Изгнание

Выдох. Чертов выдох, который теперь даётся куда тяжелее. Теперь нужно решать что-то куда быстрее, теперь просторы для наебнуться куда больше. Куда, блядь, шире. Не нужно это Мегуми. Он бы никогда не предпочёл кого-то прикрывать. А тут. Не кого-то. Сукуну. Сукуну, в котором доблести крупицы, в котором залежи смрада и пепелища, в котором спрятано что-то непостижимое. Оно непостижимое и есть: тысячи лет существования и способность к рефлексии всегда обусловливают твои возможности. В Сукуне тысячи лет. Тысячи жизней. Миллионы смертей. Десять сотен кровавых пастбищ. Тысячи историй. Миллиарды опыта, которого за всю шаманскую жизнь не обуздать. Миллиарды того, что Мегуми никогда не будет доступно. И Сукуна перед ним. Все такой же щемяще приторный, вольфрамово насмехающийся — чтобы доверху едкой иронией наполнить, чтобы потопить в ней как растворяющийся сахар. Он растворяется в тьме заварки точно так же, как Мегуми в своих гнилых внутренностях. В гнилых внутренностях Сукуны. Которые, кажется, подобны. И придется искать какие-то пути, отыскивать тропы, которые выведут на финишную прямую. На которой, вероятно, уже давно будет ждать Сукуна. У Сукуны больше опыта. Больше знаний. Больше собранных истин. Мегуми во всем этом уступает. Жалко уступает. Но в Сукуне нет человеческого. Там нечего ломать. Нечего рушить. Чтобы свергнуть. Чтобы, наконец, добить. И если взрастить в Сукуне человеческое… Если поселить в смердящую гниль человека… Если этого человека приласкать… Тогда у Мегуми есть шанс победить. Когда доносится несдержанный смешок, Мегуми хрипит: — Что? — Впервые вижу тебя только что проснувшимся, — насмешливо бросает в ответ Сукуна. Что-то в груди встаёт на дыбы, заставляя напрячься, насильно стаскивает с лица остатки сна и подтягивает тело с кровати. Приходится вобрать носом воздух. — Думаю, не в последний раз, — едко выдыхает Мегуми, спокойно подходя к шкафу. Когда в спину доносится: — Надеюсь. Зубы сжимаются почти рефлекторно. Злость закипает в залежах рёбер — Мегуми тяжело вздыхает, дергая дверцу шкафа. Ему нужно оставаться спокойным. Хотя бы потому, что от этого зависит судьба Юджи. Хотя бы потому, что даже сейчас, лишь осознавая, что Юджи заперт, Мегуми ощущает тоску. Нестерпимую тоску. Такую, что становится страшно, что на мгновение приходится застыть и подавить порыв растереть кулаком грудину. Хорошо. Это хотя бы значит, что у Мегуми все ещё есть, чему болеть. А больные внутренности куда лучше их отсутствия. Шаг. Скинутая на кровать форма. Удар двери — Сукуна остаётся в комнате. Тот шуточный контракт все ещё действует, и Мегуми все ещё не может понять, зачем Сукуне это вообще нужно. Для чего этот контракт со сном? Какую выгоду Сукуна извлекает? Для чего ему поддаваться? Делать вид, что так заинтересован во сне какого-то шаманишки? Зачем Сукуне хоть что-либо из этого? Для ощущения власти? Налаживания отношений, чтобы Мегуми получше прикрывал его спинку? Он же знает, что это не сработает. Он понимает это. Осознает. Так для чего? На кой черт Сукуне игра в доброту? На кой черт проклятию прикрываться благими намерениями? Блядь. Всклокоченная водой кожа. Почти в труху перетертые щеткой зубы. Хлопок двери. Взгляд. Сукуна даже смотрит иначе. Слишком надменно, с таким концентратом яда в глазах, что отчаянно хочется сглотнуть, почувствовав жжение. И брови выглядят совершенно иначе — в них нет той щенячьей нежности, того истинного принятия. Лишь острота. Язвительность. И губы теперь сложены в услужливой насмешке — ебал Мегуми такие выпады. Ебал это псевдовластие, которое из Сукуны тьмой наружу льётся. Ебал эти попытки в доблесть, попытки в смирение. Эту скрупулезность движений. И страшную тоску. Отчаянную тоску. По Юджи. — Мне выйти? — наглухо иронично интересуется Сукуна, примешивая в голос неоднозначную хрипотцу. До чего же много спеси. Так много этой приторной надменности, что Мегуми последними усилиями сдерживает острое желание закатить глаза. В Сукуне всегда это было: всегда виднелся откровенный вызов, всегда прослеживались двусмысленные фразы, почти намеки. И теперь, стоило посмотреть на мгновение дольше положенного, Сукуна тут же кидает нескромный вопрос. Хорошо. Мегуми так устал, что перед этим ебланом трясётся почти все шаманское общество. Так трясётся от одной мысли о воскрешении короля проклятий. Так услужливо падает на колени, когда с этим королем сталкивается. Кроме Сатору никто не замечает, что корона на самом деле пластиковая. Нет в Сукуне непобедимости. Безусловно, он силён, безусловно, сильнее большинства. Но в его речах, в этой зубчатой спеси всегда прослеживается что-то почти болезненное, но такое сыпучее, что Мегуми не успевает уловить. Но вчерашний разговор про смерть натолкнул на мысль. Очень очевидную мысль. Сукуна не выбирал королем проклятий быть. А значит. Он его отыгрывает. А в отыгрыше, даже самом искусном, всегда проскальзывает брешь. И если эту брешь уловить — появится шанс атаковать. — Оставайся, — бросает Мегуми. И дергает уголками губ в такт Сукуниным. Стаскивая с себя футболку, Мегуми цепляется взглядом за лицо Сукуны — в нем тут же что-то чернеет. Тяжелый выдох. Конечно. Это же Сукуна. Грех в его истинном обличии. Представитель чего-то менее пресловутого, чем грех. Чего-то большего, чем желание. Большего, чем что-то животное, звериное. Хватая руками кофту, Мегуми отворачивается. Почти физическое ощущение взгляда Сукуны на себе все равно не уходит. И даже напротив — становится куда ярче. Ещё один выдох. Наспех надетая кофта. Мегуми тянется к штанам, ещё мгновение обдумывает, насколько происходящее ему не нравится, а после все же снимает их, тут же слыша прерывистый выдох. Блядь. Бросая взгляд через плечо, Мегуми высматривает в лице Сукуны намерения. Конечно, в контракте обговорено, что Сукуна не имеет права делать ему больно, но думал в этот момент Мегуми исключительно о физической боли, о насилии как таковом. И сейчас, да, это будет считаться за нарушение контракта, но… Но… Мысль обрывается: Мегуми не хочет ее додумывать. Не хочет, пока видит, как глаза Сукуны теряются где-то внизу и сразу же становятся на тон темнее, как все сколы лица превращаются во что-то хищное, как уголки губ ползут в стороны. Не насмешливо. Не хитро. Их в разные стороны двигает желание. — Хорошие ноги, Фушигуро, — с усмешкой бросает Сукуна, поднимая взгляд. Мегуми молча отворачивается. И надевает лежащие на кровати штаны. Почему-то не чувствуя от слов Сукуны отвращения. — Ты же можешь сдержать татуировки? — наглухо холодно интересуется Мегуми и следом поворачивается, окидывая взглядом лицо Сукуны, успевшее за мгновение стать привычно нахальным. Ни следа от того выражения, которым Сукуна награждал его всего пару секунд назад. — И ногти? Тишина. Лишь постепенно исчезающая россыпь татуировок, оставляющая лицо таким… пустым. Сукуна треплет волосы руками, создавая тот вихрь, который обычно присущ Юджи, и теперь все кажется таким иллюзорным. Таким странным. Искусственным. Оно искусственное и есть: это же лицо Юджи, вот оно, один в один. Это прическа Юджи. Те самые щенячьи брови. Даже взгляд. Совсем как Юджин. Если бы Мегуми не знал, он бы даже и не понял, что что-то поменялось? Что что-то, мать его, не так? Какой он тогда друг? Насколько вообще все происходящее идентифицирует Юджи? Блядь. Что за групповая идентификация. Внутреннее презрение сжимает легкие — короткий выдох вырывается из глотки. — Пошли, — мажет Мегуми хриплым от раздражения — сугубо на себя — голосом и после проходит в коридор, цедит сквозь зубы: — Надеюсь, за все то время, что ты провел в сознании Юджи, ты сможешь устроить его отыгрыш. Движение. Во одно мгновение обстановка меняется. Рука, вдруг охватившая шею, заставляет остановиться. Зубы сжимаются сильнее. Тело напряжено — сталь и вольфрам. Когда хватка становится мощнее, Мегуми чувствует, как по кадыку проходится что-то острое — единственный выпущенный ноготь. Не больно. Почему-то все равно не больно. Жаром тут же обдаёт ухо. — Контракт не даёт тебе право дерзить, — зло шепчет Сукуна точно в ушную раковину. Мегуми сглатывает. Концентрируется на ощущениях. Отвращение. Такое очевидное отвращение, которое смазывается чем-то иным. На мгновение в голову стучащим клювом приходит страшная мысль — Мегуми тут же ее отгоняет. Хочет отогнать. Только вот ощущение нарастающего вызова внутри игнорировать не получается. Это не больно. Это. Это… — Напоминай себе иногда, с кем ты разговариваешь, шаман, — конец фразы откровенно выплевывается, звучит настолько косо и презрительно, что что-то в груди Мегуми опаляется острым желанием дерзить ещё чаще. Но. Высказывать королю проклятий претензии и следом с гордо поднятой головой отдавать приказы Мегуми все равно не собирался. По крайней мере пока что. Однако дать Сукуне понять, что его боятся, — подставить себя под удар. Сукуна же упивается страхом. Страх перед проклятием делает его сильнее, могущественнее, куда счастливее, скрашивая существование. Безусловно, Мегуми страшится Сукуну, где-то там, на уровне заложенных механизмов, — он был бы отпетым дураком, если бы не боялся совсем. Но, если дать Сукуне это прощупать, можно потерять остатки клочков земли под босыми ногами. А Сукуна обязательно этим воспользуется, обязательно станет действовать смелее и напористее, однозначно почувствует абсолютную власть. Так что. — Напоминай себе иногда, что твоя жизнь в моих руках, — парирует Мегуми, тут же ощущая, как рука на его горле сжимается сильнее. Становится нечем дышать. Но Сукуна все равно не станет делать больнее — знает, что умрет. Нет, не то чтобы проклятие, у которого есть ещё одна возможность возродиться, действительно страшится смерти. И Сукуна точно не станет упускать выпавшей ему возможности. Но он все ещё не даст себе умереть вот так. Поэтому не даст умереть и Мегуми. Это — все, что необходимо Мегуми для того, чтобы обозначить границы. Но они оба не боятся умереть. Контракт для них — почти формальность. Почти оковы, лишь гарантирующие отсутсвие полной свободы. Но не свободы как таковой. Им обоим плевать на собственную смерть. Они бы оба, быть может, даже предпочли бы умереть. После смерти пробуждение? Чувство обречённости давит на внутренности. Никогда не давило настолько сильно. Настолько, что Мегуми почти физически ощущает невозможность вздохнуть. Хочется уснуть. Проснуться, когда ничего уже не будет. Колледж зарастет глухой высокой травой. На земле не останется следов от ступней. Лишь всеобъемлющая пустота — всеобволакивающая наполненность. На мгновение кажется, словно тело стало прозрачнее. Рука сжимается на глотке сильнее, ноготь скользит по коже так, что после там явно будет красоваться бордовый след. Секунда. Сукуна выходит вперёд. Мегуми выдыхает. И следует за ним. Они пропустили утреннюю тренировку — Мегуми встал позже исключительно потому, что вероятность обнаружения Сукуны в чем-то, едва похожем на поединок, куда выше. А значит, сначала нужно прощупать почву. И со спины Сукуна выглядит… как Юджи. И Мегуми цепляется взглядом за бритый затылок, скользит ниже, и ниже, и ниже. И теряется в собственных ощущениях — нет ни одной детали, выдающей ложность видимого. И это так раздражает, так, блядь, разочаровывает, хотя, казалось бы, все должно быть строго наоборот. То, насколько сильно Сукуна походит на Юджи, должно радовать, облегчать обстановку. Облегчать ту ношу, что трепыхается на едва держащихся плечах. Но Мегуми теряется. Чем обусловлены грани Сукуны? Весь завтрак Мегуми молчит. Наблюдает за Сукуной, который отыгрывает Юджи настолько хорошо, что становится страшно. Грудь пронизывают ржавые гвозди — Мегуми вновь нечем дышать. Как проклятие может так истинно изображать человека? Как кто-либо так легко может украсть часть идентичности? Глаза на мгновение прикрываются, стоит отпустить рушащие сознания мысли. В голове эхом слышится голос Сукуны. Голос Юджи. Никто вокруг ничего не замечает. И Мегуми бы не заметил, если бы не знал наверняка, если бы не был свидетелем, если бы всю ночь не провёл рядом, если бы не засыпал с мыслями об этом. И если Мегуми — единственный, кто знает… То только в его руках судьба Сукуны. Мегуми шаман. А работа шаманов — изгонять проклятия.