Изгнание

А потом «тренировки» становятся чем-то обыденным, но отнюдь не посредственным. Сукуна никогда никого не обучал, плевать он хотел на всех, кроме приближённых — а те уже давно были обучены жизнью и сражениями. Фушигуро же… Почему-то на такие тренировки соглашается. Никакого контракта — лишь желание обрести силу. И Сукуна не совсем понимает на каких основаниях вообще отыгрывает роль наставника. Это ему чуждо. Это нахуй ему не нужно, если быть совсем честным. Так почему? Потому что Фушигуро хорош? Потому что из всей этой шаманской беготни он единственный, кто мог бы помочь? И, если натренировать его, если создать из него настоящего монстра с уродливым нутром и совершенной техникой, он станет лучшим способом достичь желаемого? Или потому, что Сукуне на самом деле прельщает образ наставника? Учить кого-то, передавать те сокровенные знания, о которых ни один шаман не догадывается… Видеть после этого недоверчивый взгляд Фушигуро, который все равно всем командам безропотно следует… видеть после совершенно иной взгляд — блаженный, почти безумный… видеть, как Фушигуро наливается сталью, как с каждым днём его движения все отточеннее, все ближе к подлинному… Слышать это серьёзное «спасибо» после тренировок. Сукуне никогда не говорили этого. Спа-си-бо. Он пробует на язык — слово кажется странным, лишенным смысла, до крайней степени уродливым. Его никогда не говорят проклятия. Его никогда не говорят проклятиям. Королю проклятий — тем более. Но Фушигуро отчего-то говорит, отчего-то вторит его после каждой тренировки как выученный попугай, и Сукуна мог бы рявкнуть на него, мог бы одной репликой прекратить эти жалкие «спасибо», только вот по каким-то причинам не может. Не хочет. И он не знает, что чувствует по этому поводу. Что чувствует, когда их схватки становятся ближе, когда расстояния между ними — гребаный миллиметр. Когда, кажется, так легко дотянутся до чертей в бездонных глазах напротив, так легко перездороваться со всеми, узнать их получше, спросить имя каждого и себе в подреберную сокровищницу все знания спрятать. С каждой тренировкой Фушигуро подпускает к себе все ближе. С каждым вечером их разговоры становятся все интимнее. Пацан спрашивает про смерть — Сукуна спокойно отвечает все, что знает. Пацан пытается узнать мотивы — Сукуна все ещё ощетинивается и слезает с темы. Все же Сукуна ещё не сошёл с ума, чтобы выдать всю подноготную, пусть иногда очень в этом сомневается. Сомневается в моменты, когда Фушигуро привычно переодевается перед ним, когда теперь во время этого может о чем-то говорить, стоя к нему лицом. И Сукуна не знает, по каким причинам так жадно разглядывает торс, по каким причинам тянется взглядом ниже, к поджарому животу, по каким причинам спускается ещё ниже, и ниже, и ниже, и застывает глазами на особенно красивых местах. Сомневается, когда изредка видит короткую улыбку на стальных губах Фушигуро. Совсем крохотную, еле заметную. Он одаривает ею присутствие Годжо, той девчонки, имя которой Сукуна так и не выучил. Ноб… что там? Похуй. Одаривает присутствие одной из Зенинов. И иногда. Одаривает самого Сукуну — вернее, «Юджи». И почему-то от этого в груди неприятно жжется. Сукуна не хочет знать, почему. Поэтому просто продолжает отыгрывать Итадори. Продолжает тренироваться с Фушигуро, учить Фушигуро, а вечерами разговаривать с ним об устройстве мира и теперь — теперь — о какой-то несуразной херне. Вчера они говорили о холодной собе и бессмысленности существования сладких напитков. Это кажется странным, излишним, неправильным… Но Сукуна совершенно ничего не хочет с этим делать. Потому что ему нравится это. Действительно нравится. Фушигуро умён — это то, что мозг просто не в состоянии оспорить. Фушигуро быстро схватывает новое, быстро наращивает как умственную, так и физическую массу. За неделю тренировок он стал крупнее, и это замечает не только та девчонка, что носится с этими двумя, но и недавно прибывший Оккоцу, который в последствии может стать проблемой — ещё один человек с мозгами. А пацан на все эти замечания лишь кивает и сводит все комплименты на нет. А Сукуна почему-то ощущает гордость. Блядь. Когда они все вместе готовят ужин, Сукуна привычно отыгрывает Итадори: безмозгло шутит, смеется невпопад, вечно рассеивает улыбки. С каждым днём это становится все более привычным, все более допустимым, и отыгрыш становится все искуснее. Только вот Сукуна никогда не признается себе, что в груди всегда тлеет сожаление. Сожаление о том, что он никогда не мог жить так. Что он никогда не сможет жить так. Ему нужна власть, ему необходимы реки крови, разрушенные города, обвалы людских душ. Безусловно. Но сейчас, стоя на кухне и нарезая лук, Сукуна косится взглядом на Фушигуро, такого неизведанно светящегося, такого спокойного: скорее всего, ему тоже нравится жить вот так, всем вместе, и он тоже никогда в этом себе не признается. Что-то в груди замирает. Отчаянно хочется вздохнуть. Сукуна сбился с нити разговора, сбился с собственных мыслей, таких ненужных и насквозь отравляющих, все внимание теперь приковано к Фушигуро. К его тихой улыбке, которую едва ли кто-то вообще замечает. К его непривычно расслабленным бровям — никакой хмурости, никакого сосредоточения. Все внимание приковано к тому, что у Фушигуро, как и у всех собранных тут шаманов, есть возможность жить так. Беззаботно готовить ужин. Разговаривать. У Сукуны никогда этого не было, и вряд ли он когда-либо обретёт такой опыт. Сейчас ему дозволено лишь подсматривать, отыгрывая Итадори, и вырывать из этого самые сокровенные моменты. Какие-то особенно смешные шутки, чаще всего звучащие именно из уст Фушигуро. Какую-то особенную атмосферу, обозвать которую никак не получается. Сукуна никогда себе в этом не признается… Но ему действительно нравится жить так. Даже если это всего-лишь муляж, если все их диалоги синтетические, если в нем видят только этого безмозглого Итадори. Фушигуро знает правду, и этого достаточно. Мысленный щелчок — Сукуна возвращается в диалог, потому что его догоняет фраза Зенин: — Юджи, хотя бы сделай вид, что что-то делаешь! Точно. Отмирая, Сукуна выпускает на волю хриплый, но громкий смешок, который приходится делать громче, чтобы получилось похоже на истинный образ. Он, черт возьми, забыл двигаться, пока мыслил обо всей этой херне. Ха. — Да он вообще ничего не делает! Предлагаю не пускать Юджи к столу! — сквозь улыбку величественно кричит Кугисаки — наконец запомнил имя — Сукуна тут же оборачивается на звук и застаёт ту сидящей на подлокотнике дивана. Серьезно? И кто это из них двоих нихуя не делает? Напускной выдох. Оглядывая все вокруг, Сукуна тут же выдаёт самым легкомысленным тоном из всех ему доступных: — В меню все равно нет пальцев, так что мне незачем здесь находиться. Слева слышится хриплый открытый смех, принадлежащий… Фушигуро. Шаманки смеются вместе с Оккоцу, но Сукуна совершенно их не слышит. Ему незачем их слышать — в этом никакого толка. До ушей тут же доносится хриплое обжигающее ушную раковину: — Юджи бы никогда так не сказал. Фушигуро почти шипит, язвительно и явно саркастично, шипит точно в ушную раковину, обдавая ее жаром и едва не касаясь губами — по телу неумолимо спускается сладкая дрожь, заставляющая на мгновение прикрыть глаза. Но Сукуна на это только хмыкает и осторожно пихает Фушигуро в бок. И это так… По-ребячески. Пацан смеется, возвращаясь к готовке, кажется, тут же возвращаясь к привычному ничего не выражающему нутру. А Сукуна вернуться к этому не может. Потому что в сознании теперь ворохом бьются мысли о том, насколько сейчас хорошо. Хорошо, когда они выкладывают еду на тарелки, когда садятся на диваны, когда Фушигуро привычно садится рядом, почему-то теперь куда ближе, чем во все разы до этого. С каждым днём между ними все меньше расстояния, и Сукуна не совсем уверен, что говорит только о посадке в столовой. Это странно. Непривычно. Чужеродно. Сукуна никогда в жизни не обращал внимание на то, сколько сантиметров между ним и собеседником — разве что во время битвы. Но сейчас все почему-то по-другому, и Фушигуро почему-то кладет мясо с общей тарелки на его, делая это так легко, будто это обычай, почти традиция. Это замечает не только Сукуна, но и Кугисаки, которая растягивается в странной ухмылке, и это может стать проблемой. Однако, вероятно девчонка не смотрит на ситуацию так глубоко — просто отмечает, что Фушигуро с Юджи слишком аккуратен. Вероятно, надумала себе уже непонятно чего. Стоп. Это… выглядит так? И почему Фушигуро не делал так с Юджи, но делает теперь? Или это способ отвести сомнения о том, что это Юджи? Блядь. Сукуна стискивает зубы и отказывается осознавать, почему в груди ощущение, будто рёбра стирают наждаком. Следующая битва, на которую Годжо по обычаю отправляет этих двоих, оказывается не такой, как остальные. Проклятие высокого ранга. Сукуна не может выпустить наружу собственные силы, он должен придерживаться исключительно несчастных попыток Юджи, и это сильно ограничивает масштаб. И силу. А Фушигуро ещё не дорос, вернее, очень боится дорасти, потому что возможностей и вариаций силы в нем на долгие длинные списки, а темноты… Что ж. Там целые залежи. И Фушигуро давно бы это проклятие победил, проблема лишь в том, что он не хочет выпускать силу наружу: боится перестать себя контролировать. Контролировать. Одно из самых ненавистных слов. Фушигуро мастер контроля, и это заложено не столько природой и естеством, сколько потребностью не выделяться. Подходить под рамки. Боязнь безумия. Слишком многие шаманы об этом знают, и, безусловно, слишком многие концепции безумия боятся. Но то — лишь идиоты и лгуны. Несчастные жертвы общественного порядка. Безумие имеет две формы, и вторая… Это праведное безумие. И бояться его — быть слабаком, нищим и до уродливого тупым. Потому что праведное безумие, оно о силе, о власти, о том, чтобы отпускать всего себя и танцевать над пропастью, изредка цепляясь за трос пальцами ног. Праведное безумие знакомо старым шаманам, знакомо Годжо, который этого безумия не стыдится, напротив, безболезненно практикует. И именно поэтому он сильнейший. Ни техники, ни задатки, ни физический облик — ничто не гарантирует победу. Кроме безумия. Отпустить себя, отречься от человеческого: захудало правильного, навешенного и напрочь слепого. Когда душу что-то ограничивает, это, безусловно, легче и спокойнее, это якобы «безопаснее». Это намного легче. И намного трусливее. Отказаться от границ, пересечь их и позволить себе раствориться, стать чем-то текучим и подвижным — вот истинная сила. Которую так страшно добыть. Фушигуро готов к этой силе, теперь, после ежедневных тренировок, он отпускает себя куда больше, чем раньше. Теперь он позволяет себе быть и проявляться так, как хочет его тело, а не гребанный мозг. Теперь Фушигуро ориентируется не на здравый смысл, а на чувства и истину, которую схватывает из бескрайнего поля общего сознания. Теперь во снах к Фушигуро приходят техники и образы, в начале — совсем расфокусированные, летучие, бесформенные, в последнее время — более яркие и ясные. О своих снах пацан поделился совсем недавно, и Сукуна считает это исключительно собственной заслугой. О Дьявол. Какое же чудовище он растит. А Фушигуро двигается все более непредсказуемо, все более выверено, и проклятие теряется в пространстве, пока они вдвоём целятся в разные места. Биться вот так, рука об руку с Фушигуро, кажется чем-то… правильным. Истинным. Это кажется благословением. Потому что Фушигуро, безусловно, совсем скоро догонит и Оккоцу, и Цукумо, и Годжо. Потому что Фушигуро так неизведанно хорош, когда окутан тьмой. Когда в его глазах горит пламя преисподней, когда в его движениях — четких, беспросветно точных — говорит что-то неистовое. Что-то до самого сердца разрушительное. Когда Фушигуро сосредоточен, когда дышит через рот слишком часто — настолько, что губы подрагивают, и это самое восхитительное зрелище. Когда Фушигуро уверен в своих силах, когда его мраком покрытые волосы прилипают ко лбу, когда по шее бежит капля пота, которую бы слизать с этого выкованного тела. Единственное, что раздражает во всей этой картине: неспособность помочь. Неспособность за одно мгновение изгнать проклятие. И, с одной стороны, это даже хорошо: Фушигуро тренируется в реальных условиях и все такое… Только вот с другой — ребра почему-то сдавливаются виной. Сукуна никогда ее не чувствовал, зато знает, что часто чувствовал Итадори. Оттого и понимает, как она ощущается. И это ужасно. Проклятие сильное, намного сильнее Юджи, и если Годжо… Если этот ублюдок обо всем догадался — с его то шестью глазами это совершенно не удивительно, — то он отправил их на это задание специально. А значит, с этого момента не Сукуна руководит ситуацией. А этот шестиглазый ублюдок. Блядь. Сукуна стискивает зубы — сжимает кулаки. Действует чётче и резче, все ещё сохраняя модель битвы Итадори. Оглядывается на Фушигуро и замирает. В свете уходящих лучей Фушигуро кажется таким светящимся, явственным, таким божественным… И таким недоступным. Куда Сукуне до Божественного, куда тому, кто самостоятельно вырыл себе путь в Преисподнюю? Фушигуро недосягаем. И, блядь. Он так в своей недосягаемости красив. Красив в этом свечении, красив в быстрых и четких атаках, в сильных ударах, в том, как складывает свои длинные пальцы, чтобы призвать Нуэ. В том, какой мрачной и огромной стала Нуэ. В том, как после он расплывается в самодовольной улыбке, оголяя зубы. Сукуна не может оторваться — попросту этого не хочет. Он следит за Фушигуро и наносит атаки. Следит за Фушигуро и игнорирует звучное верещание проклятия, от которого пацан едва морщится. Пусть проклятие кричит. Пусть кричит весь мир — Сукуне плевать. Плевать на все, кроме Фушигуро. Кроме того, каким он стал. Каким становится. Темным. Мрачным. Ужасающим. Таким истинно прекрасным. Таким, каким его создала природа. И работать в команде Фушигуро — одно удовольствие. Они быстро сработались, потому что понимают друг друга. За все тренировки поняли знаки, еле уловимые движения, корочки фраз, напряжение мышц. Но было то, что они не строили. Их изначально что-то привело к пониманию друг друга. Возможно, судьба. Может, природа. Может, что-то Высшее. Но они изначально друг друга понимают. Проклятие кричит все неистовее и злее, попадает Сукуне в живот, протыкая его насквозь — невыносимая боль окутывает тело — приходится тут же залечить рану, лишь бы Фушигуро не увидел. Лишь бы продолжать сражаться. Лишь бы бороться рядом с Фушигуро. Рука об руку. И может, тысячи лет жизни и сражений в одиночку нужны были исключительно для того, чтобы прийти к единственному возможному напарнику? Может, эти тысячи лет Сукуна жил лишь ради этого мгновения? Ор, визг, трещание — все перепутывается в сознании, сбиваясь с мыслей. И Сукуна атакует — Фушигуро тут же движение подхватывает. Они в секунду меняются местами, чтобы проклятие не успело приспособить место удара к технике. И ударяют с мощнейшей силой, и проклятие отскакивает, и его тут же начинает потрошить живьём Нуэ. Все так по-настоящему. Все так истинно. Последняя атака — проклятие изгнано. И что-то меняется. Они остаются вдвоём — втроем, если считать самодовольно парящую рядом Нуэ. И Фушигуро, стоящий чуть поодаль, поворачивается, и улыбается этой безумной улыбкой, в которой весь мрак собран, и смотрит точно в глаза. Во взгляде — темном, все ещё сосредоточенном — виднеется что-то пылающее, чернеющее. Фушигуро наконец отпустил часть внутренних бесов наружу, подсовывая им корм в виде проклятия, и теперь он выглядит таким счастливым, каким Сукуна никогда его не видел. До ушей доносится отзвук тихого шага. Ещё одного. Фушигуро подходит, двигаясь слишком плавно, слишком паряще, и дышит он через рот, все ещё растягивая губы в этой безумной улыбке. Чёрные волосы прилипают ко лбу, по коже стекают капли пота, Фушигуро подходит так, словно заворожённый, словно утащенный Сукуной в омут. Когда расстояния между ними — пара сантиметров, Фушигуро глядит полоумно и помешанно, опускает взгляд на губы, задерживается там и тут же накрывает затылок рукой, и притягивает к себе — Сукуна почему-то безропотно этому следует. И Фушигуро целует его — почти поединок, почти бой до первой крови. Это так похоже на их тренировки. Это лучше их тренировок. Лучше всего взаимодействия, что у них когда-либо было. Это ближе всех разговоров и касаний, это теснее вида полуголого Фушигуро. Восхитительнее любых битв. Фушигуро целует с явным напором и бойкостью, а Сукуна отвечает тем же, и наращивает темп, и неконтролируемо забирается руками под форму, и, наконец, выпускает когти — единственный признак того, что он — Сукуна. И Фушигуро тихо мычит в поцелуй, когда жадные руки Сукуны обхаживают низ живота, и поднимаются выше, царапая кожу. И Сукуна чувствует цепкие пальцы у себя в волосах, чувствует, как второй рукой Фушигуро заползает под его форму, как очерчивает пальцами спину, пересчитывая позвонки. И это так правильно. Так невозможно близко. Крышу ведёт — Сукуна даже не цепляется за это. Обводит пальцами грудь Фушигуро, слегка царапая соски — до ушей доносится тихий выдох, который Фушигуро даже не пытается скрыть. И это не в его духе, и, возможно, Фушигуро слишком окрылён победой, слишком заворожен тем безумием, которое им управляет. Может, Фушигуро так пытается что-то сказать, может — поблагодарить. Хер его знает. А может, Фушигуро пытается слиться, на мгновение стать чем-то единым. Блядь. Плевать с какой целью Фушигуро его целует — Сукуна не хочет отказываться. И сжимает пальцами вставший сосок, и заставляет Фушигуро шире открыть губы, и проскальзывает языком, смешиваясь с языком Фушигуро — обжигающим, влажным, таким же властным, как и губы. Он никогда не думал о таких привилегиях, о таких возможностях с Фушигуро, но почему-то это все еще не кажется чем-то странным или чужим. Это завершение боя. Это конечная точка их сражения. Их совместной работы. И Фушигуро же явно бредит, он явно действует на эмоциях, он ведомый тем страшным безумием, которое себе наконец позволил. Но Сукуне плевать, по каким причинам Фушигуро это делает. Фушигуро же делает. А остальное — лишь побочный эффект. Когда становится невыносимо мало Фушигуро на губах, невыносимо мало Фушигуро под пальцами, Сукуна ползёт второй ладонью по бедру и накрывает вставший член, дьявол, у Фушигуро стоит, поглаживая его сквозь ткань брюк — Фушигуро хрипло стонет и тут же отшатывается. Мгновение заканчивается. Все разбивается. Мокрый после битвы, с красными от поцелуя губами, с этой задранной формой, что ещё не успела прийти в нормальное состояние, Фушигуро, блядь, отшатывается. Выплевывает своё: — Нам нужно идти. И Сукуна, блядь, идёт. Пока в груди разрастаются сомнения. Пока горло сдавливает раздражение. Пока сердце бьется слишком часто.