Изгнание

Это необходимо обдумать. Блядь. Чем больше Мегуми об этом думает, тем сильнее мысли травят ему мозги. В начале он пытается найти себе оправдание. Он был заключён в адреналиновые сети, это было простой случайностью, секундным порывом, чем, блядь, угодно, но не здравой мыслью. Конечно, блядь, не здравой. Сука. Мегуми пытается успокоиться, пытается кроме никчемных оправданий отыскать в сознании доказательство того, что это не было истинным желанием, что поцелуй лишь выворот его отравленного мозга. Ничего найти так и не удаётся. Как бы Мегуми не искал. Как бы страшно не хотел отыскать. Это все ещё не укладывается в голове. Он не настолько ебанутый, чтобы мокрым от пота, тяжело дышащим, невыносимо уставшим с голодом бросаться на кого-то. Тем более… На Сукуну. Сукуна мог бы ему двинуть — Мегуми уверен, это бы не перечило их контракту. Сукуна мог бы хотя бы оттолкнуть, хотя бы с гоготом поржать, мог бы всю дорогу до колледжа стебать, не унимаясь. Но Сукуна этого не делает. Сукуна отвечает на поцелуй, и Мегуми совершенно не понимает, почему. Сукуна вгрызается так, что что-то в груди неизбежно падает, разбиваясь на сотню ошмётков. Вгрызается так, что ведёт не только голову, но и ноги. Сукуна прижимает к дереву и царапает ногтями кожу, и от этого за ребрами вспыхивает что-то тёмное, зудящее, и приходится сорвано выдохнуть Сукуне в губы, а тот этот выдох ловит, и пробирается языком внутрь, и… Потом все рушится. Потому что очевидно к такому Мегуми не готов. Этот поцелуй он ещё пережить сможет, но если все зайдёт дальше… Мегуми не уверен, что выдержит последствий. Он не сможет смотреть в глаза прежде всего себе. Не сможет потому, что Сукуна все ещё король проклятий, и это неправильно, это абсолютно отвратительно, и… Блядь. Всю дорогу до колледжа они идут молча. Тишина давит на плечи трехтонными плитами — Мегуми пытается выровнять спину и не оглядываться, Сукуна почему-то тащится за ним, а не идёт впереди, и это в какой-то степени пугает. Почему Сукуна ничего не говорит? Почему не шутит над этим? Почему не пытается задеть его? Почему не язвит? Почему. Сукуна. Мать его. Молчит. Когда они доходят до колледжа, приходится отыгрывать лица тех, кто успешно закрыл миссию. Только теперь Мегуми позволяет себе взглянуть на Сукуну: пробегает взглядом по всему лицу, и не находит там ни единой трещины. Ни единого подтверждения, что его тоже хотя бы мало-мальски заботит то, что произошло ранее. Причины, по которым такое выражение лица вызывает в груди таящееся раздражение, Мегуми отказывается осмысливать. Господи, это же бред. Какого хуя он вообще уделяет столько мыслей этому поцелую? Тяжелый выдох. — Я в душ, — холодно бросает Мегуми, пытаясь спрятать подреберное раздражение. Девочки кивают, Юта выдыхает «угу», а Сукуна — к нему приковано больше всего внимания — лишь улыбается этой дурацкой улыбкой-подобием-Юджиной. Голова тут же отворачивается, глаза закатываются сами по себе, и Мегуми огромных усилий стоит спокойно добрести до комнаты, взять с собой одежду, полотенце и шампунь с гелем для душа. Дверь хлопает. До сознания доходит неутешительная мысль, которая тут же заставляет природно ощетиниться: он оставил Сукуну одного. Впервые за все дни Сукуна один на один с ребятами. Остатками разума Мегуми пытается расфасовать все возможные варианты последствий. Часть мозга говорит бежать обратно, только это слишком подозрительно и почти, блядь, безумно. Вторая — вторит идти в гребаный душ, потому что Сукуна не сможет напасть на ребят, иначе условия контракта будут нарушены, но… Сукуна же умён, он может придумать что-нибудь другое… — Меня ждёшь? — язвительно бросает Сукуна, подходя к двери, ведущей в комнату. Оторванный от мыслей, Мегуми на мгновение вздрагивает и тут же снова берет себя в руки. Отвечает таким же тоном: — Переживаю, как бы жажда крови в тебе не пересилила желание жить. До ушей доносится хриплый смех, Мегуми поднимает взгляд и принимается разглядывать все то, что выдавало бы в Сукуне Сукуну. Он смеется иначе, более хрипло и низко. Уголки губ дергаются совсем по-другому, в разные стороны — один вверх, другой вниз — и это почему-то завораживает. Когда Мегуми поднимает взгляд, Сукуна уже смотрит точно ему в глаза. Взгляд темный, с каждой секундой темнеющий, в нем часть сухой ярости и что-то ещё. Мегуми не может понять, что именно, поэтому продолжает смотреть. Сукуна продолжает смотреть тоже. Их взгляды сцепляются, давят на внутренности, скручивая их воронкой, Мегуми приоткрывает губы и шелестяще выдыхает — взгляд Сукуны тут же скользит к губам и как-то искаженно загорается. Мегуми отворачивается. Потому что не знает, что случится, если он продолжит смотреть. Блядь. Все становится в разы хуже, когда он добредает до ванной. В разы, сука, хуже. Мегуми мог бы спихнуть это… на что-нибудь. Не так важно, на что именно. Только вот он прекрасно осознает, что послужило причиной вставшего члена. В Сукуне что-то таится, что-то притягательное и мрачное, такое тёмное, что Мегуми в эту темноту опускает голову целиком — даже если она его сожрет, то пускай. Эта тьма слишком похожа на ту, что живет внутри него самого. Эта тьма затягивает. Нуждается. Ожидает. И Мегуми этой тьме почему-то подчиняется. Он понимает, что дальше дорога только по наклонной и прямиком в ад, но, если не проявлять тьму наружу, а держать ее в себе на цепи, если отпускать ее только наедине с собой, то все должно быть нормально? Так ведь?.. Весь сегодняшний день полон безрассудных поступков. Поэтому Мегуми позволяет себе ещё один. Он упирается ладонью в плитку, второй накрывает стоящий член, прикрывает глаза — под закрытыми веками вспышки воспоминаний. Мегуми никогда не дрочил на что-то конкретное, если в процессе и участвовали фантазии, то они всегда были размытыми — просто блуждающие по телу руки. Обычно он прислушивался к ощущениям и этим заполнял рассудок. Теперь же — позволяет мозгу подсовывать те картинки, которые тот посчитает нужными. Взгляд Сукуны, все ещё расплывчатый, но яркий, в глазах — наслаждение и безумие — Мегуми уверен: в его глазах было то же самое. Поцелуй. Горячий и влажный, обжигающий. Воспоминания подталкивают и то, как внутри все сжималось, как жаром окутывались органы, как горели кости, как мозги плавились от такой температуры и адреналина, бушующего в недрах сердца и разума. Тогда с какой страшной силой хотелось притянуть Сукуну к себе, но Мегуми едва ли осознавал, насколько происходящее было реальным. И губы Сукуны, влажные, жадные, с силой сжимающие, они под закрытыми веками звездами вспыхивают. Они заполняют легкие. Чтобы без остатка. Чтобы до отказа. Хватка на члене становится сильнее — темп нарастает. И в голову лезут мысли. Такие отравляющие разум мысли. Что было бы, если бы он не вырвался? Если бы позволил Сукуне не только сквозь ткань штанов надавить на член, но и зайти дальше? Что было бы, если бы Мегуми решил не сбегать? В черноте появляются образы — сначала расплавляющиеся, дымящиеся. Затем — более чёткие. И более осознанные. И Мегуми представляет, как крупная рука Сукуны поползла бы дальше, как вытащила бы наружу член, что так болезненно давил на ткань брюк. У него встал ещё во время боя? Или во время поцелуя? Блядь. Отрывчатые воспоминания совершенно отказываются давать хоть какие-то ответы. Продолжал бы при этом Сукуна целовать его? Язык Сукуны — влажный и требовательный — скользит в открытый рот, и Мегуми охотно подстраивается под новый темп. И их языки сплетаются, и Сукуна основательно вылизывает ему рот, и это так восхитительно, это так горячо, пусть и похоже на попытку друг друга сожрать. Это похоже на поединок. На их тренировки, на спарринги, когда кожа к коже, глаза в глаза. И Мегуми позволяет всей тьме наружу выбраться, и быстрее и резче двигает кистью, и выпускает наружу стон, который тут же старательно глушит, потому что он все ещё в гребаном душе общежития, и его может слышать кто угодно. Тьма подсовывает образы горячих ладоней Сукуны, одна из которых тут же накрывает член. Чёрный ноготь очерчивает головку — Мегуми зажимает зубами губу, чтобы не дать волю хрипам и стонам. И рука Сукуны с этой маячащей татуировкой на запястье… Стоп. В реальности не было никаких татуировок, Сукуна отыгрывал Юджи, и Мегуми мог бы это отследить, мог бы спихнуть все своё состояние на тягу к Юджи, пусть и ненавидит себя обманывать. Пусть бы себе такое никогда не простил, но все же мог. Но не стал. Потому что прекрасно осознает, что сознание не просто так дорисовывает кольца, обрамляющие лучевую кость. Потому что Мегуми хочет Сукуну. Не Юджи. Блядство. Когда сознание мутнеет, собственная рука движется так, как двигал бы своей Сукуна — хватка становится основательнее и крепче, темп наращивается, движения приобретают оттенки резкости и грубости, и это нисколько не смущает, напротив — это хо-ро-шо. Это именно так, как нравится. Он хочет Сукуну? Как давно это произошло? Сознание рисует поцелуй, развязный, горячий, Мегуми откидывает голову, подставляясь под струи воды, и сжимает глаза крепче. Как только чернота становится явственнее, образы начинают сменяться. Что, если бы это не Сукуна дрочил Мегуми, а… наоборот. Какое было бы у Сукуны лицо? Все такой же оскал или на нем были бы оттенки иных эмоций? Как бы Сукуна дышал? Боже. Как бы Сукуна стонал? Разум подкидывает различные вариации: от рычания до скрежета — но не может сконцентрироваться на чем-то одном. Кажется, будто всех звуков в мире недостаточно, чтобы подобрать нужный. Поэтому Мегуми вспоминает те самые «Мегуми», которые вылетали из уст Сукуны. «Мегуми», которые звучали совершенно иначе, чем Юджины. И то самое «Мегуми», во время их спарринга, когда Сукуна впервые оказался под ним — то ли правда, то ли попытка поддаться, но Мегуми же знает, Сукуна никогда не пойдет на такую жалость. То самое «Мегуми», которые выбросилось случайно, потому что они только вдвоем, потому что нет никого, перед кем бы мог играть Сукуна. И имя из его уст звучало так хрипло, так заворожено — едва ли Мегуми думал, что Сукуна умеет звучать так. Мозг дорисовывает картинку, в которой Сукуна зовет его так же хрипло, так же заворожено, только обстоятельства иные, и это имя становится почти просьбой, мольбой. Вряд ли бы Сукуна даже просил: это совершенно не в его характере, он бы никогда на такую херню не пошёл, даже если бы его голова была сложена на плахе — тем более, если бы его голова была сложена на плахе. Но это же фантазии, что-то несбыточное и иллюзорное, ведь сейчас это закончится, и все пропадёт, и не будет ни поцелуя, от которого кренит голову, ни тяжёлого дыхания, ни царапающих кожу ногтей, ни этого «Мегуми». И Мегуми не знает, сколько времени проходит, сколько уже прошло, он всегда заканчивал долго, но сейчас все почему-то все равно иначе, и эта длительность лишь растягивает наслаждение. Однако сознание подсказывает, что, стоит пробыть тут чуть дольше, и Сукуна что-то заподозрит. Сукуна… Мегуми представляет руки Сукуны, большие и тёплые — обжигающие и жадные. Представляет, как эти голодные руки блуждают по телу, как ведут внизу живота, как одна из них сжимает болезненно стоящий член, пока собственная кисть движется на члене Сукуны. Представляет, как Сукуна бы хрипел ему в ушную раковину, обдувая ее горячим дыханием: — Мегуми. Просьбой. — Мегуми… Мольбой. И просящий Сукуна, нуждающийся Сукуна — это то, что заставляет что-то внутри перевернуться так, что Мегуми на мгновение едва теряет равновесие. Просящий и нуждающийся Сукуна — то, что никогда не удасться увидеть. То, что можно лишь представлять. — Мегуми… Мегуми на затяжное мгновение сжимается и только после дает себе кончить. Разжимая вцепившиеся в губу зубы, тяжело дыша, он опускает голову вниз, и тут же упирается грязной рукой в плитку, чтобы не упасть. Ноги подрагивают, сердце бьется так сильно, что готово выбить клетку из ребер. И Мегуми осознает, что это, вероятно, один из самых мощных оргазмов в его жизни. Блядство. Гребаный Сукуна. Когда сознание проясняется, Мегуми ощущает подкожное раздражение и разочарование, ощущает себя предателем, прежде всего себя самого. Сукуна — король проклятий. Если Мегуми повторит себе это ещё тысячу раз, может, это хоть чуточку его остановит? Сукуна — король проклятий. Мегуми вообще не должен с ним связываться. Они по разные стороны баррикад. По разные границы ада. Где-то между одной пропасти. Когда Мегуми заходит в комнату, Сукуна уже смотрит на него. — Мы опаздываем на ужин, — заключает Сукуна, проворачивая в руках собранный кубик Рубика. В последнее время он постоянно с ним носится. Шаг внутрь. Мегуми треплет полотенцем мокрые волосы, чтобы с тех сошла лишняя влага, и следом вешает его на дверцу шкафа. — Почему ты не пошёл? — Ты бы меня убил, разве нет? — сквозь исполосованную улыбку мурчит Сукуна, продолжая сидеть на кровати. На каких-то отчаянно отбитых началах Мегуми решает подойти ближе. Он размещается между разведённых в стороны ног так, что Сукуне приходится запрокинуть голову, чтобы продолжать смотреть. И сейчас, когда они находятся в таком положении, Мегуми действительно ощущает себя над Сукуной. Во всех гребаных смыслах. В сознание пробираются преследующие в ванной образы, в которых Сукуна был тем, кого вели, и что-то в груди сворачивается при мысли, что теперь это чуть реальнее, чем фантазия. — Возможно, — ухмыляясь и расслабляя веки произносит Мегуми куда более низким голосом, чем рассчитывал. Сукуна дергает уголками в ответ, будто скалится, но есть в этом отголоски чего-то… иного. Мегуми пока не может отловить, чего именно, либо пока не готов понять, что в этой улыбке скрывается. Но Сукуна улыбается — совершенно не так как Юджи — изрубцованно и надтреснуто, словно в этой улыбке заключены все тысячелетия, вся боль и испытания, все победы и поражения, будто в этой улыбке заключён весь Сукуна. Что-то в груди совсем немного от этого разбивается. Совсем капельку. Так ничтожно мало, что нисколько не больно. Да. Это совершенно не больно! Блядь. Неумение себя обманывать одна из самых охутельных сторон Мегуми. Поднимаясь взглядом выше, он ловит в россыпи Юджиных глаз те оттенки горечи и страсти, которые присущи лишь Сукуне. Пересчитывает те крапинки цвета, которые рябят средь кофейных. И вдруг под рёбрами вспыхивает что-то до страшного тёплое, такое тёмное и мрачное, но все ещё тёплое — Мегуми никогда не испытывал ничего похожего. Глаза бегут ниже, к скулам. И вдруг так страшно хочется провести по ним заколдованными пальцами, так страшно хочется проверить, какая реакция ждёт. Будет ли Сукуна злиться? Будет ли раздражён? Вероятно, да. Черт. Точно да. Поэтому Мегуми, подняв левую руку на несколько сантиметров, тут же сжимает ее в кулак и прячет обратно. Этого делать нельзя. В груди копится разочарование и смешавшиеся оттенки горечи и сожаления. Но Сукуна отчего-то продолжает смотреть, и Мегуми не знает, сколько секунд, минут, часов так проходит — по грудным часам, кажется, вечность. И глаза Сукуны темнеют, в них поселяется что-то мрачное, но словно лечащее. И они смотрят друг другу в глаза. Словно меняются опытом. Словно разговаривают. Говорят куда больше, чем во время всех их ночных диалогов. Вдруг. Сукуна кладет руку на плечо Мегуми, резко тянется вверх, и Мегуми почти успевает прикрыть глаза, но Сукуна попросту выныривает в сторону. — Мы опаздываем на ужин, — холодно вторит Сукуна. И этот морозный тон почему-то оседает на внутренностях корочками льда. Мегуми тяжело выдыхает и идёт вслед за Сукуной. И, видя спину Сукуны, Мегуми наконец осознает истинное положение вещей. Видимо, дрочка так сильно затуманила разум, что он совершенно перестал критически мыслить. Они с Сукуной о разном, а тот поцелуй совершенно ничего не значит. И это Мегуми поцеловал, не Сукуна. Это было его желание, не Сукуны. Сукуна просто ответил, потому что… а почему нет? Это просто хорошая возможность. Просто способ развеять скуку, пока он загнан в этом колледже. Это совершенно ничего не значит. А значит, и Мегуми не должен наделять смыслом ни поцелуй, ни дрочку. Даже если от этого за ребрами что-то болезненно скребется. Ужин проходит привычно спокойно: никто как обычно не замечает подмены, тем более отыгрыш Сукуны стал в разы лучше. Теперь он такой искусный, что даже Мегуми на мгновение может потеряться — но всего на секунду. Они оба продолжают делать вид, будто ничего не было, и Мегуми не совсем уверен, о чем именно он говорит. Единственное, что тяготит: с ними сегодня Годжо. И ранее его компания никогда не смущала Мегуми, только вот теперь все иначе. Он осознает, что Сатору, вероятно, все заметил. Но по каким причинам бездействует? Наслаждается? Следит? Знает ли он, что в это вмешан сам Мегуми? Если да, то почему ничего не предпринимает? Потому что доверяет? Потому что думает, что Мегуми под силу совладать с Сукуной? Почему, мать его? Из мыслей вытягивает шелестящее шипение, направленное точно в ухо. Такое тихое, что, вероятно, слышит только Мегуми: — Не делай глупостей, Мегуми. По телу бегут мурашки — поперёк глотки тут же вырастает камень. Конечно же, это Годжо. Блядь. Конечно же, он обо всем знает. Но это было бы не так жутко, если бы как раз в этот момент Мегуми не думал о его бездействии. Но Годжо тут же отходит, вновь напяливая на себя эту идиотскую улыбку и делая вид, будто ничего не произошло. Как долго это длится? Насколько долго Годжо знает об этом? Мегуми тут же ловит на себе изучающий и беспросветный взгляд Сукуны, который, безусловно, заметил, как Годжо наклонился. Приходится сглотнуть. С каждым днём у Мегуми все больше проблем. И он не знает, сколько ещё вывезет. Привычная для них двоих и их разговоров ночь. Только в этот раз все иначе: Мегуми не собирается вытягивать сегодняшний разговор, он попросту на него не способен. Слишком много всего накатилось. И просто. Слишком. Слишком много сил отнял сегодняшний день. Слишком много нервов сожжено. Слишком много всего случилось. Слишком много нужно обдумать. — Я спать, — выдыхает Мегуми, снимая футболку. И вдруг. Вдруг в глазах Сукуны, до этого темных и расслабленных, что-то болезненно вспыхивает, что-то рушится, обваливается, и на мгновение алый тонет в горечи… Что? Вероятно, Мегуми всего лишь показалось. А сегодня ему слишком много кажется. Для Сукуны это не более, чем развлечение. А быть чьим-то развлечением — не для Мегуми.