Изгнание

Блядь. Кто вчера вообще тянул Сукуну за язык, он, блядь, не ведает. Определённо, Мегуми нужна была поддержка или хотя бы какой-нибудь мало-мальский разговор. Это было очевидно. Как и то, что Мегуми будет огрызаться. Будет пытаться уйти в отрицание и игнорирование проблемы. Это же Мегуми — главный терпила и игнорщик собственных состояний. Поэтому Сукуна и хотел добиться правды: это событие же не могло не повлиять на сознание и душу Мегуми. Ему необходимо это прожить, потому что очередное зажевывание приведёт к потери чувств и ясности. Поэтому Сукуна давил. Поэтому спрашивал столько раз, сколько посчитал нужным. И… После плюнул желчью: «это ты меня целовал, Фушигуро». И ударил по тому, что Мегуми тоже ещё не успел пережить. По тому, что тоже зажевал внутри себя, преградив все возможные выходы наружу: больно и непонятно. Почему Сукуна выплюнул это? Потому что и сам бы хотел знать, что за хуйней был их поцелуй. Мегуми не давал никаких указаний, а Сукуне казалось это бредом. В любой другой ситуации он бы просто забил хер, или же принялся бесконечно стебать, или же начал нагло пользоваться открывшейся возможностью, и целовал бы Мегуми при каждом выпавшем ему случае, и с мурлычущем удовольствием заходил бы дальше — в прошлый раз ему этого не позволили, но, возможно, не позволили лишь потому, что это мог кто-то увидеть? Стоп. Мегуми?.. Как давно в сознании вместо выученной фамилии автоматом произносится имя? Почему оно вообще так хорошо ложится на язык? Блядь. Тяжёлый вдох — грузный выдох. Пора принять, что они с Мегуми сближаются. Как физически, так и духовно. И называть его по имени теперь, когда так много друг о друге знаете, кажется чем-то само собой разумеющимся. И Сукуна соврёт, если скажет, что ему претит такая близость. В самом деле это является крайней степенью вожделения. В Мегуми темно, в его душе, израненной, промозглой и избитой, темно настолько, что едва ли осветишь не то что фонариком — маяком. И эта тьма откликается на тьму собственную, это тьма тащит за собой, и Сукуна безропотно следует, как привязанная к хозяину шавка. Когда он привязался к Мегуми? Вероятно, с самого начала. С того самого момента, когда понял, что в душе Мегуми есть что-то больше хмурости, серьезности, дерзости и тьмы. В их первый разговор, когда Мегуми спрашивал про жизнь после смерти. В тот самый раз, когда Сукуну спросили о нем самом, о его душе и пути. Он мог бы отрицать то, что ему более чем нравится компания Мегуми. Но сил отрицать Сукуна в себе уже давно не находит. Тем более сейчас. Когда они посрались. После той фразы Мегуми больше ничего не говорил — а Сукуна и не пытался разговаривать. И так уже слишком много пытался, и в итоге к чему это привело? К ебучей ссоре. Хватит с него. Но сердце, таящееся и холоднеющее, трескается и вопит от стуженной боли. Сукуне необходим Мегуми. Голос Мегуми. Мысли Мегуми. Руки Мегуми. Губы Мегуми. Глаза. Волосы. Шея. Предплечья и торс. Его невозможно сильные бёдра. Кончики пальцев. Сукуне необходим Мегуми, и он не знает, что с этим делать. Ночью ему хочется выйти из собственной — Юджиной — комнаты и вихрем направиться в чужую. Распахнуть дверь. Если будет закрыта — выбить. Подойти к Мегуми и выплюнуть это злостное «давай поговорим», в котором отчаяния будет на целые тонны больше, чем ядовитости. Даже если Мегуми вновь откажет в разговоре — Сукуна попросит ещё раз. Попросит… Ха. Когда это Король проклятий стал просить? Когда это Король стал подчиняться? Блядство. Смех вырывается из глотки безрезультатной чередой стрельбы. В голосе отчётливо проскальзывает отчаяние. И что-то больше отчаяния. Утром они с Мегуми не видятся: он не приходит даже на завтрак, и все считают это нормой. Сукуна, как только заходит в столовую и не замечает в ней искомой тьмой пропитанной макушки, выходит тоже. Никто его не останавливает: все понимают, что Мегуми и «Юджи» тяжело после вчерашнего. Под рёбрами распускается грохочущая злость: какого хера Мегуми отмалчивается? Его так задела эта реплика про поцелуй и то, что он все это затеял? Да что за хуйня! Но это же реально так! Мегуми начал ночные разговоры, Мегуми поцеловал его. Несясь в спортивный зал, Сукуна едва сдерживает палящую изнутри агрессию. Он не понимает Мегуми. Впервые, блядь, совершенно не понимает. Не может отыскать, что именно в этой фразе не так. Всего его тысячелетнего опыта недостаточно, чтобы хотя бы на йоту приблизиться к разгадке. Разве Мегуми не похуй? Ну поцеловал и поцеловал, что из этого драму теперь строить? Когда дверь открывается, Сукуна застывает. Сердце пропускает удар. Легкие стопорятся — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мегуми. Конечно же, Мегуми здесь. Как только их взгляды встречаются, лицо Мегуми сникает и пасмурнеет, оставляя лишь неприкрытую неприязнь. Оборонительно хмуря брови, Сукуна, приоткрывая рот, тяжело выдыхает, и ничего не произносит — у него попросту нет на это сил. В лице Мегуми, до этого ясном и даже мягком, вся уязвимость скрывается толстым слоем гнилых досок, за которыми виднеются намеки на слом. Глаза — яркие, сизые — теперь кажутся совсем выцветшими и опустевшими. По каким-то причинам от этого становится больно. На сколько пропастей они друг от друга отпрыгнули? Блядь. Блядь. А Мегуми тут же вскакивает, хватает со стоящей рядом беговой дорожки телефон, и пулей направляется в сторону выхода. Когда между их телами оказываются считанные сантиметры, Сукуна осознает, что должен действовать. Он не может не действовать. Потому что Сукуна и так слишком долго ошибается: Потому что считает, что у него уйма времени. Это же глупость. Когда на левом плече за тобой тащится смерть, глупость — считать, что у тебя есть время. Ни у кого его нет. Рука тут же хватает чужое запястье с такой силой, что Мегуми едва дёргается и тут же поворачивает голову. — Давай поговорим, — до ужаса хрипло, рвано и пустынно выдыхает Сукуна, понимая, сколько в этих словах самой искренней горечи. Что-то меняется. Мраморное лицо, освещённое ярким солнцем, все равно кажется внутренне беспросветным. Мегуми опускает взгляд на запястье, вглядывается несколько мгновений, а после вновь обращает взгляд в чужие глаза. — О чем? Блядь. Сукуне правда нужно об этом говорить? Куда проще было бы забить хер, просто продолжать существовать и систематически грызться с Фушигуро. Драться с Фушигуро, а после всех неумолимых приступов агрессии подчинить себе. Только вот теперь Сукуна не может так. Не хочет. Ему нужно поговорить. Узнать, что думает Мегуми, и уже после сделать какие-то выводы. Сукуна задел его. Раскрошил и без того поломанные кусочки. Сукуна сделал Мегуми больно — и сгустки вины прилипчато обволакивают стенки горла. Из легких выпускается хрип: — О том, что я делаю не так. О поцелуе… Мегуми тут же дергается, стоит произнести последнее. Наливается сталью и заколачивает до этого чуть прояснённые сизые глаза досками. Но Сукуна уже продолжает: — И об убитых людях. Челюсти Мегуми сжимаются, и он до страшного устало хмурит брови. Вдыхает тяжело и следом выдыхает глухо. Шепчет: — Пошли в комнату. И выдёргивает руку из хватки Сукуны. Как только Мегуми захлопывает дверь, атмосфера в комнате становится затхлой и пресной, она давит монолитными плитами на легкие так, что те едва двигаются. Сукуна понимает природу этого чувства: ему просто тревожно. Он понимает это. Осознает. И не может в это уверовать. Ему тревожно от ожидания разговора? Когда это в последний раз вообще было? Когда ему было не похуй? Около тысячелетия назад. Возможно, в прошлой жизни. Где-то до рождения и после смерти. Но сейчас Сукуне действительно тревожно, как тревожно, когда приходишь к человеку объяснятся во взятых долгах, предстоящем расставании или в ещё чем-нибудь общественно порицаемом или нелепом. Но Мегуми начинает первым. Хриплым, с нотками болезненности и горечи, голосом произносит: — Ты не берёшь ответственность за свои действия. Фраза ощущается уколом в глотку, укором в позвоночник — Сукуна морщится, отводит взгляд, безрезультатно рассматривая складки покрывала заправленной кровати, — Мегуми всегда ее заправляет, в отличие от Юджи — сглатывает и уже после поднимает глаза, замечая в острых скулах уверенность. Мегуми знает, что именно говорит. И, по-видимому, ему претит это говорить. Берет ли Сукуна ответственность за свои действия? Ха. Вроде бы. Ответить он ничего не успевает — Мегуми на затяжное мгновение сжимает челюсти, закладывает глаза сталью и продолжает: — Брать на себя ответственность за собственные действия и решения — это значит быть готовым умереть за них. Голос звучит четко и складно, несмотря на першащую сухость. В словах — выверенность и честность. Почему-то от этого ребра саднят тупой болью. И за ними образуется что-то едва похожее на разочарование или огорчение. И направлено оно исключительно на самого себя. Почему Мегуми говорит об этом так? Почему решил сделать выговор? Чтобы обезопасить себя от признаний? Черт. Из легких выбивается оборонительное: — Я всегда уверен в своих решениях и готов умереть за них. Почему? Почему, мать его, Сукуна ощущает себя мальчишкой, отбывающим наказание в углу комнаты. Потому что Мегуми для него ценен? Потому что Мегуми хорош в технике и сможет помочь… Блядь. Блядь. Блядь. Лучше вообще об этом не думать. Сердце сжимается, пытается вытолкнуть вбитые в него ржавые гвозди: так переживается разочарование и опустошенность. Сукуна уже не сможет выполнить изначальный план. Он не может использовать Мегуми… так. Больше не может. Потому что Мегуми ценен. Потому что за это долгое время, тысячелетия жизней, Мегуми стал единственным, кто его понимает. Кто готов его понять. Кто хочет его понять. И Сукуна не может это предать. Он уже предал, когда задумался об использовании Мегуми. Он предал тогда, когда бросил те слова про поцелуй, когда отыгрывался на нервах Мегуми, когда бесконечно проебывался и издевался. Когда пытался сломать иридиевое мальчишечье сердце. А теперь он стоит перед Мегуми, перед единственным, кто его понимает, и совершенно не знает, что ему необходимо ответить. Что теперь сказать? Должен ли он ещё говорить что-либо? Ответ Сукуна пытается отыскать в глазах напротив. Сизые, такие светлые, несмотря на всю обволакивающую черноту, глаза, в которых куда больше мягкости, чем их обладатель готов признать. В сизых радужках боль, искрящаяся, но тупая боль. Там сотни осколков и кровавых ошмётков. Там тысячи горстей копоти. Там неумолимо многое сломано. И Сукуна приложил к этому руку. Все четыре руки. — Тогда скажи, почему ты ответил на поцелуй? Почему пытался успокоить меня после битвы? Почему принялся расспрашивать и пытаться лезть в душу? — голос Мегуми становится громче и почти переходит в разочарованный и усталый крик, который слишком похож на пустоту и тишь. От этого больно. За Мегуми. И за себя. Больно за двоих, и Сукуна, двуликий, совершенно с этим не справляется. Почему он делал все это? Почему из раза в раз пытался что-то предпринять? — Потому что хотел тебя. Тишина. В груди что-то трескается, в воздухе — падает и разбивается. В стальных панцирях-глазах Мегуми, сквозь накрепко заделанные щели, просачивается горечь, сгустки горечи, которые тянут брови в стороны и заставляют острое лицо онеметь. Он раздраженно бросает: — Просто хотел меня? — издевка. — Ты решил, что сможешь сымитировать духовную близость, чтобы добраться до физической? Блядь. Что? — Что? — вторит мыслям Сукуна, хмуря брови. — Я хотел не твое тело, Фушигуро, — «Мегуми» просто не ложится на язык. Особенно сейчас. — Я хотел тебя. И следом: — Не тело. И: — Твой мозг, мысли, сознание, твои язвительные шутки и ту силу, что ты в себе таишь. Я хотел этого, — последняя фраза выплевывается с различимым проскальзывающим отчаянием. Мегуми действительно решил, что Сукуна просто хотел его трахнуть? Нет, Сукуна не исключает этот вариант, но он не является основным. Тело Мегуми — в ином контексте — действительно было ему нужно. Ранее. Сейчас на это тело у Сукуны нет совершенно никаких планов, и он повторит это бессчетное количество раз, пока Мегуми не поверит. А Мегуми, вероятно, никогда не поверит. Как можно верить убийце, проклятию и олицетворению греха и уродства? Со сказанными словами что-то в лице Мегуми меняется, по ощущениям — словно прошивается иглами. — И почему я должен тебе верить? — Ты не обязан, — тихо, на выдохе произносит Сукуна. Это действительно так, как бы жалко это ни звучало. — Почему ты меня поцеловал? Господи, да что они за разборки устроили из-за одного поцелуя? Мегуми так это важно? Блядь. Видимо, важно. Сукуна вдруг хочет спросить, не был ли их поцелуй первым в жизни пацана, но кусает язык и молчит. Если это так — то… тогда хотя бы понятно, почему это может быть важным. Или Мегуми так дотошно относится ко всем своим поцелуям? — Потому что хотел этого в тот момент. Как дохуя просто! В тот момент! Охуенно. То есть: Сукуна тут тирады распевает, а Мегуми кидает «в тот момент»? Ха. Сукуна бы рассмеялся, если бы у него хватало на это сил. Но с каждым вдохом их все меньше. Они растворяются в костях и облепливают их стягивающейся плёнкой, отчего жажда откашляться становится несоизмеримой. — В тот момент? — сквозь отчаянный смешок спрашивает Сукуна, пытаясь разглядеть в лице Мегуми хоть какие-нибудь намеки на ответ. Мегуми отводит взгляд. Впервые за их разговор. Он всегда, всегда, блядь, смотрел четко в душу — ни единого отступа от правил, ни единой ситуации, в которой он бы проиграл, отведя взгляд. Значит… на этот вопрос Мегуми ответить не может. Или же. Не хочет. — Что, если я скажу, что вообще? — все ещё несмотря, отвечает Мегуми. Уточняет: — Если не только в тот момент. Тот момент был лишь ситуацией, в которой я разрешил себе сделать это. Что-то в груди разбивается о грудную клетку, сердце замирает и легкие перекрывают поток воздуха. Глаза застывают, и Сукуне кажется, что он никогда более не видел столько оттенков в лице Мегуми. Что? Мегуми хотел?.. Это выглядит как бред. Выворот сознания. Галлюцинация. Что-то необъяснимое или шутливое. Это звучит как насмешка. Мегуми хочет его целовать? Что за идиотизм? Кто вообще в здравом уме захочет не то что касаться Сукуну, даже говорить с ним? Мегуми явно не в своём уме. Мегуми… Блядь. Почему от этого больно? Почему от того, что Мегуми кидает горстку тепла с примесью пепла, так уродливо больно? Так истинно больно, как не было никогда и нигде. Проходит непозволительно много времени, прежде Сукуна отвечает. Лицо Мегуми с каждым молчаливым мгновением становится все напряженнее, его взгляд — стальнее и стекляннее. — То я отвечу, что тоже этого хочу. Тишина. Мегуми тут же поворачивается. Тут же округляет глаза — Мегуми никогда в жизни так не делал. Всегда сдержан, всегда невозмутим. А здесь открытое удивление. — Почему ты удивлён? — хрипит Сукуна, ощущая, насколько нервозно бьется сердце. — Потому что не думал… что в твоих словах было хоть что-то правдивое, — заключает Мегуми, наконец выдыхая. — Я был уверен, что для тебя все это — способ развлечься. Последние слова звучат тише и осторожнее остальных. Будто Мегуми все ещё не может поверить в реальность происходящего. Если быть честным, Сукуна и сам пока что не до конца разрешает себе поверить. Страшно. Осознавать, что ты привязан к кому-то, что ты можешь не уследить и зацепиться… А зацепившись, обязан истощить либо себя, либо… Мегуми. Это страшно. — У нас слишком мало времени, чтобы о чем-то сожалеть или что-то скрывать, — как бы оправдываясь, произносит Сукуна. — И слишком мало времени, чтобы не действовать, — шепчет в ответ Мегуми. Когда в сизых глазах остается все меньше и меньше стекла, когда в их радужках стальные доски раздвигаются, позволяя обнажиться тому хрупкому и мягкому, которое у Мегуми всегда — лишь для Юджи и Годжо, Сукуна подходит ближе и заводит руку за Мегуми, мягко касаясь его шеи, отчего тот едва вздрагивает. Секунда тишины. И Сукуна, забираясь пальцами в растрепанные волосы, подаётся ближе и касается губами чужих. В этом поцелуе куда меньше жара и голода, на целые тонны меньше того огня и безумия, которыми фонил их первый поцелуй. В этом поцелуе касания выходят в разы мягче, и Сукуна искренне не может понять, откуда в нем столько этой самой мягкости. Мягкости, даже когда Мегуми шире открывает губы, позволяя залезть языком внутрь. Мягкости, даже когда Сукуна принимается вылизывать ему рот. Мягкости, даже когда их языки сплетаются, и это начинает походить на борьбу. Это все ещё мягко. Все ещё осторожно. Когда Мегуми наращивает темп, Сукуна подхватывает его, все ещё стараясь целовать ласковее. Пара шагов — Мегуми упирается в стол, и Сукуна обхватывает его талию, чтобы усадить на поверхность. Как вдруг. Мегуми тотчас же разрывает поцелуй. И совершенно собрано шепчет, вглядываясь глазами в глаза: — Я хочу по-другому. — Хорошо, — сквозь улыбку и тихий смешок говорит Сукуна, чувствуя разливающееся в грудной клетке тепло. Как давно он этого не чувствовал. А чувствовал ли когда-то? Мурлычет следом: — А как ты хочешь? В глазах Мегуми — ни тени сомнения, ни отголоска смущения. Сукуна этого и ожидал, конечно же, но в глубинах души все равно желал увидеть хотя бы немного смущенного Мегуми. Интересно, каким бы он был? Что именно краснело бы первым: щеки или уши? Отводил бы он взгляд? Но ни единого намёка на смущение Сукуна не отыскивает. Лишь до ушей доносится: — Ложись на кровать, — приказным тоном. Хриплым голосом. Блядь. Ухмылкой тянет губы в стороны — Сукуна даже не сопротивляется. То, каким уверенным и стальным выглядит при этом Мегуми, восхищает. Сукуну совсем немного ведет. Пусть Мегуми командует. На слова не хватает никаких сил, и Сукуна лишь безропотно следует указанию: подходит к кровати. Мегуми тут же давит на чужое плечо, и Сукуна откидывается на спину, продолжая наблюдать за каждым движением. Вот Мегуми ставит колено на кровать, и что-то вместе с этим внутри накреняется. Вот — перекидывает ногу через таз. Вот — седлает Сукуну и некоторое время просто смотрит. Ничего не делает. А у Сукуны все подреберные вселенные схлопываются и рассыпаются. Слишком много в глазах Мегуми танцующих горящих бесов, слишком много чего-то неизведанного, но так ярко напоминающее тепло. Слишком много — улыбка Мегуми. Конечно, это улыбка лишь формально, на деле — едва тянущиеся в стороны уголки губ. Но этого уже слишком. И Мегуми, наконец, подаётся вперёд, опирается на локти, размещённые по две стороны от головы Сукуны, и впечатывается губами в губы, и тут же распахивает губы сильнее, пропуская Сукуну дальше. И Сукуна, конечно же, этим нагло пользуется. И целует Мегуми с такой же отдачей — с таким же пламенем из преисподней. И тут же забирается одной рукой под футболку, щекочуще касаясь пальцами позвонков — Мегуми вздрагивает и выдыхает в поцелуй. Блядь. И Мегуми определенно нравится вести, нравится седлать колени, нравится прижимать своей рукой руку Сукуны к постели. Нравится ощущение контроля, и Сукуна понимает, что, вероятно, ему попросту не доверяют, и поэтому решают взять главенствующую позицию. Сукуна это понимает. Осознает. И комок горечи обжигающе поднимается по глотке, пытаясь выбраться наружу, но Сукуна тот же глушит его. Он это заслужил. Действительно заслужил недоверие. Ему бы доверился лишь дурак, а Мегуми никогда не отличался глупостью. Поэтому Сукуна тяжело выдыхает, и продолжает поглаживать спину, скатывая футболку к шее. Второй рукой ему не дают воспользоваться. Жаль, конечно, но… Но Мегуми, словно читая мысли, вдруг меняет положение руки так, чтобы сплестись с Сукуной пальцами. И… Откуда в Мегуми столько… Столько мягкости? И, может быть, это лишь утешение, лишь оправдание недоверию. Может… Сукуна не успевает заметить, как вместе с этой мыслью перестаёт отдаваться полностью. И поцелуй выходит смазанным, и касания прекращаются, и ему вдруг кажется, что стоит все это прекратить. Как вдруг. Вдруг Мегуми сжимает его руку, словно напоминая, словно передавая собственные силы, и следом подаётся бёдрами вперёд и сквозь ткань брюк проезжается пахом по вставшему члену. Сукуна тут же мычит в поцелуй. И чувствует, как Мегуми ухмыляется. — Какой самодовольный, — вдруг, разрывая поцелуй, произносит Сукуна, а Мегуми в ответ лишь фыркает. И это так тепло. Так солнечно. И так, черт возьми, необходимо. У Сукуны тысячи лет не было искреннего желания целовать кого-то. Все поцелуи были механическими, были просто подкрепляющей фазой, прелюдией. В них не было назначения. И… Теперь все по-другому. Сукуна хочет знать Мегуми. Хочет понимать Мегуми. И просто. Хочет. Мегуми. Как только Сукуна заводит руку за шею Мегуми, чтобы втянуть его в ещё один затяжной поцелуй, Мегуми произносит: — Давай пока не будем заходить дальше… — и после паузы продолжает. — Это тело Юджи. И: — Я не хочу Юджи. Я… хочу тебя. Блядь. В груди что-то сжимается, вонзая иголки в сердце — опять все дело в Юджи, но… Мегуми хочет его, Сукуну? Просто не имеет возможности реализовать это? — резкая, а следом приходящая тягучая боль — самое желанное. Это совсем не мерзко, когда болит вот так. Это даже приятно. — Хорошо, — выдыхает Сукуна, осмысливая, что именно сказал Мегуми. «Пока». Пока не будем. Если Мегуми хочет его, но не хочет Юджи, то что именно он собирается делать?