Изгнание

Плохо ли Мегуми? Хер его знает. У него нет сил идентифицировать свои чувства, когда сплёвывание крови оказывается привычным явлением. Эта битва жёстче любой другой в его жизни, жёстче тренировок Сукуны, во время которых он еле двигался, а после — блевал от переизбытка нагрузок. Это куда страшнее, чем биться с проклятием: проклятие не страшно разрушить. Проклятие легко убить. Человека?.. Пятерых?.. Ха. В костях Мегуми оголтелый ужас, который он вынужден собрать и направить в резкость и частоту атак. В мозге — подобие фарша. Движется Мегуми почти машинально, лишь поддаваясь чувствам и догадкам: это именно то, чему его учил Сукуна. Блядство. Мегуми злит, что именно Сукуна учил его этому. Но ещё больше его злят эти перекорченные лица, в которых совершенно ничего человеческого. Все звериное. Оскаленное. Грубое. В перекошенных испешеходенных лицах нет ничего от человека. Помогает ли это бить их? Помогает ли заставлять своих собак кусать плоть, сдёргивая с неё кожу как праздничную скатерть? Нет. Блядь. Нет. В голове туман — в голове разум и ясность. Мегуми никогда не ощущал себя столько полным и столько разбитым. Кажется, это сводит его с ума. Господи, это сводит его с ума! В какой момент рот разжимается и из глотки рвётся искаженный смех, разум совершенно отлеживать не хочет. Но Мегуми смеется, смеется весело и так громко, как никогда в своей глупой жизни. И воздух заливается смехом, и смех поглощает пространство, и Мегуми смотрит в эти отвратительные глаза, залитые скупой ненавистью и клочками настоящего безумия. И видеть в этих глазах человеческое, давать себе отчёт в том, что он убивает шамана, — убивает человека — так странно полосит грудь. Вместо груди кучка окровавленных лоскутов, а Мегуми в этих лоскутках путается и путается, и оборачивается ими как бинтами, чтобы залепить и удержать то, что на скелете ещё болтается. И это даже немного получается, пока мозг все ещё болит и кается. В чем же ты виновен? В чем твоя вина, если эти шаманы сами напали на вас? Если у тебя нет никакого выбора, чтобы остаться живым? Но Мегуми застрял. Застрял между да и нет. Разрывается между хорошо и плохо, правдой и ложью, тишиной и звуком. Между тьмой и светом, воздухом и удушением, вдохом и выдохом. Разрывается. Когда шаман опрокидывается на землю, проезжаясь по ней окровавленной головой и утыкаясь носом в холодную землю, которая начинает впитывать влагу, Мегуми дает себе всего секунду, чтобы посмотреть. Тошнит. То ли собой, то ли запахом смерти, то ли осознанием, что это он мог быть вон там, средь травы и острых камешков. Взгляд тут же поднимается, тело самостоятельно уворачивается от атаки, которая могла пробить череп. До ушей доносится сорванное «Мегуми», и что-то внутри замирает. Чёртово Мегуми. Не Фушигуро. Мегуми. Отбежав на расстояние, он пытается осознать каким было это «Мегуми». Удар. Бах. Почему Сукуна выкрикнул имя? Бах. Боль в плече. Сколько уже убиты? Трое? Бах. Блядство. Звон в ушах не дает покоя — он безудержно голосит так, что закладывает разум. Мегуми мажет взглядом по лицу противника — ни тени сочувствия, ни отголоска сожаления. Только страшный, опьянелый угар, сдирающий человеческое, оставляя теперь лишь тяжелый оскал. Этому уроду определенно нравится его бить, нравится чувствовать превосходство в те редкие секунды, когда атака задевает кожу, разрывая ткани. Хорошо. Пусть бьет сильнее. Мегуми справляется. Бах. Скатываясь взглядом на лежащие трупы, Мегуми задумывается о том, что человек утратил своё значение. Что Человека нужно создать заново. Нужно показать ему Бога в отражении, объяснить разницу между праведностью и уродством, научить зрячести и немоте, избавить от стыда и суетности. Нужно объять его в такой любви, чтобы каждый вечер дыхание замирало от того, сколько любви он сегодня пережил. БАХ. Глаз дергается, взгляд тут же летит в сторону звука, и сердце, уродливое, ещё бьющееся, стопорится и начинает задыхаться. Что сейчас в груди? Блядь. Блядь. Блядь. Мегуми тут же мчится туда, к тяжелому звуку дыхания, которое по каким-то невиданным причинам слышится. В ответ — лишь слабый кивок, предвещающий, что все в норме. Как же это заебало. Как страшно Мегуми хочет отсюда уйти. Псы наливаются тенью и яростью, бросаются на шамана, целясь клыками в глотку и тут же перегрызают артерию, отдирают кожу, и та продолжает висеть как съехавший галстук. Все. Закончилось. В голове гудки тяжелейшего налитого свинцом дыхания, которое резонирует с дыханием человека, сидящего чуть поодаль среди травы и разбросанной грязи: крови, комков пыли и засохших травинок. Опуская взгляд, Мегуми всматривается во влажное от пота лицо Сукуны, и что-то в груди падает. Перед ним гниющий с головы человек с панцирем вместо черепной коробки. Этот гниющий человек сейчас понимает его больше, чем кто-либо другой, и от этого становится искаженно больно. Этот гниющий человек в панцире держит мальчишку, ради которого Мегуми готов жить. Для которого Мегуми готов жить. Этот гниющий человек спрятал от него Солнце, притащив с собой в рукаве острую Луну, а после начал приговаривать, что это одно и то же. Гниющий с головы человек отнял то ценное, что у него было. И предоставил взамен свою гниющую голову. Гниющую голову, которая понимает Мегуми больше и значительнее, чем тот, кто заключён в панцирь. Между ними с Сукуной произошло слишком много, чтобы вжать кнопку стоп и притвориться, что ничего не было. В легких паршиво и сухо — в собственной голове мечется ужас. Этих людей убил он? Это все — его рук дело? Этот трупный ковёр, раскрашивающий зелень — результат его действий? Что делать? Что делать? Что, блядь, делать? Возвращая взгляд на Сукуну, Мегуми сжимает челюсти, чтобы сдержать бьющийся в глотку крик. — Нам нужно кого-то ждать? — спрашивает Сукуна таким тихим голосом, будто слова даются ему огромным трудом. Точно. — Да, — расфокусированно бормочет Мегуми. — Наверное, нужно позвонить Годжо. В ответ — кивок. Дрожащими от перенапряжения — совсем не от переизбытка ужаса — руками Мегуми нашаривает во внутреннем кармане телефон и набирает номер учителя. Годжо отвечает тут же. И разговаривает так, будто уже в курсе абсолютно всех событий. В голове поселяются сомнения. Дальше все происходит в тумане или в бреду — Мегуми не совсем отчётливо улавливают разницу. Вероятно, бред больше и вреднее. Возможно, куда страшнее безликого тумана. Да. Вероятно, так и есть. Он в бреду. Годжо прибывает на место тут же. Его глаза закрыты повязкой — Мегуми так страшно хочет, чтобы его глаза были закрыты тоже. Пусть никто не сможет заглянуть в него сейчас. Мегуми не хочет, чтобы кто-то увидел в нем гниющего человека. Но Годжо ничего особенного не говорит, пока приезжие шаманы пакуют трупы в грузовик. До ушей доносится что-то о группировке и неизбежности случившегося. Мегуми поднимает взгляд на Сукуну, вглядывается в чужие черты больше дозволенного и осознает, как сильно тот похож сейчас на Юджи. Сколько недель прошло с того момента, как это началось? Как сильно Мегуми соскучился по Юджи? Затем их осматривают для обнаружения ран: Мегуми уводят в сторону в бинтуют ему бедро, чтобы кровь перестала течь. Стоп. Когда его задели так сильно? Мозг отказывается вспоминать. Он в бреду. Что? Блядь. — Мегуми! — вдруг прикрикивает Годжо, отчего Мегуми непроизвольно дергается и тут же поднимает взгляд. — Зову тебя раз шестой, — объясняется. — Как себя чувствуешь? Что? Блядь. Из горла вырывается: — Нормально. Вырывается куда раньше, чем Мегуми успевает осознать, какой абсолютный бред несёт. Но Годжо никак не меняется в лице — хотя бы потому, что глаза у него все равно скрыты. — Я серьезно, — припечатывает тот. — Я тоже, — устало выдыхает Мегуми. — Где Юджи? Пауза. Вновь никаких изменений в чужом лице отыскать не удаётся, но Годжо замолкает, и это уже говорит о том, сколько он знает. — Юджи… — имя из уст Годжо кажется сдавленным и уродливым. И следом он выбрасывает сквозь тягучую улыбку: — Его потрепало чуть меньше. Наверняка, Сукуна постарался вернуть все в должный вид. От последней части в груди вновь что-то ломается, прокалывая внутренности — Мегуми старается держать лицо и не чувствовать подкожной боли. — Пошли в машину, — последнее, что говорит Годжо. По пути в колледж никто из них не говорит ни слова. Откинувшись на спинку сидения, Сукуна отыгрывает отрешенность от мира, поджимая челюсть так, как это делает Юджи. Иногда кажется, что он спит, иногда — что нет. В любом случае выглядит это примерно одинаково. Мегуми на пробу прикасается коленом к чужому — Сукуна никак не реагирует. Что бы Мегуми не делал, похоже, в эти минуты Сукуне абсолютно все равно. Это похоже на Юджи. В такие моменты он всегда отстраняется, чтобы не дать остальным понять, насколько кусочков его переломало. От того, что Сукуна так тщательно отыгрывает Юджи, становится тошно. Мегуми тут же одёргивает коленку, игнорируя холод в той части, что до этого опиралась на чужую. В окне мелькают городские улочки, кажущиеся сейчас приторно грязными. В колледже их латает Сёко, а после Годжо забирает Сукуну, чтобы поговорить. И в груди ничего от этого не замирает, не дергается — нечему там уже замирать и дергаться. Все снесло трупами, кровь которых теперь на ладонях. Когда Сукуна выходит из кабинета, в него отправляется Мегуми. Пара дежурных вопросов. Слова о том, что никакой ответственности ни он, ни Юджи не понесут. Следом: — Шаманы лишь оружие, Мегуми, — начинает Годжо. — Мы не герои и не обязаны спасать всех людей. Мы спасаем тех, кого считаем нужным спасти, и тех, кто хочет быть спасённым. Из-за наших решений так или иначе всегда будут умирать люди. — Не смочь спасти и убить — это разное, — шипит Мегуми. Молчание. Обрушившаяся тишина давит на плечи и сковывает воздух — грудь тяжелеет и тянет вниз. Но спустя время Годжо кивает и продолжает таким же ровным спокойным голосом, в котором плавятся отголоски горечи: — Мы все — убийцы. И: — Каждый из нас убил хотя бы одного человека собственными руками. И это не делает нас менее человечными, менее практичными и менее добрыми, это просто есть. Мы — оружие, а оружие создано для убийства. Последнее: — У нас нет другой концепции или предназначения… — он замолкает и хмурит брови, и Мегуми только теперь замечает, что на Годжо нет повязки. Черт. — В этом мире. Глубокие кристальные глаза Годжо выглядят совсем безликими и выцветшими. Стеклянными. В них ничего не отображается, и это до оголтелого пугает. — Я понял, — выдыхает Мегуми, отводя взгляд, потому что уверен: ещё секунда и он запутается в безликих глазах. — Могу идти? — Да, конечно. В голосе Сатору звучат те самые отголоски несерьезности и легкомыслия, которые обычно присущи его речи. И подкожный страх с этим перемешивается с теплом. Захлопывая дверь, Мегуми останавливается и прикрывает глаза — под закрытыми веками вспышки крови и сдернутой человеческой кожи. Шаг. Ещё один. С силой дергая за ручку, Мегуми открывает дверь, останавливается в проёме и тут же устремляется взглядом в глаза Сукуны. — Как ты? — спрашивает Сукуна без тени осуждения и презрения в голосе. Это злит ещё больше. Схуяли всем так интересно, как он себя чувствует? Почему все вообще придают этому такое значение? — Будто бы тебе не похуй, — шипит Мегуми, сводя брови к переносице. В лице Сукуны что-то меняется, глаза тут же забиваются досками, челюсть и плечи — напрягаются. Теперь он выглядит совершенно иначе: в Сукуне больше нет того оттенка спокойствия или… доверия? Сукуна спрашивал это искренне? Что? Почему ему вообще это важно? Нужно? Интересно? Плевать, что именно. Почему он честен? — Это первое твое убийство, насколько мне известно, — произносит Сукуна низким грохочущим голосом и складывает руки на груди. — После такого меняются. — Я в норме, — запоздало отвечает Мегуми, пока в глотке скребется отдалимое чувство вины. Уголки губ Сукуны дергаются в разные стороны, немного устало и абсолютно естественно, и сознание вновь подмечает, что Сукуна улыбается иначе. Это совсем не похоже на улыбку Юджи. У Юджи она солнечная и яркая, у Сукуны же — темная и изрубцованная. В этой улыбке собраны тысячи лет жизни. В этой улыбке кроется что-то, что Мегуми пока ещё осознавать не готов. — По-моему, ты не в норме, Фушигуро, — сквозь смешок бросает Сукуна, указывая взглядом на чужие подрагивающие кисти рук. Блядь. Зубы сцепляются — Мегуми отчаянно хочется защититься. Почему всем так, сука, важно, как он, что он? Всегда и всем было безотлагательно поебать, что сейчас-то за игра в друзей и дохуя близких людей? Почему все просто не могут от него отъебаться?! Как он? Да никак, блядь! Не знает он, как он себя чувствует. Не понимает, что за ощущения в груди, почему вина копится в гортани, по каким причинам руки трясутся так, что приходится стянуть на них рукава. Не понимает, почему в груди по ощущениям скопления айсбергов, почему под рёбрами так холодно, холодно, холодно. Почему хочется уснуть. Почему хочется ударить себя. Почему хочется расцарапать раны, что залатала Иери. — Перестань делать вид, что тебе хоть сколько-нибудь важно! — рычит Мегуми, пока легкие наливаются свинцом. — Я не делаю вид, пацан, — зло бросает Сукуна, все сильнее заколачиваясь и прячась под натянутыми досками. Кажется, будто Мегуми что-то упускает. Но его уже несёт. — А что это за игра в добродетеля? Злее. Мощнее. Концентрированнее. Что-то в груди жжется и колит, протыкая органы — от этого так невыносимо больно, что приходится напрячь все тело и нацепить стальные доспехи. До ушей доносится сухое, злое, ржавое. — Интересуюсь, блядь, Фушигуро! — С какой стати? Мы вообще друг другу никто! Почему собственный голос кажется таким промозглым, сырым и болезненным, Мегуми отказывается осознавать. Под рёбрами болит и плавится. В гортань гвоздями затыкается вина. С каждой секундой ее все больше. И она все злее. Почему? Почему он чувствует себя виноватым сейчас? Перед Сукуной? Какого черта. В наполненных злостью глазах напротив Мегуми отыскивает толстый слой горечи, причину которого уловить не может. И все лицо Сукуны в мгновение сникает, становится безучастным и таким выхолощенным. Что Мегуми делает? Что он, блядь, творит? Почему? Когда Мегуми начинает поворачиваться, чтобы уйти, в уши прилетает смешок: — Точно. Что-то в груди падает. Мегуми разбивается и отчаянно признаваться в этом не хочет. Он в норме. Он… Он далеко не в норме, но Сукуне не обязательно этого знать. Он для Сукуны игрушка в человеческой обертке и не более. Между ними нет никакой связи, даже если каждый вечер они разговаривают о том, о чем Мегуми ни с кем другим поговорить не может. Между ними нет никакой связи, даже если они шутят, иногда смеются. Между ними нет никакой связи, даже если Сукуна систематически его тренирует, если знает все сильные и слабые стороны, если с какой-то ебанутой отдачей пытается помочь стать собой. Между ними нет никакой связи, даже если они целовались. Мегуми напоминает себе это ещё раз и ещё, снова и снова. Так часто, чтобы до его обугленной душонки наконец-то, блядь, дошло, что все это — игра и развлечение. Тяжёлый выдох — тяжелый вдох. Выходя из оцепенения, Мегуми коротко и насквозь устало бросает: — И для чего тебе устраивать эти качели? В голосе ни оттенка злости, ни крупицы разочарования, лишь промокшая усталость, которая обвивает и сжимает ребра хомутами. Глаза Сукуны — яркие, злые, грохочущие — вдруг сникают и стекленеют. Мегуми наблюдает за тем, как брови Сукуны схумряются, как губы едва поджимаются, будто в готовности обороняться. Защищаться. Но разве Сукуна не именно тот, кто напал? Кто эти качели злобы и игры в друзей устраивает? Когда Сукуна хрипит: — Это ты меня целовал, Фушигуро. В сознании рушатся доводы. В груди обваливаются остатки надежд, Мегуми совершенно не контролирует выражение своего лица — должно быть, там уродливая гримаса. Это же действительно так. Сукуна прав: он его первым не целовал. Это желание Мегуми. Это действие Мегуми. Это все — дело рук Мегуми. Он сцепляет челюсти. Заглядывает в глаза Сукуны, в которых с каждой секундой все больше чего-то усталого. И выходит из комнаты. Дверь хлопает. Мегуми остается в коридоре один. И понимает, что по-настоящему разваливается.