Изгнание

— И почему проклятие это сверхчеловек? Дверь захлопывается. Что-то едкое, неосязаемое застревает в горле так, что приходится сглотнуть. Мегуми выглядит как обычно сдержанным, как обычно — монолитом стали. И все четыре дня, все часы, все минуты, все гребаные секунды Мегуми выглядел исключительно так. Ни единой бреши. Ни единого намёка о «возрождении» Сукуны остальным. Ничего. И это на самом деле в духе Мегуми. Это именно то, что Сукуна от него ожидал. Но это все ещё задевает зубчатое эго. Пацан его не боится. Пацан не боится и сейчас, когда молчаливо приглашает в свою комнату, когда захлопывает за ними дверь, когда Сукуна наконец перестаёт сдерживать себя, выпуская наружу россыпь татуировок. Привычно размещаясь у стены напротив кровати, Сукуна складывает руки на груди и произносит глухим бархатным голосом: — Потому что нами руководит только разум. — И ненависть, — тут же вмешивается Фушигуро, обрушиваясь на кровать. Теперь пацану не нужно быть фактически наравне, чтобы быть на равных. Теперь достаточно просто смотреть, просто разговаривать. От пацана зависит жизнь Сукуны, конечно, он откровенно наглеет. А Сукуна ему это позволяет. Ведь из Фушигуро выйдет отличный напарник. — И ненависть, — повторяет Сукуна. Мрак, обволакивающий комнату, рушащий привычно спокойную атмосферу, начинает въедаться в глаза, заставляя вылавливать оставшиеся светлые участки. Острая скула Фушигуро. Об неё бы резаться. Об неё бы весь мир этот проклятый распороть на кровавые лоскуты. Блядь… — Тогда вы все равно движимы эмоциями. Чем это лучше нашего? — пацан звучит так уверенно, что на мгновение кажется, будто даже надменно. Поэтому Сукуна выплевывает напористее и громче, но не настолько, чтобы их кто-либо слышал: — Мы не жертвуем собой ради чего-то или кого-то. В глазах пацана что-то загорается, вспыхивает на мгновение, заставляя уголок его губ дернуться в подобии ухмылки. Фушигуро не разделяет данной концепции? Он не стал бы жертвовать собой ради Итадори? Ради этого шестиглазого ублюдка? Ради той девчонки, которая вечно за ними таскается? Ради больной сестры? Это же Фушигуро. В нем чести с жертвенностью поровну. Его бокал всегда наполовину пуст. Чтобы во вторую половину поместить того, ради кого он будет жить. На кого будет равняться, кем будет до каждого атома одержим. Сукуна успел это изучить, успел выявить явную закономерность. В Фушигуро нет морали, в Фушигуро нет нравственности. Он всегда ровняется на кого-то. Ему нужен маяк, личная путеводная звездочка. Что бы вела. Что бы грела. — Почему ты считаешь это чем-то ужасным? Потому что выживаемость вида снижается? Так если все будут окутаны ненавистью, то будет ещё хуже. А разве сейчас не все окутаны ею? — вопрос так и застревает в глотке. Если бы не острое зрение, Сукуна бы не заметил на лице Фушигуро откровенной уверенности. Он все ещё его не боится. Возможно, куда больше, чем Сукуна предполагал. И эта черта, безусловно, не тешит эго, но почему-то… Почему-то… Теперь Сукуна не чувствует в груди возрождающейся злости. Может, потому что Фушигуро с его шатким моральным кодексом лучше кого-либо подходит в напарники. Из пацана можно сделать отменного союзника. Если убить тех, на ком его принципы держатся. Если уничтожить все то, за что он борется. Если переломать ему только те рёбра, что не окутаны мраком. И ох. Сукуна очень рад возможности поиграть в догонялки. Безусловно, Фушигуро будет тем, кто гонится. — А разве вы не ненавидите проклятия? — грохочуще спрашивает Сукуна, упиваясь нарастающими мыслями. В лице пацана ничего не меняется. Он ни на дюйм не двигается. Сталь. Иридиевая жердь. Глаза, заколоченные листами вольфрама. Ничего прочесть не удаётся. Сколько бы Сукуна не пытался. Фушигуро все же отлично скрывает то, что таится в его изнанке. — Во мне нет ненависти, — так же ровно отвечает Фушигуро. — Ненависть всегда отравляет и тебя, и объект твоей злости. В любом случае она равна силе противодействия. Когда они стали вот так просто разговаривать, без щемящей пространство злости, без грохочущей надменности, без излишней суетности? Просто говорить. Размышлять. Узнавать стороны друг друга. И действительно, за эти четыре дня Сукуна понял человека куда больше, чем за все тысячи лет выхолощенной жизни. На его глазах столько жизней было прервано. Он был свидетелем стольких историй. Событий. За все существование видел столько человеческого, что, казалось, уже никогда не сможет его понять. Уловить. Распробовать. А теперь ему приходится играть Итадори — безмозглость никогда не была присуща Сукуне. Только вот, как оказалось, кроме безмозглости там было что-то ещё. И этому «ещё» все четыре дня его учил Фушигуро. Незаметно бил по рукам, когда отыгрыш начинал становиться искусственным. Выкручивался из тех ситуаций, в которых у Сукуны, который никогда не знал истины человеческого, сдавали остатки нервов. И разговоры по ночам, которые теперь стали гребаной традицией, — никогда ничего подобного Сукуна не умел и не признавал — помогли срастись с Итадори лучше, помогли лучше понимать самого Фушигуро, всех шаманов в целом. Помогли лучше понимать, куда именно стоит давить, чтобы сломать. Но в Сукуне нет тяги к поломке всего Фушигуро. В Сукуне есть желание Фушигуро приласкать, чтобы после быть приласканным им. Чтобы обрести сильнейшего союзника, который сможет открыть дороги туда, куда двери были закрыты все тысячи лет. — И что же ты тогда испытываешь к проклятиям? — нарочито нагло пытается Сукуна, только выходит все равно излишне спокойно. Потому что эти разговоры не только открыли Сукуне дороги к уничтожению мира, они ещё и стали частью рутины, жизни. Частью того, что Сукуне так страшно не хватало. Он всю жизнь прожил в глухом одиночестве. Безусловно, рядом с ними были проклятия, приближенные как Йорозу или Урауме. Безусловно, Сукуна мог говорить с ними о чем-то. Но у него не было поблизости того, кто мог бы выслушать его изнанку. Кто хотя бы спрашивал о ней. Кто им самим интересовался. Не королем проклятий. А Сукуной. И Фушигуро отрывает в нем то, что так давно наружу просилось, что застыло в груди невозможностью говорить. И Сукуна говорит. Наконец говорит о себе. О своих мыслях, чувствах, идеях, принципах. Не о дальнейших планах, не об указаниях, которые нужно тут же в жизнь воплотить. И от этого почему-то так больно. Сукуна прожил тысячи лет. Сукуна впервые говорит о себе. И говорит он шаманишке. Потому что этот… шаман — единственный, кто им интересуется. Впервые видя в нем что-то большее, чем короля проклятий. — Я ничего к ним не испытываю, — признается Фушигуро, вставая с кровати и подходя к шкафу. — Просто выполняю свою работу, — и добавляет чуть тише, так, будто эти слова даются ему непосильным трудом: — Я не выбирал себе предназначение. Что-то в груди ответно дёргается, разрывая часть внутренностей такой страшной болью, что приходится тяжело выдохнуть — Сукуна тут же блокирует это «что-то». Оно новое, неизведанное, слишком страшное, хотя он никогда не был падок на страх. Слишком страшное потому, что в Сукуне никогда не было сомнений. А пацан эти сомнения в него селит, и селит, и селит, а те размножаются спорами, а Сукуна и сам погряз в тихих и беззлобных спорах с Фушигуро. Погряз так, что теперь не вылезти — не то чтобы Сукуна активно пытался это сделать. Тишина. Признание пацана зависает в воздухе, потому что Сукуна не может позволить себе ответить. Шанс почувствовать то же самое очень велик. Кажется, эти мысли поселились в нем слишком давно. Тысячи лет назад. А теперь Фушигуро, гребаный шаман произносит их, потому что в нем смелости больше. В нем есть смелость это признать. Признать, что он не так уж и восторжен отведённой ему ролью. Он просто привык. Смирился. Понял, что по-другому жить не может. — Никто из нас не выбирал, — хрипит Сукуна так тихо, что почти шелестом. А пацан на мгновение замирает — конечно же, он услышал — и тут же затягивает это знание поглубже, никак не собираясь реагировать на прозвучавшее. Лишь тянется рукой за футболкой и спортивками. Стягивает с себя форму, совсем, кажется, кажется, забывая, что в комнате находится ещё и Сукуна, который тут же припаивается к нему взглядом. Но за эти дни Фушигуро, кажется, совершенно к этому привык. Видеть полуобнаженного Фушигуро каждый раз абсолютно по-новому. С каждым разом удается выхватить все больше деталей, крошечных, совсем растворимых. Редкие родинки на спине, тянущийся вдоль плеча шрам. Следы-отображение шаманского существования. Как появился тот рубец на спине? Знает ли Фушигуро о родинке на шее, у начала роста волос? Сколько людей видело пацана вот таким? С каждым разом смотреть все интереснее, с каждым разом вид открывается все более привлекательный. От осознания, что это доступно только ему, Сукуне, что все происходящее есть шоу для единственного зрителя, становится до вожделения хорошо. Когда Фушигуро оборачивается, наскоро натягивая футболку, когда произносит своим наглухо уверенным голосом: — Так почему существование без чувств, отличающихся от ненависти, это стоящее существование? Легкие пробиваются фантомными гвоздями. Это не то, что ожидал услышать Сукуна. Вернее, он боялся это услышать. Потому что каждый из них просто существует. — Каждый сам определяет стоимость жизни, — вторит мыслям Сукуна, складывая руки на груди. И следом, наблюдая, как Фушигуро натягивает штаны на свои бесконечно длинные ноги, продолжает: — Разве не цель говорит о том, стоящая ли жизнь? Секунда тишины. Строгие брови тянутся к переносице, а пухлая нижняя губа выходит чуть вперёд — крайняя степень задумчивости Фушигуро. Это странное, совершенно не свойственное всегда пустому лицу выражение Сукуна успел выучить ещё до того, как занял тело Юджи на хозяйских основаниях. У Фушигуро не такой уж большой спектр эмоций. Чаще всего — маска безучастия, к которой привыкли абсолютно все. Следующее — задумчивость. Это до смешного трогательное лицо с надутой нижней губой, привыкнуть к которому, кажется, совершенно невозможно. Оно слишком странное. Слишком Фушигуро несвойственное из-за своей угловатой детскости. Далее — короткая улыбка, изрядно редкий гость невпечатленного острого лица. Улыбка, одаривающая присутствие Юджи и той девчонки, что с ними носится. Иногда она посвящается и шестиглазому ублюдку — но, конечно, никто из них не признаёт духовное родство и то, что каждый готов отдать свою жизнь за другого. После — закатанные глаза или невпечатленно поднятая бровь. То, что появляется на этом бледном лице куда чаще всего остального. — И какая у тебя цель? — Не слишком ли много вопросов ты задаёшь, Фушигуро? — слетает с языка быстрее, чем Сукуна успевает подумать. Выходит острее, чем могло было быть. Блядь. Похуй. Пусть пацан не лезет ему в душу — там давно протез вместо сердца. Там едва ли когда-то было что-то настоящее. Что-то стоящее. Секунда. Хлопок ресниц — в глазах пацана тут же что-то сникает, по ощущениям даже схлопывается, и лицо его в мгновение становится пустым, безликим. Это что-то… новое. Сукуна видел безразличие, видел холод, презрение, стылую ненависть. Но Сукуна никогда не видел пустоту. Выхолощенную пустоту. Тяжелый выдох — отчего-то в легких слишком мало воздуха. Слишком много примесей. Приходится отвести взгляд. Тут же бросить: — Тебе нужно больше, чем то, как тренируют здесь. И следом: — В тебе больше силы, чем они могли бы обуздать. Отстраненное, безликое лицо Фушигуро вдруг меняется. Нет, оно не окрашивается былым интересом — лишь загорается чуть ярче, чем ничто. — Набиваешься в учителя? — фыркая, язвит Фушигуро, и в его голосе отслеживается злость, концентрированная злость, которую он тщательно скрывает сарказмом. Что? Из-за чего злится пацан? Из-за того, что Сукуна не выдал ему всю подноготную своей жизни? Ха. — Ну, если ты предлагаешь, не смею отказываться. Воздух заряжается, в глазах Фушигуро, на самом дне, что-то зажигается, заставляя все безликое лицо почти вещественно светиться — собственные легкие воспламеняются, видя такого Фушигуро. Фушигуро, готового тут же начать бой. Фушигуро, с этой крохотной ухмылкой, от которой в груди что-то по-особенному замирает. Фушигуро, который тут же резко встаёт, бросает предельно низким голосом: — Пошли сейчас. И Сукуна… Почему-то этому голосу безропотно следует. Они выходят за колледж, туда, где их не должен кто-либо увидеть. Даже если увидят, это все ещё Юджи и Мегуми: просто повздорили и теперь решают конфликт так. Или решили, что им жизненно необходимо обуздать новые силы. С каждым шагом становится все тяжелее: Фушигуро, несмотря на плохой сон, не тащится — почти бежит. Шаги уверенные, чёткие, в них омывается сталь, которой пацан обволочен. Холодный неприкаянный ветер развевает ворох чёрных волос, создавая в них какой-то по-странному родной уют. В этому уюте что-то есть, но Сукуна не может понять, что именно, поэтому он проходит Фушигуро и разворачивается на сто восемьдесят. Теперь они лицом к лицу. Острый оскал. — Давай без магии, — амплитудно произносит Сукуна, разводя руками. — Посмотрим, на что ты горазд! Фушигуро едва меняется в лице — ожесточается, наливается какой-то предгрозовой бурей. Сизые глаза во мраке кажутся горящими звездами. Эта короткая полуулыбка отнимает все внимание, взбудораживая выхолощенную душу. — Хорошо, — произносит Фушигуро и тут же делает шаг вперёд. Все движения Фушигуро отточенные, твёрдые — если бы в нем было чуть больше силы (если бы он эту силу позволял себе выпускать), он бы определенно мог составить конкуренцию Оккоцу. Изо рта вырывается неконтролируемое шипение: — Перестань делать вид, будто это все твои силы. Что-то в лице напротив меняется, но Сукуна не успевает уловить, что именно. В следующую секунду Фушигуро выглядит все таким же серьёзным и невпечатленным, будто и не было этой фразы, будто она вовсе ничего не значит. Это ужасно раздражает. Выбить какую-либо реакцию из пацана почти нереально, и это лишь разжигает кострище где-то там, в углублениях внутренностей. Заставить Фушигуро бояться, заставить его зло шипеть, кричать, заставить шептать, коротко улыбаться. Движения Фушигуро становятся более сконцентрированными, но этого все ещё недостаточно, чтобы нанести хоть какой-то урон. Сам же пацан отскакивает и иногда валяется в пыли площадки, оставляя на своих руках кровавые шлейфы. И все равно после рвётся в бой. И все равно нападает первым. Все равно ударяет выверено и точечно. Все равно сжимает челюсть — Сукуна уверен, что почти до хруста. В голове проносятся мысли о том, как можно заставить пацана вытащить наружу всю свою силу. А сковал он ее для чего? Для чего эти семь замков повесил? Из-за сестрички? Ха. Ясно. Если убрать сестру, Фушигуро станет иным? Блядь. Если убрать сестру, Фушигуро не станет с ним сотрудничать. Но если поставить ее на кон… вполне себе. Из глотки вырывается грохочущий смех — Фушигуро на мгновение сводит брови и пробегает глазами по всему пространству. Какой же он неистовый в этом лунном свете, обволакивающем его длинные пальцы, в этом лунном свете, что пробегает по его крепким плечам и освещает путь до молочной шеи, в которую бы зубами впиться… Секундное оцепенение. Последнюю мысль догоняет удар Фушигуро, который Сукуна еле успевает отбить. Черт. Нахуй эти мысли. Нахуй. Ещё пара движений, и Фушигуро, влажный от пота, дышащий слишком часто, непозволительно часто для того, чтобы огонь где-то на задворках начал разгораться, оказывается прижатым к земле. Только вот Сукуна не получает от этого удовольствия. В груди ни отголоска величия. Потому что все внимание — на лицо Фушигуро, на его безудержно мерцающее лицо, на эти незакрывающиеся пухлые губы, на этот до боли остервенелый взгляд, которым он нутро Сукуне препарирует. Все внимание — на Фушигуро. И отчего-то именно Сукуна ощущает себя проигравшим. — Если ты перестанешь скрывать и контролировать свою силу, то сможешь переломать мне пару костей, — заключает Сукуна, и его голос отчего-то выходит более низким и более бархатным, чем он рассчитывал. До ушей доносится: — Это все ещё тело Юджи. — Так ты цепляешься за своего друга-великомученика? — с уничижительным сарказмом спрашивает Сукуна, оскаливаясь ярче. — Я думал, ты сильнее привязанности, Фушигуро. Фушигуро ничего не отвечает, лишь закрывает глаза на затяжное мгновение и шумно выдыхает. Затем сбрасывает с себя Сукуну и принимается вставать. Это отчего-то вызывает улыбку, такую странную и изрубцованную, что становится страшно. Сквозь неё вырывается: — В следующий раз сосредоточь внимание не на моих движениях, а на своих ощущениях. Твое тело знает куда больше головы. — Если этот следующий раз вообще будет, — язвит в ответ Фушигуро, принимаясь шагать в сторону общежития. Смех пузырится в глотке, и Сукуна, всматриваясь в отдаляющий силуэт и все равно ощущая себя проигравшим, бросает: — Не думаю, что ты откажешься.