Изгнание

Пытаясь перевернуться и тут же терпя неудачу, Мегуми просыпается, едва раздирая глаза. Кажется, ещё слишком рано, чтобы вставать, особенно учитывая, что прошлый вечер слишком многое изменил. Как минимум — небо с землей местами. Не совсем понимая происходящее и ощущая тяжесть, Мегуми бросает взгляд вниз и замечает на себе руку Сукуны. Прямо сейчас, когда никто не видит, полоски на запястье отчётливо прослеживаются, и Мегуми совсем немного на них засматривается. На самом деле вчера, когда они целовались, — блядство, как об этом вообще можно думать так спокойно — Мегуми хотел, чтобы Сукуна не сдерживал татуировки. Просто не решился об этом сказать. Как можно такое сказать? Попросить? Не будет Мегуми ни о чем просить. Сукуна вообще не тот, кого можно о чем-либо просить. Мегуми все ещё не верит искренности его намерений, но отчаянно пытается об этом не думать. Если он собрался играть с Королем проклятий — значит, нужно ему доверять. Иначе игра будет нечестной. Часть Мегуми — остатки разума — вопят, что это все абсолютный бред, и нужно просто завершить задуманное и ни с чем не разбираться. Не играть в… чувства. Не строить какие-либо надежды. Для собственной же безопасности. Для того, чтобы после не разбиться о ржавые копья. Но другая часть считает совершенно иначе. Если у них каждая секунда может стать последней, то почему бы и нет? Почему бы не рискнуть, не поверить в эти чувства, не поверить искренности, что в Сукуне явно без лишка. Если все в любой момент может закончиться, то почему Мегуми должен о чем-то сожалеть? Лучше разбиться, лишиться рук и ног, глаз, ушей, языка, остаться ни с чем, без сердца и разума, чем жить размеренно, тихо и никак. Поэтому Мегуми позволяет себе вытащить руку из-под одеяла и совсем слегка коснуться ею руки Сукуны, невесомо поглаживая пальцами полосы и совсем немного от этого благоговея. Продолжая всматриваться в татуировки, мозг думает о том, что, должно быть, все же вчера стоило попросить Сукуну не сдерживать их, каким бы жалким и отчаянным при этом Мегуми ни выглядел бы. Эти татуировки — видимое доказательство, что перед ним Сукуна. Что он хочет Сукуну. Это убеждение, что он не калечит Юджи — конечно же, калечит. Конечно же, внутри Мегуми не верит ни единственному найденому косому оправданию. Но он освободит Юджи, и все будет в порядке. Он справится. Тысячи раз попросит прощения и, если Юджи не простит, с честью примет это. Без сожалений. Но, возвращаясь к мыслями о татуировках, Мегуми понимает ещё и то, что они попросту его возбуждают. Надо было попросить их оставить. Чертыхаясь себе под нос, он выползает из-под тяжелой руки, как бы этого не не хотелось. Смотрит на экран телефона — все ещё слишком рано, чтобы вставать. Так что Мегуми просто садится на стул… и продолжает наблюдать. Сукуна никогда не спал при нем. Возможно, не спал все это время. Нужен ли проклятиям вообще сон? Вероятно, да. Чтобы перезагрузить мозг или что-нибудь в этом роде. Но за все дни Мегуми ни разу не становился свидетелем этого. Поэтому теперь вдоволь позволяет себе насмотреться. Фактурное лицо не расслабляется даже во сне. Оно выглядит напряжённо-искаженным, будто Сукуна спит, оставаясь на стороже, пусть ему ничего и не угрожает в стенах колледжа. Годжо все равно ничего не сделает. О том, что тот знает, что происходит, и попросту позволяет этому происходить, веря в… ученика или что-либо ещё, Мегуми понял ещё в самом начале. По каким точно причинам Годжо так поступает, Мегуми не знает, но спасибо. Спасибо, Годжо, правда. Мегуми обрел того, кто его понимает. Кто вывел его на новый уровень, сделал куда сильнее и могущественнее, и что-то вместе с этим царапает горло ржавыми иглами, потому что… Каждый их день может стать последним. Мегуми повторяет себе это каждый час. Каждый раз, когда принимает какое-либо решение. Опасливое лицо Сукуны, освещённое утренним свечением, вдруг кажется чем-то родным и согревающим. Тянущиеся по скулам татуировки — неосязаемым и нереальным. И вдруг так страшно хочется подойти и коснуться пальцами, провести и проверить, действительно ли происходящее. И теперь, когда никого нет рядом, когда вокруг спокойно и неспешно тянется воздух, Мегуми вдыхает полной грудью и продолжает смотреть на Сукуну. Тот лежит все так же неподвижно, лишь рука, до этого размещенная на самом Мегуми, не может найти себе места и поэтому цепляется за одеяло. Сукуна обнимал его? Что? Блядь. Что?.. Это не укладывается в сознании: Сукуна попросту не может быть способен на эту хуйню. В его распоряжении только физическое влечение, какой-то там интерес и желание овладевать. Мегуми уверен в этом. Или был уверен. Он рассчитывал лишь на это и был согласен на такой расклад. Если Сукуне нужно от него лишь пара-тройка поцелуев и физическая близость… Мегуми готов ему это предложить, насколько бы сильно не противилось скрытое под грудиной. Но вчера Сукуна наговорил столько всего, и Мегуми совершенно не знает, верить ли хоть одному из этих слов. Верить ли хоть чему-нибудь. Но это ладно. Это потом. С этим Мегуми когда-нибудь разберётся. Возможно, с этим даже не придётся разбираться. Что важнее сейчас: бессознательно Сукуна обнимал его, Сукуна прижимал к себе, будто охраняя. От кого Сукуна все время прячется? Кто заставил его быть настороже? Вряд ли Мегуми когда-либо узнает. Тяжелый выдох — в подреберье чешется копотью и стылым разочарованием. Он никогда не станет Сукуне кем-то близким — это даже звучит смешно. Но Сукуна обнимал его во сне. Когда не особенно контролирует расположение, когда им движет что-то, выбитое на подкорке. Сукуна. Его. Обнимал. И это по каким-то причинам кажется таким важным и нужным. — Долго будешь на меня пялиться? — вдруг хрипло и низко говорит Сукуна, и что-то внутри с этим голосом дёргается. — Ты никогда не спал при мне: решил поглядеть. Настолько спокойно, насколько может. До ушей доносится смешок; губы Сукуны чуть тянутся в стороны, когда он произносит: — Куда разумнее было бы остаться лежать со мной, — все ещё до ужаса хриплым и бархатным голосом, от которого внутривенная дрожь пробегается по телу. На мгновение Мегуми представляет этот голос в иной обстановке и тут же себя одёргивает. Хватит. — Проклятиям нужен сон лишь иногда, чтобы очистить сознание. — Да, я понял, — спешно бросает Мегуми а после встаёт и направляется к выходу. — Пойду умоюсь. Не разгроми тут ничего. — Послушно буду ждать, — с какими-то подтекстом почти по-змеиному шипит Сукуна, садясь на кровать, и после добавляет еще ниже и интимнее: — Ты же меня знаешь. Блядь. Блядь. Дверь хлопает — Мегуми несётся в ванную, пытаясь не думать о том, что имел в виду Сукуна. Конечно же, ничего не получается. Сукуна говорит про вчера? Блядь. Он же действительно без каких-либо колебаний послушался и лёг на кровать. И не сказать бы, чтобы Мегуми что-либо не устраивало. Доминировать над Сукуной, королем проклятий и самым сильным шаманом своего времени… несколько льстит. И взбудораживает. И окрыляет. И разжигает подреберное пламя так, что хочется ещё и ещё… Мегуми ударяет кулаком стену, чтобы хоть как-то сбить эмоции. Слишком много за вчерашний день изменилось. Слишком много… теперь нужно решать и обдумывать, обдумывать и решать. Когда уже Мегуми ждёт Сукуну из ванной, что-то в груди трепыхается, не давая привести разум в чувства. На самом деле внутри намного больше шума, страха и тревоги, чем Мегуми позволит себе признать. Он не прожил смерть тех людей. Он их убил. Собственными руками. И если для Сукуны или Годжо это обыденность, то для него — нихера. И Мегуми не смог это пережевать: кусок просто встал поперёк горла и царапал слизистую. Не говорить об этом — исключительно выбор самого Мегуми, просто… он не хочет выслушивать нотации и проповеди. Вот и все. Но этот кусок продолжает стоять поперёк горла. Продолжает давить на стенки. Продолжает сдавливать разум и сердце, отчего постоянно тошнит и не хватает воздуха, сколько ни дыши, сколько ни кайся в содеянном. И… — О чем думаешь? — слышится вдруг тихое, нарочито смягчённое, словно Сукуна специально сжимает половину букв, чтобы слова выходили ласковее. Затем — шаг. Крепкие и большие ладони Сукуны забираются по ребрами к животу и оборачиваются вокруг торса. Вопрос действует ушатом холодной воды, но Мегуми лишь немного напрягается, а Сукуна в ответ чуть ослабляет хватку объятий. Слишком много всего произошло. Слишком много всего происходит. Касания Сукуны — неспешные и осторожные — все ещё кажутся высшей степенью бреда или, как минимум, галлюцинацией отравленного сознания. Не может король проклятий касаться вот так. Не может звучать ласково и тихо. Даже заинтересовано — уже неправдоподобно. Но, признаться, Мегуми добровольно к касаниям льнет. Откидывается назад и вжимается в грудную клетку Сукуны так, чтобы чувствовать исходящее от неё тепло. Что-то в собственной груди на мгновение замирает и после словно оттаивает. Становится так тепло, что сердце начинает стучать размереннее и легче. Мегуми выбрал обманываться. Выбрал верить Сукуне, даже если после разрушится до самого основания. Но, несмотря на это, Сукуне совершенно не нужно знать, что он не в порядке. Не нужно знать, что в голове вороны, причмокивая, склёвывают мозг, что дышать с каждым днём все тяжелее, что Мегуми все чаще видит на своих руках фантомную кровь. Это не важно. Это. Не. Важно. — Ни о чем, — шепчет Мегуми, чуть откидываясь назад и поворачивая голову влево так, чтобы видеть лицо Сукуны. Голос выходит таким спокойным и легкомысленным, будто эту реплику репетировали многие годы. Сатору с его беспечностью может гордиться своим учеником! Этого хватает, чтобы вывести Сукуну из равновесия: тот тянется вперёд к развернутому лицу и мягко касается чужих губ. Поцелуй получается смазанным, но Мегуми не чувствует ни капли неловкости, напротив, что-то вместе с этим поцелуем со щелчком становится на место. Оно болит. Что-то под рёбрами. Но, целуя Сукуну, эта боль, кажется, едва спадает. Поэтому Мегуми разворачивается в руках Сукуны и тут же обхватывает его шею рукой, притягивая ближе. Настолько ближе, чтобы спаяться атомами, чтобы стать одним целым. Быть может, так будет болеть чуточку меньше. Если Мегуми добровольно потянется к тьме, может, она чуть сжалится и снизит наказанье. Может… Зарываясь длинными цепкими пальцами в волосы Сукуны и оттягивая прядки, Мегуми судорожно выдыхает в поцелуй, и это выдергивает Сукуну из оцепенения — он тут же скользит одной рукой к бёдрам, сжимая их через ткань, а второй остается осторожно, но сильно поглаживать спину. И их поцелуй меняется. И выходит он куда более сорванным, втянутым, будто желейным, таким, что вырваться из него невозможно. Мегуми и не хочет вырываться, Мегуми, если бы его спросили, остался бы так на целую вечность и вечность после. Так долго, чтобы раствориться. Стать одним целым. Наконец почувствовать свободу. Чем больше времени проходит, тем голоднее они целуются. Сукуна проскальзывает языком в рот, и Мегуми скулит, подхватывая сдавленный выдох Сукуны. Чувствуя, как хватка на бёдрах становится сильнее, Мегуми выгибается и тянется ещё ближе. Душа находит в этом поцелуе спасение. Он снижает боль. Страх. Вину. Когда ты рядом с тем, кто убил в разы, в тонну раз больше твоего, начинаешь чувствовать себя более чистым. Но Мегуми не нужно ощущать себя незапятнанным. Мегуми просто нужно перестать видеть кровь на своих руках. А, целуясь с Сукуной, под веками из образов только визуализация ощущений и варианты дальнейших действий. Никакой крови. Никакой боли. Никакой вины. Лишь горячий влажный язык и разгорающееся жерло вулкана под рёбрами. Сознание совсем немного кренится, и Мегуми совсем немного забывается. Заползает ладонями под футболку, очерчивает пальцами крепкую спину, ползёт к животу, скользит ниже, поддевая пальцами резинку штанов. До ушей доносится хрип — и Мегуми самодовольно скалится в поцелуй. Выбивать из короля проклятий реакцию — неистово. Это приносит удовольствие. Это приносит желаемую свободу. Но мгновение тут же заканчивается. Сукуна перехватывает запястье. Разрывает поцелуй. Тяжело дышит. И хрипит: — Все в порядке? Ха. В порядке? Кажется, в порядке Мегуми был только до рождения. В груди что-то трещит по швам, в голове — фарш из возбуждения и боли. Нескончаемой боли, которая протыкает легкие иглами. Мегуми переводит взгляд на руку Сукуны, что сдавливает его запястье. Дышит. Дышит. Дышит. Вдох. Выдох. Блядь. Вдох. Вдох. — Прости, — почти заворожено выплевывает Мегуми, закрывая глаза. — Нет, я не против продолжить, — начинает Сукуна, чуть сильнее сжимая запястье. — Я очень за, но… Выдох. — Но я хочу тебя, а не Юджи, — заканчивает за него Мегуми. — Я забылся. Это звучит как самое хуевое оправдание? Вероятно, да, потому что Сукуна тут же хмурится, и в его глазах вспыхивает недоверие. Если бы Мегуми совсем не знал Сукуну, он бы сказал, что в этом недоверии затерялось и беспокойство. Но Мегуми знает Сукуну. К его сожалению или счастью. Вероятно, плавящийся мозг нафантазировал себе заботу, чтобы совсем с ума не сойти. Но Сукуна всматривается пристальнее, чётче, так, будто хочет что-то отыскать, и этого беспокойства вдруг становится на сотни миллиардов больше. Так много, что отрицать его уже попросту бессмысленно. И вдруг он шепчет, не говорит, именно шепчет шелестом листьев: — Что случилось? Отчаянно хочется рассмеяться. Что случилось? Ничего? Так, лишь перерезал парочку людей! Обычный вечер пятницы! — Я хочу домой, — вдруг вырывается раньше, чем Мегуми успевает осознать, что именно говорит. Он не хотел этого говорить. Он, блядь, не хотел. У него даже нет дома. Никогда не было. Но слова почему-то вырвались, словно какой-то оговоркой или полушуткой, и голос звучал абсолютно пустынно и до жалкого искаженно. Мегуми бы стыдился, если бы в груди хватало места на что-либо кроме нескончаемой ноющей боли. Сукуна тут же наливается сталью и взгляд его становится резче и будто надежнее. И он как-то совершенно неумело вытягивает руки, чтобы обнять Мегуми, и этого до того странно, что даже смешно. Король проклятий пытается в заботу. Какое удивительное зрелище. Но Мегуми, сжатый и раскрошенный, тут же безропотно и побежденно льнет к груди. — Что для тебя дом? — хрипло спрашивает Сукуна, кажется совершенно озадаченный ситуацией. Мегуми не может его винить. Вероятно, за тысячи лет затворничества можно и забыть, что такое человечность. — Не знаю, — сдавлено выдыхает Мегуми, — У меня его никогда не было. Их объятия становятся крепче. Их тела — ближе. Мегуми позволяет себе ещё секунду в забытие, ещё секунду, чтобы успеть восстановиться и смочь шагать дальше и тверже. А после выпутывается из объятий и произносит: — Пошли на холм. — Пойдём, — тут же отвечает Сукуна. Их колледж отличался удивительной местностью, в которой при желании можно спрятаться, даже не особенно стараясь. И холм был тем уголком, в котором прятался Мегуми. О том, что тот в трудные периоды каждый раз приходит сюда, знает только Годжо. И то только потому, что однажды, когда Мегуми был еще насупленной мелочью, просто случайно различил средь зелени чёрную макушку. Когда они доходят до места, Мегуми садится на корточки у мощного ветвистого дерева — Сукуна становится рядом. Тишина. Тяжелый выдох. Как Мегуми сказать о том, что его тревожит? Они никогда не обсуждали с Сукуной что-то подобное, да и, наверняка, король проклятий совершенно не подходит для роли слушателя. Признаться, Мегуми слишком редко о подобном разговаривал вообще. Пару раз с Юджи. С Цумики. С Годжо. На этом цепочка прерывается. Сукуна… сложный. Отличная замена слова «мудак», конечно… Но за все это время начало казаться, что Сукуна… может его понять. Что Сукуна вообще способен на понимание и какую-то поддержку. Да, он мудак. То еще мудачье, если честно, но… Что-то в этом мудачестве Мегуми смог разглядеть. И теперь развидеть это не может. Тишина не кажется забитой или сгущающейся, и почему-то это кажется странным, хотя не должно. Они же каждый день проводили в молчании, когда Мегуми после длинного разношерстного диалога все же засыпал. Голова упирается в сложённые на коленях руки, из груди еще раз следует тяжелый вздох, и после Мегуми все же начинает: — Убитые люди, — голос выходит сиплым и рыхлым. — Я впервые убил кого-то, поэтому… Вновь тишина. Слова, страшные, резкие, лезвенные, режут изнанку с такой выверенной силой, чтобы оставить шрамы, но не пролить всю кровь. Это больно. Неприятно. Жжется. Мегуми слишком хорошо знаком с ощущением жжения от ран. Оно всегда приходит вместе с сомнениями. Но Сукуна ничем не заполняет паузу, лишь остаётся стоять у дерева и, кажется, послушно слушать. — Мне больно, — выдыхает Мегуми, зарываясь лицом в раскрытые ладони и прикрывая глаза. Он боится посмотреть на Сукуну. Боится увидеть там разочарование, осуждение или презрение. Сукуна все ещё молчит. Молчит. Молчит. Мегуми ничего не говорит тоже. Они молчат около двух минут — Мегуми считает каждое мгновение. И с каждой секундой становится все больнее. Когда, наконец, Сукуна говорит: — Что ты чувствовал во время битвы? Голос его звучит ровным и спокойным, почти обезличенным, и Мегуми не может понять, насколько это хорошо или страшно, плохо или замечательно. Кажется, Мегуми сейчас вообще не в состоянии что-либо понять. — Азарт, — честно выдыхает Мегуми. — Уверен, они чувствовали то же самое, — тут же отвечает Сукуна тем же стальным голосом. — А когда убивал их? — Дрожь в позвоночнике. До ушей доносится глухой выдох, и Мегуми сильнее зарывается в ладони. — Это была смерть. Она всегда приходит дрожью в позвоночнике. Приходится сжать челюсти и унять внутривенный скулёж. Смерть. Мегуми так часто о ней думал. Мегуми так часто с ней сталкивался, что становится даже смешно. Но тогда… тогда она ощущалась мощнее, чем когда-либо. — И если она лишь встала рядом, то нужно ее поблагодарить. Она могла похлопать тебя по плечу и забрать с собой. Все так же спокойно. Выверено. Уверенно. — Чувством вины ты обесцениваешь их смерть, Мегуми. Первое, что улавливает раскрошившийся разум: имя. Мегуми. То, как мягко Сукуна его произносит, несмотря на то, что вся остальная фраза звучит насквозь холодно. И, промерзая, Мегуми хватается за отголоски тепла, что заключены в этом «Мегуми». Сукуна так редко зовет его по имени. Настолько редко, что слишком близко к никогда. И это тепло заставляет плечи чуть расслабиться, несмотря на весь трёхтонный груз, на них взваленный. Тонны вины и сожалений, тонны зубчатой нервной боли и несмываемой горечи. Затем до сознания доходит смысл всей фразы. Что? Почему обесценивает? — Почему? — вторит мыслям Мегуми, чуть вылезая из-под пальцев. — Потому что они бились насмерть, — совершенно спокойно отвечает Сукуна. — Это был их последний бой. Проходит ещё несколько секунд тишины прежде, чем Сукуна придвигается ближе — так, чтобы касаться ногой плеча Мегуми — и продолжает: — Нужно расценивать каждое своё действие так, словно оно — твоя последняя битва на этой земле. И их бой — был последним. И: — Они сражались в последний раз, просто их время подошло к концу. Мегуми так страшно не желал слушать проповеди. К чему они, если все равно совершенно ничего не решают? Последняя битва? Да кто решил, что эта битва последняя? Что это меняет? Мегуми убил людей! Людей, блядь! Не мошек, не этих жутких и уродливых проклятий, Мегуми убил людей. На его руках кровь не одного человека. Кровь трёх. — Легко говорить, — шипит в ответ Мегуми, отворачиваясь и пытаясь рассмотреть в темноте хоть что-то. Выплевывает с концентратом желчи: — На твоих руках куда больше крови. Дело привычки. Тишина. Сукуна ничего не отвечает. Ни этих человечески-лживых «я понимаю тебя», «мне жаль», ни уродливого «подожди». Сукуна не говорит ничего. И злость внутри Мегуми загорается все ярче, все сильнее — и пусть горит. Пусть сожжет его изрубцованные органы дотла. Может, хоть тогда Мегуми перестанет чувствовать эту боль? — К чему твои проповеди? — громче и злее говорит Мегуми, понимая, что произносит откровенную глупость. Сукуна пытается помочь. Единственный, кроме Годжо, кто вообще попытался. Он должен быть ему благодарен, только вот. Только злости и отчаяния в Мегуми на целые залежи больше. — Я убил людей! — ядовито шипит Мегуми, акцентируя внимание на последнем слове. — Они должны были умереть, — обрубает Сукуна стальным низким голосом. — Да кто вообще решил, что должны? Судьба? — издёвка, насмешка. Мегуми так больно, что в горле начинает першить. Он же сам верит в судьбу, он понимает, что на свете есть высшее, что все предначертано. Но он не может смириться с тем, что палач — он. — Они должны были умереть, — громче выплевывает Сукуна, — Потому что закончили скитания по земле. И ещё: — Нечего увиливать от ответственности! Не противься силе, что направила тебя туда! Громче. Злее. Основательнее. — Сила направила их злость и обиду в желание убить именно в тот момент, когда ты был рядом! Сукуна кричит. Впервые на памяти Мегуми. Кричит так, что от этого замирает сердце и становится нечем дышать. Кричит так страшно, что под ребрами леденеет. Зло. Оголтело. Отчаянно. Так, будто это его последние слова. — Вы были в равных условиях! Если бы ты случайно сделал шаг не туда, ты бы погиб. Это было и твоей последней битвой! Каждое твое действие — битва. И их сражение закончилось! Ты стал точкой! Это благословение, а не наказание. Мегуми не отрывает взгляда от тьмы. Ему кажется, посмотри он сейчас на Сукуну, сможет различить гораздо больше мрака. В голове слишком много мыслей. Нескончаемо много всего, что необходимо обдумать и обуздать. А в словах Сукуны, сколько бы подножного невроза не вызывал его громкий и оголтело злой голос, слишком много истины. И Мегуми не понимает: если он соглашается с этим, насколько ближе к злу он становится? Блядь. Лицо вновь зарывается в ладони, и Мегуми сжимается, пытаясь стать меньше. Стать таким маленьким, что неважным. Раствориться. Стать ничем. Слиться с этой травой под ногами. — Мегуми?.. — вдруг слышится тихое и какое-то незнакомое. Собственное тихо сказанное имя на фоне былого крика кажется галлюцинацией и выворотом больного сознания. — Ты прав, — искренне выдыхает Мегуми. — Просто я не хочу… быть палачом. — Для них это честь. И следом Сукуна продолжает: — Я был бы не против умереть от твоих рук. В груди что-то замирает и падает, падает и замирает. Вдруг становится нечем дышать, и Мегуми на мгновение леденеет, чтобы после раствориться в чем-то до самых костей согревающем. Что это значит? Это признание? Ха. Было бы весело. Все их крики смазываются одной фразой. И все будто становится на свои места. И вдруг… вдруг так страшно хочется лечь, зарыться в траве и корнях, чтобы раствориться и стать чем-то большим, чем человек. И, кажется, Сукуна позволяет Мегуми быть чем-то большим и без попытки слиться с чем-нибудь величественным. А это. Это по-настоящему греет. — И что это значит? — сквозь наглую ухмылку весело говорит Мегуми, будто всего их предыдущего разговора не существовало. — Понимай, как хочешь, — так же весело хмыкает Сукуна. Мегуми откидывается на ногу Сукуны, утыкается в неё виском и тихо-тихо произносит: — Спасибо, Сукуна. И ещё тише: — Мне важны твои слова. И это действительно так. После осознания своей роли в смерти дышать стало в разы легче. Они шаманы. Шаманы каждый день проходят через смерть. Каждый их день, шаг — последняя битва. И Мегуми дрался насмерть. Те шаманы — тоже. И то, что Мегуми победил, значит лишь то, что тем шаманам надо было умереть. Их путь закончился. И надо думать об их смерти без чувства вины и сожалений. Потому что все это делает смерть никчемной. А последняя битва не может быть таковой. Когда Сукуна чуть наклоняется и зарывается пальцами в ворох мраком покрытых волос, Мегуми тянется к руке падким на ласку котом, псом, волчонком — не так важно. — Мне важно твое состояние, — выдыхает Сукуна, продолжая копошиться в волосах. Еще одно тихое спасибо — Мегуми поднимается и они в тишине доходят обратно до колледжа. Прежде, чем перейти порог, Мегуми останавливается. Выдыхает. И произносит так уверенно и спокойно, как только может, пока за ребрами разрывается война: — Я сделаю тебе тело.