместе. Обед уже заканчивался. Взяли какую-то мерзкую перловку с мясом и сели подальше от остальных. Ели молча и быстро, периодически поглядывая друг на друга, пока в столовую не завалился Белкин. Сразу увидел нас и направился к столу.       — У нас весело будет, — сказал он, сев рядом.       Я заинтересованно кивнул, и Белкин огляделся по сторонам. Вот это уже было плохим знаком.       — Хочу предупредить вас, — шепнул он. — Сегодня замполит собирал подполковников. Сверху пришли новые указания. Политическая устойчивость личного состава.       Господи. Началось.       — Короче, — продолжил Белкин, — будут закручивать гайки. Проверки соцсетей. Разговоры с контрактниками. Особое внимание — офицерам с «нестабильными взглядами».       — Это что значит? — спросил я.       — А хер его знает. Подозреваешься, если не орёшь про величие государства каждые 5 минут. Думаю, вы тоже попадаете под эту категорию.       Валера с ухмылкой наблюдал за нами.       — И ещё, — продолжил Белкин, — замполит требует сообщать наверх про разговоры о политике. Особенно среди контрактников.       — Доносительство официально узаконили, значит, — сказал я.       — Ну а ты как думал. Уже сегодня двое друг на друга написали.       — Кто? — спросил Валера.       — Да неважно. Один ляпнул в курилке, что пенсии маленькие, второй побежал стучать.       Господи. Сейчас 2013 или 1930?       — Самое смешное, — продолжил Белкин, — половина начальства теперь сама друг друга боится. Все понимают, что любой разговор могут утащить наверх.       — А ты что хотел? — спросил Валера.       Белкин посмотрел на него устало.       — Ничего-ничего. Но мне потом решать, чей гипертонический криз купировать.       Валера усмехнулся снова и вышел покурить. Белкин проводил его взглядом до двери, дождался, пока она закроется, и только потом снова наклонился ко мне.       — Константин, скажи, пожалуйста, только честно. Твоему другу можно доверять?       Я даже перестал жевать.       — Ты сейчас серьёзно?       — Более чем. Не хочу играть в шпионов.       Я медленно положил вилку на поднос. Начинается. Всё всегда начинается с непринуждённых разговоров между своими. Белкин ещё дважды спросил полунамёками, на что я ответил:       — Если доверяешь мне, можно доверять и ему.       Конечно, я не идиот, конечно, я понимал, что он прощупывает нашу политическую позицию, но лишь вежливо улыбался. Пошли они все, мудаки.       — Лёша, я ни за что тебя не сдам, — сказал я напоследок, приложив руку к груди. — Честное пионерское. Можешь болтать при мне всё, что захочешь. Меня в принципе не интересует политика. Извини, пора идти на занятия.       — Сейчас это тоже политическая позиция, — подметил он.       Валера ждал меня у входа в столовую. Сразу последовал вопрос:       — Чё спрашивал?       Конечно, Валера всё понял. Иногда мне кажется, что внутрь него вшит детектор лжи.       — Да так. Про обстановку.       Валера выпустил дым через нос.       — Про меня?       — Немного.       — И чё?       — Ничего. Интересно, зачем ему?       Валера смотрел несколько секунд прямо перед собой, потом вдруг тихо усмехнулся.       — Не хочет есть из одной миски с жополизами. Да пошли они нахуй.       И вот именно из-за таких фраз мне временами хочется его придушить. Кажется, он совсем не понимает, что люди вроде нас первыми попадают под раздачу.       Понять, что хочет Белкин.       21 октября       Поднял дозировку Ксанакса ещё на 0,06 мг. Понимаю, что бессмысленно. Толерантность рецепторов растёт быстрее, чем я успеваю себя травить. Бензодиазепины работают по очень простой схеме: сначала гасят тревогу, потом гасят вообще всё, включая способность организма понимать, жив ты или нет. Теоретически мне уже должно быть спокойней, но почему трясет даже во сне?       Сегодня опять вырвало после завтрака. Съел две ложки каши, кусок яйца и чай. Всё вышло через 10 минут. Самое смешное, я понимаю механизм. Мозг воспринимает окружающую среду как опасную, поэтому симпатическая нервная система не отключается, а это значит: 1) кортизол, 2) адреналин. ЖКТ в такой ситуации выключается первым. Переваривание еды — не приоритет для животного, которое готовится умереть. Только проблема в том, что я не в Сирии, а в ебучем С., где можно максимум получить папкой по голове.       Сегодня не смог нормально вести занятия. Стоял возле доски и вдруг увидел бетонный блокпост под Алеппо. Даже запах вспомнил. У одного сирийца кишки висели из живота как кабели. Он ещё пытался разговаривать. Я снова услышал тот свист. Миномётный. Точно, ведь у 120-мм тяжелее ход, а РПГ вообще не перепутаешь ни с чем.       Я замолчал посреди предложения. Контрактники сидели и удивлённо смотрели на меня. Кто-то спросил, в порядке ли я.       Какой же стыд. Пришлось сделать вид, что задумался. Не знаю, как продолжил занятие, даже шутил что-то.       Работа с взрывателями хороша тем, что её можно объяснить с точки зрения математики. Есть вероятность поражения, есть угол сектора, есть давление на взрыватель, есть коэффициент ошибки сапёра. Всю работу можно разбить на чёткую последовательность действий. Проблема в том, что это нихрена не спасает. Если инженер знает, как не допустить взрыв, это не значит, что ему не оторвёт руку.       Иногда мне кажется, что главная статистическая ошибка произошла ещё тогда, под Пальмирой. Я просто не должен был выжить. Очень многие процессы сейчас выглядят как попытка системы исправить эту ошибку задним числом. Организм упорно пытается вернуть вероятность к нормальному распределению, потому что мой старлей умер, младший лейтенант умер, два сержанта — тоже, а я продолжаю жрать Ксанакс в Ленобл. и проверять тетради контрактников.       Вечером сидел возле умывальников и долго смотрел на лампу дневного света. Такие лампы всегда гудят одинаково. И в школах. И в больницах. И в штабах.       25 октября       Агрессия повышает когнитивные способности. Это не шутка. Когда организм переходит в режим подавления угрозы, мозг начинает быстрее анализировать слабые места объекта.       Проснулся до будильника от собственного сердцебиения. Ксанакс замедлил мысли, но тревогу не убрал. Лежал и смотрел на крюк. Не знаю, что от него хочу, чтобы он сам предоставил мне петлю и мыло?       Погода дерьмовая, конечно.       Пока шёл до штаба, начался дождь, и я весь вымок. От погоды солдатам тоже снесло крышу. Особенно плохо дела обстояли в Валериной роте. Козлов сидел на последней парте и шептал что-то лопоухому через проход. Если объективно, ничего особенного, просто меряются наглостью, но в какой-то момент я поймал его взгляд.       Усмехался. Надо мной. Конечно. Безрукий майор с дёргающимся глазом — охуенно смешно.       Я продолжал вести занятие ещё минуты 2. Даже успел объяснить что-то про нажимные взрыватели, пока Козлов снова не усмехнулся. Я понял, что сейчас сделаю ему очень больно.       — Козлов, — сказал я. — Встал.       Аудитория сразу вымерла. Козлов поднялся медленно, ещё не понимая, что происходит.       — Повтори, что я сейчас сказал про МУВ-2.       Он начал отвечать. Нормально отвечать, кстати. Парень не тупой. Я дал ему договорить, потом спросил:       — А чего улыбаешься тогда?       Он сразу напрягся.       — Никак нет, товарищ майор.       — Я спросил: чего улыбаешься?       Он молчал, и я понял, куда нужно давить. Типичный молодой самец. Вся его самооценка строится вокруг ощущении собственной силы, уверенности и статуса среди других молодых самцов.       Значит, туда и будем бить.       — Тебе весело на занятиях? — спросил я.       — Никак нет.       — А чего краснеешь тогда?       Козлов начал отвечать что-то про дисциплину, но я уже не слушал. Я медленно подошёл к нему, как на допросе.       — Сколько тебе лет?       Он растерялся.       — 24.       — 24, — повторил я. — Взрослый уже. Контрактник, а ведёшь себя как школьница на задней парте. Или ты думал, я не замечу?       Он молчал.       — Думаешь, можно строить из себя альфу, а другие не увидят, что ты трясёшься при одной мысли о службе?       Вот тут у него дёрнулась челюсть.       — Товарищ майор…       — Молчать.       Очень тихо сказал, и он реально замолчал мгновенно.       — Самое интересное, Козлов, что такие, как ты, на фронте ломаются первыми. Громче всех смеются, а потом первые начинают плакать, когда рядом кого-то разрывает.       Я увидел, как с лица спадает самоуверенность, но мне было мало, я хотел сделать так, чтобы он лежал ночью и вспоминал этот разговор. Вовремя осёкся.       Надо же, и это я гавкнул на Валеру?       Отошёл к доске и только потом сказал:       — Сел.       Козлов рухнул за парту. Остаток занятия никто не посмел даже пошевелиться.       После того, как поужинал с Валерой, накатил стыд. Я ведь прекрасно понимал, что делал, вот в чём проблема. Не «потерял контроль», нет, наоборот — контроль был абсолютный. В какой-то момент понял, что не смогу уснуть, пока не поговорю с ним.       Нашёл Козлова уже возле сушилки, где контрактники обычно курят перед отбоем. Он стоял один возле окна, держал в руках стаканчик кофе из автомата. Когда увидел меня — моментально напрягся.       Господи, вот это лицо я не могу забыть. Как у собаки, которую уже били раньше.       — Козлов, — сказал я.       Он подтянулся.       — Товарищ майор.       Несколько секунд вообще не понимал, как начать разговор. Что что тут скажешь? «Извини, у меня посттравматическое расстройство, я решил самоутвердиться за твой счёт»?       В итоге сказал честно:       — Я перегнул сегодня.       Он медленно моргнул.       — Никак нет, товарищ майор.       — Да нет. Именно перегнул.       Козлов стоял абсолютно потерянный. Я понял ещё одну неприятную вещь: он боялся сказать что-то неправильное даже больше, чем днём, потому что не понимал, что от меня ждать.       — Слушай, — сказал я тише, чтобы вдруг не услышал кто-то другой. — Ты не сделал ничего такого. Понял?       Он медленно кивнул.       — Я просто… — вот тут впервые за весь разговор у меня дрогнул голос. — Короче. Не бери в голову.       Очень тупая фраза, но ничего умнее я не придумал. Козлов снова кивнул.       — Я понял, товарищ майор, — сказал он и тут же сбежал через дверь казармы.       Я остался стоять возле окна один. Смотрел на мокрый плац. Думал только об одном: нормальный человек после извинений обычно чувствует облегчение.       Мне легче не стало.       27 октября       Нет настроения описывать день. Всё как всегда. Правда, чувствую сильную злобу.       Инвалид есть инвалид.       После ужина поднялся к себе, посидел минут 10 на кровати, потом понял, что сейчас опять полезут ненужные мысли. В голове запищало, поэтому я пошёл в тир. Он находится за автопарком возле старых складов РАВ. Просто очередное техническое помещение среди десятка таких же.       Дежурил прапорщик. Невысокий, седой и опухший, видимо, от давления. Я и раньше с ним пересекался, но толком не разговаривал.       Открывая оружейный шкаф, он смотрел на меня очень внимательно.       — Не сидится спокойно, товарищ майор?       — Ага.       — Понимаю.       Сразу понравилось, что он не задаёт тупых вопросов. Лишь спросил:       — Что будете?       — Грач.       Он выдал ПЯ и две снаряжённые обоймы. Машинально отметил, что магазин забит плотно, сами патроны не старые, а губки не раздолбаны. У некоторых прапоров оружие выглядит так, будто им забивали сваи, а этот, видимо, любит своё дело.       Взял пистолет левой рукой, встал на линию. Правая рука раньше компенсировала микродвижения корпуса, а теперь центр тяжести всё время уходит, поэтому пришлось заново учиться держать стойку. Большой палец вдоль рамки. Локоть чуть расслаблен. Вес корпуса на носки. Вдох. Половина выдоха. Спуск.       Первый выстрел пришёлся в девятку, чуть левее центра. Второй выстрел туда же, третий тоже. Начал работать быстрее. Когда магазин опустел, я автоматически выбросил его кнопкой, поймал пистолет за корпус, зажал затвор о край стола и вставил новый магазин одной рукой.       Прапорщик присвистнул.       — Красиво работаете.       Я пожал плечом.       — Привычка.       — Не, серьёзно. Некоторые двумя руками так не стреляют.       Снова встал на линию. Теперь начал работать сериями. Две в корпус, одна в голову. Смена мишени. Снова две. Наконец пистолет начал ощущаться как продолжение руки.       Когда закончилась вторая обойма, я почувствовал, что рука дрожит уже от усталости. Очень приятное чувство, если честно.       Прапорщик подошёл ближе и вежливо спросил:       — Фантомка?       — Ага.       — Давно?       — Год почти.       — Вы бы к Шахяну сходили.       Опять Шахян. Решил сыграть в игру и растерянно пожал плечом.       — Это кто?       Прапорщик посмотрел удивлённо.       — Вы серьёзно не знаете? Ну вы даёте. О нём даже по телевизору говорили.       — Теперь рассказывайте.       Прапорщик поудобнее сел на стул возле оружейного шкафа.       — Майор медслужбы. Армянин такой, высокий, волосы прилизанные. У него центр реабилитации для наших. Ну… не только для наших, конечно, но в основном военные туда ходят. Контрактники, спецура всякая, гвардия. Кто башкой поехал, кто бухать начал, кто после ранений.       До этого я уже дошёл логически, но всё равно изобразил удивление.       Прапорщик затянулся и продолжил:       — У него мать депутат какая-то серьёзная. То ли ЗакС, то ли Госдума. Денег дохера, поэтому центр у него полуприватный. Формально частный, а по факту туда половину людей бесплатно пускают.       Я даже невольно присвистнул. Вот это уже интересней. Депутатский сынок и реабилитация для контуженных.       — И что, реально бесплатно? — спросил я.       — Меня бесплатно приняли, — горделиво сказал прапорщик. — Я после Кавказа бухал так, что жена детей увезла. В метро не мог ездить. Кто-то номер дал. Я приехал, думал — очередной пиздобол в белом халате. А там сам Шахян сидит в кабинете. Без понтов вообще. В свитере каком-то, чай пьёт.       Я снова зарядил пистолет.       — И?       — Просто сидел и слушал. Мне это и было надо, оказывается.       Снова поднял пистолет. Две в корпус, одна в голову. Мишень дергалась на подвесе. Было интересно, на самом деле, поэтому продолжил прощупывать почву.       — Шахян сам служил?       — Да. В Чечне был, потом на Кавказе. Его там хорошо приложило. Говорят, что ожоги. Говорят, вообще поехал, — прапорщик помолчал немного. — Вы не подумайте. У него половина персонала — бывшие военные. Даже администратор на ресепшене — жена какого-то погибшего. Там атмосфера… нормальная.       Значит, не смотрят как на психа. Вот это я очень хорошо понял. Тем временем прапорщик продолжал:       — Кому таблетки подбирают, кому сон чинят. У них психологи есть нормальные. Физиотерапия. Группы какие-то. Некоторые там просто сидят и чай пьют друг с другом. Вы сходите хотя бы разок, товарищ майор.       Я снова посмотрел на мишени. Бумага в центре была уже почти разорвана. Непонятно зачем спросил:       — И много туда ходит?       — Ага, — засмеялся прапорщик. — Просто никто не говорит. У нас же как: пока не повесился, считается, что всё нормально.       Очень точное наблюдение. Я поставил пистолет на предохранитель. Прапорщик забрал его и неожиданно сказал:       — У Шахяна, кстати, тоже рука плохо работает. Поэтому он вас точно поймёт.       Я поблагодарил его и вышел наружу. После тира уши ещё немного звенели, а в голове наоборот прояснилось. Шёл мимо мокрых боксов и всё думал про этого Шахяна. Сама идея пойти куда-то «лечиться» вызывала отвращение. Я слишком хорошо знаю, как устроены такие компании. Нет уж, спасибо. Меня препарировали достаточно.       А с чего вообще этот Шахян решил, что имеет право лезть людям в голову? Все эти центры, разговоры, «мы помогаем нашим» — я эти вещи за километр чувствую. Всегда появляется кто-то, кто хочет превратить чужую травму в выгоду. Может, ему просто нравится играть в спасителя. Мальчик с золотой ложкой во рту. Я ведь даже не знаю его.       Нашёл в комнате визитку, которую он дал мне. Положил рядом с номером психотерапевта от Белкина и только тогда понял, что написаны одинаковые номера.       Вот суки.       30 октября       Валера пришёл ко мне уже после отбоя. Я как раз лежал на кровати с ноутбуком и смотрел видео на Ютубе — мужик из Нск. восстанавливал старый ИЖ. Такие видео хорошо разжижают мозги.       Услышал шаги ещё в коридоре, у Валеры очень узнаваемая походка. Дверь открылась без стука. Он вошёл молча, уже без кителя, в футболке и спортивных штанах, волосы были мокрыми после душа.       — Не спишь? — спросил он.       — Очевидно.       Он хмыкнул и закрыл дверь на замок. По лицу было видно, что он смертельно устал. В конце концов сел рядом. Я снова включил видео, просто чтобы хоть чем-то занять руки. Конечно, я понимал, что будет, и мне страшно не хотелось говорить.       — Чё смотришь?       — Мужик карбюратор чинит.       Он забрал ноутбук и поставил на тумбочку. Я сразу задёргался, господи, но он продолжал смотреть очень внимательно и очень спокойно.       — Опять?       — Что опять?       — Костя.       Он провёл ладонью по шее очень осторожно, будто заранее ждал, что я дёрнусь, и я, конечно, дёрнулся, хоть не хотел. Тело реагирует раньше головы. Очень хорошо помню эту паузу, самую страшную часть нашей совместной жизни в последний год — вот эти секунды, когда он пытается понять, оттолкну я или нет.       Валера снова наклонился ко мне, поцеловал висок, потом щёку. Нет, не получалось. Он полез рукой под одеяло, начал гладить живот через футболку, задевая шрамы, и я отвёл руку.       — Кость, — сказал Валера ласково. — Ну хорош.       И ведь знает, на что давить. Я только попросил не снимать футболку.       Он начал неспешно целовать: снова в висок, в губы, в волосы, где остался шрам после осколка, и всё вроде бы хорошо, но я оставался деревянным.       — Не смотри так, — сказал Валера. — Я не на расстрел веду.       Когда улыбнулся, он погладил меня по затылку как после операции, когда у меня были судороги и я не мог спать без света.       — Всё нормально, Костик. Тихо. Не дёргайся только.       Я пересилил себя. Не потому, что хотел, нет. Он ведь тоже устал.       Меня всегда смешили люди, которые описывают секс как что-то «естественное». Ничего естественного там нет. Если смотреть чисто механически, то процесс довольно абсурдный. Один человек внедряет часть своего тела в другого человека и начинает совершать ритмические фрикционные движения, надеясь, что нервная система обоих интерпретирует это как удовольствие, а не как угрозу. Причём без правильной настройки контекста организм по умолчанию воспринимает это именно как угрозу.       Вся человеческая сексуальность на самом деле держится не на механике, а на сложной системе подавления тревожных сигналов. Без этого остаётся просто возвратно-поступательное движение объекта внутри чувствительной полости.       Нет, снизу быть больше не хочу. И так чувствую себя плохо, а теперь все кишки схватило спазмом. Хотя он всё делал очень осторожно и постоянно следил, нормально ли мне, но у меня и желания как такогого нет, как это — нормально?       Конечно, Валера всё понял. Он уткнулся носом мне в шею, замер на несколько секунд и начал гладить спину через футболку.       — Всё. Всё уже. Молодец.       Вот от этого «молодец» меня чуть не перекосило окончательно. Потом он долго лежал, прижавшись лицом к моей груди. Я чувствовал, как у него постепенно расслабляются плечи. Только тогда понял, насколько он сам был напряжён всё это время.       Через какое-то время Валера сел, потянулся за сигаретами и закурил прямо у открытой форточки. Левое плечо опять стояло криво. Когда он тянулся за пепельницей, сустав неприятно щёлкнул.       — Блядь, — коротко выдохнул он.       Надоело спрашивать. У него всегда всё болит.       Футболка прилипла к спине от пота, особенно возле шрамов, и от этого становилось ещё хуже. Очень хотелось помыться, но сил не было даже подняться.       Валера затянулся и молча протянул мне сигарету. Раньше он никогда не давал свои сигареты после секса. Раньше мы вообще после секса почти всегда болтали, жрали что-нибудь, спорили. Теперь это очень тяжёлая работа.       Всё-таки взял сигарету.       — Нормально держишь уже, — сказал Валера.       — Через 5 лет научусь, наверное.       Он снова наклонился ко мне и начал целовать куда придётся — плечо, шею, висок, культю через одеяло. Наверняка хотел успокоить и меня, и себя одновременно. Я хотел съязвить, но не получилось, вместо этого спросил:       — Ты доволен?       Он посмотрел на меня очень внимательно. Какой же у него всё-таки тяжёлый взгляд.       — Костик, не начинай хуету.       Я отвернулся к стене. Некоторое время слышно было только, как он курит, потом кровать прогнулась — Валера лёг рядом и уткнулся носом между лопаток. Он всегда так делал, когда успокаивался окончательно. А я даже этого нормально дать не могу.       — Летом поедем куда-нибудь.       Я даже не сразу понял.       — Куда?       — Не знаю пока. На море хочу.       Я невольно усмехнулся.       — Ты ненавидишь жару.       — Можно вообще уехать отсюда, — продолжал Валера. — Не обязательно в П. жить.       — А где?       — Да хоть в Клд. Хоть в Соч. Мне насрать уже.       Он говорил спокойно, но я видел, что он это давно обдумывает.       — Будешь в море купаться, — сказал Валера вдруг. — Нормально спать начнёшь.       У меня чуть сердце не остановилось от этой фразы. Удивительным образом извернулся и приобнял его, правда, для этого Валере пришлось сползти. Не знаю, как он со своими 1 метр 95 сантиметров умещается на казарменной койке. Всё равно лежал так близко, что упирался рёбрами в культю. Было стыдно его дёргать.       — Слушай, — спросил я. — А ты вообще море видел?       Он не сразу ответил.       — Не.       — Вообще никогда?       — Ну, вживую — нет. Кость, я детдомовский. Какое море? На речке купались. Нас летом вывозили иногда.       Я почему-то сразу представил маленького Валеру среди десятков таких же бездомных мальчиков.       — А ты? — спросил он.       — У меня старик с бабкой тоже не особо курортные люди были.       — Не возили?       — Для них морем был огород и картошка.       Он тихо засмеялся мне в плечо.       — Нормально.       Потом Валера всё-таки сказал:       — Хочу хоть раз посмотреть. Интересно посидеть у большой воды.       Господи, Валера. Как же людям иногда мало нужно для счастья.       Большая вода.