Изгнание

— Я сделаю тебе тело, — на выдохе произносит Мегуми, стараясь не отображать в голосе изнаночный страх перед ответственностью, которая с этими словами на него возлагается. — Что? — тут же почти выкрикивает Сукуна, заставляя Мегуми остановиться. Приходится отвести взгляд в противоположную от Сукуны сторону — Мегуми попросту не знает, какое выражение его лицо принимает прямо сейчас. Под рёбрами слишком много чего-то невыносимого: страх, который выгрызает кости, желание осуществить задуманное, которое эти обгрызенные кости приглаживает. Но Мегуми вздыхает и ещё тверже произносит: — Я создам тебе тело. Когда Сукуна с силой дергает его за плечо, заставляя повернуться и заглянуть глазами в глаза, Мегуми ощущает, как от нервозности сгибаются и выворачиваются пальцы рук. Лицо Сукуны… явно далеко от радостного. Хмурые, выслеживающие брови, острые углы сжатой челюсти, сколы напряженных скул, глаза. Глаза, в которых тьма плещется наружу, и эта тьма почти незнакомая, щерящаяся и ощетинившаяся, ее отголоски Мегуми заметил совсем недавно, когда Сукуна кричал на него — в воздух. Но сейчас в ней злости по самые радужки, так, чтоб с лихвой, а по краям — совсем неизведанное. Что-то, нет, не выжидающее… Что-то… Сожалеющее. Мегуми чувствует, как Сукуна тут же хватает его за запястье, словно предотвращая попытку побега. К чему и от чего весь такой вихрь эмоций, Мегуми едва ли понимает. Разве Сукуна не хотел этого? Разве не жаждал обзавестись телом? Ему же это от Мегуми и нужно — так пусть берет. К чему злость и это сожаление? Кого он жалеет? Или. О чем сожалеет? Какого вообще хера. — Разве не это тебе было нужно? — вторит мыслям Мегуми, голос — твёрдый и собранный. Почти ледяной. Так не будет настолько больно: если выдать что-то искреннее и обидевшееся, то Сукуна, вероятно, просто посмеётся, а Мегуми не уверен, что сможет вынести этого. Сукуна тут же меняется в лице, и в глазах вместо злости тут же вспыхивает вина, такой плотный сгусток вины, что, должно быть, он мог породить целое проклятие. Что вообще происходит? Чувствуя, как хватка на запястье ослабевает, Мегуми осознает, с какой силой Сукуна сжимал до этого. Должно быть, там останется синяк. — Мне не нужны уступки, — зло выплевывает Сукуна, и Мегуми совершенно перестаёт понимать происходящее. — А что тебе тогда нужно? — не выдерживая, отчаянно повышает голос Мегуми, выдёргивая руку из хватки. Тишина. Брови Сукуны лезут к друг другу, челюсти сжимаются ещё сильнее, а взгляд сникает окончательно. Он отводит взгляд. Тяжело выдыхает. Следом — подносит руки к лицу и зарывается в ладони. И есть в этом жесте что-то отчаянное. Что-то сожалеющее. Что-то обрушившееся, совсем разбитое. И с этим разбивается что-то в собственной груди. Сукуна считает намерение Мегуми уступком и после не отвечает на прямой вопрос о том, чего тогда хочет. Он же сказал, что хочет всего его, Мегуми. Что хочет как в совершенно платоническом, так и физическом смысле. Так что не так? Из сказанного хоть что-нибудь, хоть горсточка является правдой? Был ли Сукуна хоть когда-нибудь честен с ним? Под рёбрами разрывается снаряд, и Мегуми сглатывает долетевшие до глотки осколки. Снова поднимает взгляд на Сукуну. — Блядь, — выплевывает Сукуна все так же надорвано. — Раньше… я хотел… — каждое слово кажется произнесенным с огромным трудом. — Я хотел, создать себе тело, забрав твое. Глаза распахивается, брови предательски ползут наверх, но Мегуми тут же глушит все вылезшие эмоции, вновь принимая обезличенное выражение. Война за рёбрами разрастается. — Но сейчас я… Ты не должен делать мне тело. Но сейчас что? — хочет спросить Мегуми. Но ничего не спрашивает. Не знает, выдержит ли ответа. — Но я хочу этого, — говорит Мегуми и тут же опускает взгляд вниз. Пальца Сукуны остались в том же положении, как когда сжимали его запястье. — Это может убить тебя, — в голосе Сукуны странные, но явственные нотки беспокойства. — А я этого не хочу. Что-то за рёбрами вновь рушится, и Мегуми обращает взгляд к глазам Сукуны, пытаясь отыскать опору хоть где-нибудь. Сукуна беспокоится — а такое не подделать. Мегуми бы различил фальшь: они слишком долго находятся вместе. — Нам кажется, что у… — Мегуми сглатывает «нас», потому что нет никаких «мы». И продолжает: — Есть время, Сукуна. Но его нет. Я не знаю, увижу ли тебя завтра. И смогу ли отыскать вообще хоть когда-нибудь. Слова звучат надломлено и пустынно, вероятно, даже глупо, с нотками незнакомой Мегуми неуверенности, и Сукуна выдыхает совершенно тяжело и просяще. Вероятно, выглядит сейчас Мегуми смешно и нелепо, потому что со сказанным весь напускной холод, который он с таким рвением выстраивал до этого, трескается и рушится к чертям, пропуская наружу болезненность, сиплость и уязвимость. На мгновения Мегуми до страшного хочется сжаться, чтобы больше не приходилось чувствовать, чтобы больше не нужно было что-либо решать. Сжаться в бесхозный комок пыли, обитающий где-то за шкафом. Было бы хорошо, будь у него такая возможность. Но ее нет, и Сукуна перед ним не растворяется, как не растворяются обстоятельства, в которые они загнаны. Лишь смотрит так же болезненно и разбито, с ответной горечью. И, даже если Сукуна ничего не говорит, Мегуми все равно понимает, что он хочет сказать. Это слишком больно — говорить. Мегуми, к сожалению, знает это. И, когда тишина съедает слишком много времени, в глазах Сукуны вновь вспыхивает вина. И вдруг что-то внутри желает податься рукой вперёд, и огладить сколы челюсти в попытках смягчить их, убрать эту сжирающую радужки вину. Но Мегуми лишь сжимает руку в кулак. — Это может тебя убить, — несоизмеримо твёрдо повторяет Сукуна, словно пытается доказать свою правоту. Но здесь нет правды. В их ситуации едва ли что-либо может зваться истиной. — Я знаю, — выдыхает Мегуми, против воли дергая уголками губ в стороны. — Я готов к этому. Сукуна отворачивает голову. И Мегуми не успевает увидеть, что прячется в его лице. — Я убью всех шикигами! — громче и напористее говорит Сукуна, вглядываясь в темень зелени под ногами и пытаясь привести Мегуми в чувства. — Я знаю, — произносит Мегуми так мягко, что Сукуна тяжело вздыхает, все ещё не осмеливаясь повернуться обратно. — Я готов к этому. Кажется, эти слова становятся катализатором чего-то страшного. Сукуна тут же поворачивается, всего секунду смотрит прямо в глаза и следом судорожно запрокидывает голову. — Сегодня красивое небо, Мегуми, — совершенно спокойно шепчет Сукуна, а в голосе все равно прослеживается рушащее их обоих отчаяние. Бомбежка под рёбрами слегка успокаивается, позволяя разрушенному городу заполниться звуками плача. Мегуми поднимает голову вверх, смотрит на звёзды и замечает в этом бездонном небе надежду, что заставляет тяжело вобрать носом воздух. — Я готов ко всем последствиям, Сукуна. Иначе я бы не говорил этого, — повторяет он, продолжая всматриваться в черноту неба. — Я знаю, — хрипло фыркает Сукуна. Они продолжают смотреть в небо. Каждый видит там надежду и веру, пытается отыскать путь ко спасению, который однажды порвёт их на куски. — Я просто не хочу тебя терять, — наконец выдыхает Сукуна, опуская голову. Слова бьют до того сильно, что Мегуми тут же опускает голову, смотрит на Сукуну выжигающим и напрочь сломленным взглядом и приоткрывает губы, потому что кажется, что дышать больше нечем. Почему он говорит это? Почему, блядь, говорит именно это? Почему от этого так нескрываемо больно? Почему так страшно хочется сжаться и перестать существовать? Чтобы больше не приходилось что-то решать. Чтобы больше не было настолько больно. — Именно поэтому я и сделаю тебе тело, — через мягкую улыбку произносит Мегуми, словно убеждая их двоих в том, что все нормально. Как все может быть нормально? Сукуна в ответ побежденно улыбается своей странной волшебной улыбкой: один уголок тянется вверх, второй — вниз. — Хорошо. На мгновение время останавливается. Сколько бы Мегуми не клялся в своей готовности, внутри все равно остаётся то, что боится всех последствий. Сукуна убьёт всех его шикигами, чтобы остаться последним. Мегуми знает это, готов к этому, но внутривенный скулёж не унимается. Вероятно, Сукуна понимает это, от того и произносит всю эту тираду. — Нам нужно скорректировать контракт. Разреши мне рассказать Юджи, — спокойно и ровно говорит Мегуми, пока сердце бьется через раз. — И еще. Я больше не смогу нанести тебе сильные травмы. Если на первую часть Сукуна никак не реагирует, то на вторую — на секунду ощетинивается, а после понимающе кивает. Они оба знают, что у них осталось слишком мало времени. — Хорошо, я соглашаюсь на это. Контракт скорректирован. Мегуми вновь уводит Сукуну на холм, только теперь ещё дальше, за деревья, чтобы никто их не заметил. Идут они в тишине. Когда вновь становятся друг перед другом, Сукуна делает шаг вперёд, осматривает лицо так, будто запоминает каждую частичку. Мегуми сжимает челюсть и делает то же самое. Они оба знают: это может стать их последней встречей. Поэтому бегают глазами по всему лицу, запоминая каждую неровность, ресничку, рельеф на губах. Оставить в памяти так, чтобы выжечь. Чтобы на подкорку вбить. Чтобы вспомнить даже в беспамятстве. Чтобы узнать даже в бреду. Вдруг Мегуми подаётся вперёд и бодается лбом в лоб Сукуны — под рёбрами ноет и рвуще болит. Как продрогшие псины. А потом призывает всех шикигами, следит за тем, как Сукуна вырезает каждого из них. И это так неописуемо больно. Это так страшно. Хочется закрыть глаза и представить, что всего этого нет. Хочется вернуться в колледж. Подойти к Сатору. Уткнуться лбом ему в плечо. Хочется вернуться в детство. В то время, когда шикигами получались ещё несуразными, когда контролировать их почти не получалось. Когда рядом были и Сатору, и Цумики. А теперь они так далеко, и Мегуми вслух прощается с каждым шикигами, провожая их к тем звёздам, на которые смотрел мгновения назад, и замечает, насколько напряженными и ломанными выходят движения Сукуны, видит, как перед тем, как убить, он на мгновение останавливается и сжимает челюсть, как в лице его с каждым убийством все больше горечи. И это Король Проклятий, который по самую глотку в крови? Это тот Король Проклятий? Нет, — мысленно выдыхает Мегуми. Это Сукуна. Тот Сукуна, который возвращает себе утраченную человечность. Становясь проклятием, ты и чувствуешь лишь то, что ощущают проклятия. А сейчас. Сейчас Сукуна куда ближе к человеку, чем к тому, кем является на самом деле. И как бы он не говорил про то, что быть убитым — честь, и что это прямое назначение шамана, и что, если ты выбран палачом, нужно взять на себя ответственность и стать им, Сукуна все равно сжимает челюсть и двигается слишком сломано. А Мегуми смотрит на трупы, смотрит на раскрашенную темнотой-кровью зелень и чувствует, как глаза начинает жечь, а горло — стягивать воронкой. Когда все заканчивается, Сукуна отрывает Юджи палец и вставляет в рот Нуэ — ее он убил последней. И всего через мгновение, тело Юджи падает, и он в бессознании ударяется головой о землю, и рядом стоит Сукуна. Не в его истинном проклятом облике. В его человеческом облике. Как когда он был ещё шаманом. Мегуми ничего не может из себя выдавить. Нужно перестать слышать звенящий шум в ушах. И Мегуми вдруг так безумно хочется перестать ощущать бессилие. Он сильнее кого-либо, он повторял себе это каждый день грубейшего детства, но сейчас. Сейчас Мегуми ужасно слаб. Когда его начинает тошнить, он добредает до дерева, заворачивает за него и наклоняется. И вдруг чувствует на своей спине чужие тёплые руки. Чувствует, как они ласково поглаживают кожу, сквозь ткань. Пытается выблевывает остатки, кажется, себя самого, но ничего не выходит. Ни в первый раз, ни во второй. Тело не выдерживает такой резкой перемены и наращивания проклятой энергии и силы. И дальше все как в бреду. Сильные руки, что усаживают на землю, заставляя опереться о ствол дерева. Лицо Сукуны, которое теперь кажется совсем незнакомым. Он что-то или говорит, или спрашивает — Мегуми не может различить. Потом Сукуна отходит, и приходится перевести на него взгляд. Он хоронит шикигами под деревьями, разрывая погребальные ямы пальцами. Должно быть, это тяжело. Пальцев то у Сукуны не сорок. Потом — чернота. Вновь рука Сукуны, теперь разместившееся на груди, Мегуми даже ощущает ее тепло. И в мгновение становится легче. Сукуна использовал обратную технику. Когда глаза начинают видеть, Мегуми всматривается в лицо Сукуны, замечая все новые, теперь истинные, линии. Брови шире. А глаза будто гуще, совсем алые. Сколы грубее. Взгляд тверже. Лишь улыбается он так же. — Ты совсем другой, — сквозь ошарашенную улыбку произносит Мегуми. А затем поддается порыву и тянется рукой к лицу Сукуны, и размещает ладонь на скуле, которая острее Юджиной. И принимается поглаживать кожу под глазом, который в темноте кажется совсем чёрным. И произносит: — Красивый. А Сукуна вдруг глухо выдыхает, и льнет к касанию, как истосковавшийся по ласке пёс, и тычется носом в палец, заставляя Мегуми огладить более широкую область. Губы тянет улыбкой, совсем искренней и теплой — подреберная война наконец стихает. Все становится таким тихим. Мегуми продолжает смотреть в новые глаза Сукуны, продолжает находить там отзвуки его старого взгляда и вдруг подаётся вперёд, осторожно касаясь губ Сукуны. А Сукуна в ответ целует сильнее, так, будто до самых краев в этом нуждается. И поцелуй ощущается совершенно иначе. Это губы Сукуны. Воля Сукуны. Желания Сукуны. Но Мегуми отстраняется, и они смотрят друг на друга оголтело, помешано, но с явно прослеживающейся горечью и болью. Эта встреча им стоила несоразмерно много. Эта встреча стоила им одиннадцати душ. А после Сукуна встаёт, подает руку, чтобы Мегуми встал тоже. Обратной техникой лечит Юджи. И перед тем, как тот приходит в себя, Мегуми позволяет себе всего на секунду обратить во взгляде всю подкожную разрывающую боль. — Юджи, — мягко говорит Мегуми, присаживаясь на корточки. — Мегуми?.. — вопросительно произносит Юджи, тут же оглядываясь и замирая. — Что этот… — Все в порядке, — перебивает его Мегуми, хватая за плечи, чтобы обессиленный Юджи ничего не натворил. — Мы с Сукуной… Блядь. Нет никаких «мы». Сколько бы боли и жажды между ними ни было. — У нас с Сукуной контракт, — поправляет себя Мегуми, замечая, каким сиплым выходит голос. — Он не может никому причинить вреда. И теперь он мой шикигами. — Что? — неверяще выдыхает, почти чертыхается, Юджи. И после Мегуми объясняет ему условия контракта. И рассказывает обо всем, что случилось за время, когда его не было, без упоминаний каких-либо подробностей их с Сукуной взаимоотношений. А Юджи ошарашено расспрашивает, почти допрашивает Мегуми, явно налегая на вопросы о том, не причинил ли Сукуна хоть какого-то вреда. А Мегуми в сотый раз поясняет, что нет, все в порядке, и Сукуна никогда не причинял ему боли, и вообще они поладили и быстро нашли общий язык, и… Видимо поясняет как-то слишком… не так. Потому что Юджи вдруг хмурится, отводит взгляд, словно осмысливает что-то очень важное, спрашивает: — Ты его любишь? И теперь застывает уже Мегуми. Не только Мегуми, но и его обколотое гвоздям сердце. Он тут же переводит взгляд на Сукуну — у того на лице почти испуг. Мегуми в темноте плохо различает, что находится в глазах, но предполагает, что там вспыхивает ужас. Они никогда об этом не говорили. И, если бы Юджи не задал этот глупый вопрос, никогда и не стали бы говорить. Мегуми не знает, что на это отвечать. Он боится отвечать в присутствии Сукуны: вдруг Мегуми единственный считает, что все происходящее тут что-то значит. Сукуна говорил, что он искренен в действиях и чувствах, но… Они никогда об этом не говорили. Сглатывая, Мегуми выдыхает, отводя взгляд: — Не думаю, что это подходящее слово. И тут же замечает, как Сукуна напрягается. Как складывает руки на груди в явных попытках закрыться. Почти спрятаться. Значит ли это, что Сукуна… быть может, любит его? Это даже звучит бредом. Слово «любит» будто несуразное. Ничего не отображающее. Какое-то детское. И, возможно, все дело только в том, что Мегуми рос так, что не привык проявлять тёплых чувств, а в его прошлой порушенной семье тоже не было это принято, и теперь все, связанное с выражением чувств, особенно любви, кажется неудобным и противным, даже страшным. А может, их с Сукуной взаимоотношения о чем-то другом, о чем-то большем и родственном. Может, «любить» — действительно не то слово? — Не думаю, что это вообще можно как-либо описать, но Сукуна близок мне по духу. И Сукуна меня понимает. Я доверяю ему. Голос сорванный и тяжелый, каждое слово даётся с неимоверным трудом. Мегуми не привык говорить о таких вещах. Тем более, что Сукуна попросту может не разделять эти чувства. Краем глаза Мегуми замечает, как Сукуна цепенеет, слыша эта. И от этого цепенеет сам. Страх бьется о стенки гортани. — Сукуна? — вопросительно произносит Юджи, ожидая ответа от ещё одного виновника торжества. Весь взгляд — на Сукуну. Все сердце — в холод. Мегуми слишком сильно боится того, что скажет Сукуна. А Сукуна произносит глухим и хриплым голосом, смотря куда-то в землю: — Мегуми — мой единственный близкий. Произносит твёрдо и уверенно. И опять это чертово «Мегуми», звучащее слишком ласково, чертово имя в присутствии Юджи, когда даже друзья зовут его по фамилии, и Мегуми совершенно не понимает, что сейчас чувствует. Страх мешается с сожалением и болью, боль множится на нарастающее тепло и ощущение свободы. — Хорошо, — произносит Юджи, кажется, удовлетворённый ответом. А потом вся мягкость вымывается хмуростью, и Юджи отводит взгляд, и немного тушуется, когда продолжает: — Как далеко вы заходили?.. О. Блядь. Мегуми тут же выпускает наружу хриплый смешок, который выбивается из груди с какой-то необъяснимой легкостью, несмотря на весь пережитый ужас. Конечно, Юджи это важно. Мегуми не думает, что тот бы хотел, чтобы его тело использовали… для такого. Никто бы не хотел. И он уже раскрывает губы, чтобы ответить, как слышит голос Сукуны. — Мы только целовались. Трижды, — абсолютно выверено. И Мегуми тут же переводит на Сукуну взгляд, замечая, с какой серьёзностью и твёрдостью он это произносит. Так хочется рассмеяться. Может, это истерика. Может, что-то хуже неё. Но Мегуми лыбится, именно лыбится, а не улыбается. И выглядит это, наверняка, куда более устрашающе, чем весело. Но ему так плевать. Он слишком устал, чтобы контролировать ещё и изломанное выражение лица. — Мегуми? — беспокойно шепчет Юджи. — Да, мы только целовались. Трижды, — подтверждает, не переставая лыбиться. До ушей доносится тяжелый вздох Юджи, а после тот совершенно непоколебимо произносит: — Обещай мне, что ты будешь в порядке. Что-то в груди обрушивается. Улыбка сползает с лица так же быстро, как залезла, и становится так внутренне пусто. Мегуми не может этого обещать. Он знает, что… Не важно. — Сукуна ничего со мной не сделает, — бросает он, вновь натягивая улыбку. Откуда в нем эти замашки Годжо с симулякрными улыбками? Фу. Но Мегуми меньше всего хочет Юджи врать. Поэтому ничего и не обещает. А сказанное все равно является правдой: у них контракт. Сукуна действительно ничего ему не сделает. Тогда Юджи кивает, поднимается, принимаясь экспрессивно рассказывать, в каком ахуе только что был, и как он рад, что все в относительном порядке. Мегуми смотрит на Сукуну, напоследок коротко улыбается, и после рассеивает его обратно в черноту собственного тела. Пока они идут до колледжа, Юджи не унимается: ни говорить, ни расспрашивать. Мегуми приходится на все отвечать. И это, на самом деле, невероятно сильно помогает почувствовать себя лучше после всего, что случилось за этот вечер. Когда они заходят в колледж, в коридоре их встречает Годжо. — Вернулись? — в своей излюбленной весёлой манере спрашивает Годжо, приспуская очки. — Да! — тут же отвечает Юджи. А Мегуми осознает, что Сатору знает все. Поэтому держит лицо ровным и спокойным, пока они с Юджи не расходятся по комнатам, кидая напоследок: — Что бы ни происходило, оно происходит исключительно по моей воле. В ответ — кивок. Войдя в комнату, Мегуми хватает полотенце и прочую хуйню, ещё на немного задерживает взгляд на столе и идёт в душ, пока неугомонное сердце бьется в глотку. А как приходит, тут же призывает Сукуну. И наступает тишина. Колкая и плотная. Кажется, воздух между ними можно разрезать лишь катаной. В глазах Сукуны — уверенность и сталь. Его тело все ещё напряженное, и Мегуми, замечая это, гулко выдыхает и отводит взгляд. Все случилось ровно так, как он хотел. Так почему теперь внутри так пусто? Из-за шикигами? Мегуми же осознает, что при любом раскладе они бы не остались в живых надолго. А в убийстве руками Сукуны хотя бы есть смысл. Смысл. Существует ли он вообще? Нужен ли? Так ли необходимо обоснование? Или оно является лишь успокоением души? Мегуми не знает. Под рёбрами пусто — в голове фарш из мыслей. Когда Сукуна зовет. — Мегуми. Вдруг хочется сжаться. Но Мегуми вновь переводит взгляд на Сукуну. И он теперь совсем другой. Да, все ещё некоторыми чертами похож на Юджи, но теперь все совсем иначе. И тело Сукуны массивнее, несмотря на то, что он не в истинном облике, и он выше, и в глазах теперь на целые пуды больше горечи, больше какого-то пепла от разрушенных подреберных городов. У каждого из них своя война под рёбрами. — Ты сожалеешь? — тихо спрашивает Сукуна таким странным голосом, словно боится это произносить. Что-то в груди вместе с этим обваливается. Сожалеет ли Мегуми? — Нет, — выдыхает он так же тихо, смотря точно в алые глаза Сукуны и совсем немного в них пропадая. Мегуми действительно не находит в себе сожалений. Это самый разумный выбор. И, если признаться, самый желанный, несмотря на все жертвы. Так у Мегуми хотя бы есть возможность подольше побыть рядом с тем, кто его понимает. И он делает шаг вперёд. Ещё один. Накрывает губами губы Сукуны, едва касаясь, пока под рёбрами все ещё обрушиваются телевышки. Сукуна целует в ответ — сильнее и напористее, но все ещё аккуратно. Целует с такой отдачей, будто это последний их поцелуй, хотя оба знают, что это не так. Теперь у них чуть больше времени, чуть больше возможностей, которыми Мегуми желает воспользоваться сполна. Ему больно и тягостно, но, пока он целует Сукуну, болит чуточку меньше. Насколько это смешно, если Сукуна стал и спусковым крючком к отчаянию, и исцелением? Мегуми рассмеялся, если бы мог. Но он целует Сукуну, с каждым мгновением все горячее и желаннее, с каждым мгновением все больше в чужих губах пропадая. Пусть голову кренит — так Мегуми хотя бы не будет думать о всех страшных последствиях. А Сукуна тут же схватывает, что именно так необходимо Мегуми, и делает шаг вперёд, чтобы развернуть его и довести до кровати. Давит на плечо — Мегуми откидывается на кровать, продолжая смотреть в глубокие глаза Сукуны, в которых с каждой секундой все больше пляшущих чертей. Перебросив ногу через бедра, Сукуна вновь прикипает к губам, и Мегуми зарывается пальцами в чужие волосы, притягивая ближе, теснее, так, чтобы спаяться атомами. И поцелуй набирает темп, и Мегуми чувствует ладонь Сукуны у себя на щеке, и в этом жесте столько чего-то тёплого и заботливого, что сердце сжимается и заставляет протяжно выдохнуть. Когда Сукуна опускается короткими поцелуями, Мегуми выгибает шею, подставляясь под касания. Крепкие руки забираются под растянутую футболку, и Мегуми выпускает наружу стон, тут же пытаясь его заглушить. Сукуна в ответ щерится. Самодовольный мудак. В комнате темно, лишь луна скромно очерчивает лица, и, должно быть, для первого раза это лучше всего. Так Мегуми не будет чувствовать себя настолько уязвимым. Собственные руки ползут вниз, к ширинке брюк, и Мегуми уже принимается расстёгивать их, как Сукуна вдруг останавливается и почти отшатывается, говоря: — Ты точно хочешь этого? Мегуми хочет. Скорее для того, чтобы заглушить боль, но разве это так важно? — Да, — выдыхает он, не прерывая зрительного контакта. В ответ Сукуна хмурится и долго внимательно и напряжённо смотрит, явно не веря в подлинность произнесённого, но после зажмуривается и все же сипит: — Хорошо. И дальше все происходит быстро: Сукуна расстёгивает и стаскивает собственные штаны вместе с бельем, после спешно расправляется с чужими брюками, что заставляет Мегуми поджать губы. Нет, он все ещё уверен в том, что делает, просто… Просто тяжело открываться кому-то вот так. Футболка летит куда-то на пол. Вряд ли он когда-либо сможет полностью довериться Сукуне, — подсказывает сознание. Слишком многое произошло, чтобы доверять хоть кому-либо, а Сукуне… Как бы Мегуми не хотел обманываться и верить — в полной степени это все равно невозможно. Сукуна — Король Проклятий. Мегуми помнит это, помнит даже тогда, когда Сукуна скорее похож на огромного кота, чем на что-то, хотя бы немного представляющее опасность. За все эти недели многое изменилось: они стали ближе, духовно теснее, все их бесконечные разговоры привели к пониманию и подреберному теплу, Мегуми разглядел в Сукуне человека, а Сукуна принял Мегуми таким, какой он есть, даже со всей его подкожной чернотой. Сукуна целовал, говорил о том, что хочет его как душу, обнимал во сне, успокаивал, когда мысли стали склевывать разум, — вряд ли кто-либо другой назвал бы крики успокоением, но Мегуми понимает, что хотел этим сказать Сукуна. Сукуна смотрел этим чертовым мягким взглядом, слишком ласково выдыхал «Мегуми», беспокоился, с цепенеющим ужасом спрашивал «ты сожалеешь?», и это так страшно похоже на правду. Такое ведь не подделаешь. Даже если ты тысячи лет на Земле. Но это все равно не перекрывает кровь на руках Сукуны. На твоих руках тоже кровь, — довольно щерясь, выталкивает наружу мозг. Мегуми сжимает челюсти. И прикрывает глаза. Просто… доверить кому-то — Королю Проклятий — почти полный контроль над собственным телом… Даже если Мегуми может в любую секунду рассеять Сукуну, вернув его в тьму, он все ещё не хочет, чтобы до этого доходило. Не хочет разочаровываться в той вере в Сукуну, что у него есть. Боится разочаровываться. Это же его переломает. И вряд ли Мегуми когда-нибудь сможет собрать даже подобие себя воедино. Сукуна стаскивает футболку с себя и тут же опускается, принимаясь выцеловывать бедра, отчего сердце заводится тахикардией. И Мегуми чувствует слегка мозолистые горячие руки на своих бёдрах, и чувствует, как те сжимают кожу самым охуительным образом, выбивая из глотки тихий стон, и чувствует прикосновения губ, где-то влажные, где-то кусачие, и это так потрясающе, что голову почти ведет. Когда Мегуми думает о том, что это делает Король Проклятий, который для остальных — ужаснейшая опасность, остатки разума сносит окончательно. Единственное, что Мегуми способен сделать, это прошептать: — В ящике стола. Сукуна щерится, тут же тянется к столу и достаёт смазку и презервативы, бархатно и тягуче интересуется: — И давно ты так подготовился? Что-то тяжелое и давящее заполняет стенки грудной клетки, спускается к низу живота, который и так непозволительно много чувствует, и Мегуми позволяет себе закатить глаза, не совсем понимая природу своей реакции. Либо это лишь показательный беззвучно-язвительный ответ, либо все сильнее накатывающееся возбуждение. — После нашего второго поцелуя. Самодовольная и даже нахальная улыбка появляется на лице Сукуны, он подбирает губы, облизывая их, и Мегуми откровенно залипает на этом движении, осознавая, насколько сильно в Сукуне пропал. До самого дна с подвешенным за ногу якорем. Кажется, у этого залипания не было ни единого шанса остаться незамеченным: Сукуна всегда замечает, разбирает картинку мира почти на атомы. Он тихо хмыкает и коротко целует согнутую коленку. Собственные губы тянет ответной улыбкой. Черт. Когда Сукуна выдавливает смазку и греет ее меж пальцев, начинает нарастать тревога. Нет, Мегуми все ещё уверен в том, что делает, просто… Просто он не знает, чего ожидать. — Готов? — хрипло, даже дразняще спрашивает Сукуна. — Да, — с иридиевой уверенностью. Страх заполняет изнанку сильнее. — Раздвинь ноги пошире, — так же хрипло просит Сукуна, и, насколько бы вызывающе это не было сказано, оно все ещё не ощущается приказом. В этом нет ни давящего тона, ни наседающих интонаций. Сукуна действительно просит. И по каким-то причинам в груди начинает выть нежность. Мегуми тут же раздвигает ноги, и сейчас это получается куда легче, чем любые движения до этого. Все же, постепенно он начинает верить Сукуне, пусть в груди все ещё таится страх. Но этот страх перебивает равное по силе желание, почти жажда. Жажда почувствовать Сукуну, услышать Сукуну, понять Сукуну. Поэтому, когда кожа бёдер чувствует обжигающее прикосновение, Мегуми непроизвольно едва подаётся бёдрами вперед, и тут же останавливает себя, потому что стыдится этого жеста, хотя всего секунду назад ему казалось, что уже привык. Да и вообще Мегуми не свойственны стыд или смущение, но сейчас ощущение изнаночной наготы иголками впаивается в кожу. Ему на самом деле стыдно. Блядь. Он боится не только неизвестности, но и того, что сделает что-то неправильно, будет выглядеть глупо или нелепо. У Сукуны же были сотни таких как он, и были более опытные и горячие, куда более подходящие. Да, Сукуна за эти недели бесконечных тренировок выточил из него скульптурное тело, но этого же совсем недостаточно. А у Мегуми не было возможности нарастить «достаточно». Не было человека, к которому он что-либо чувствовал, а заниматься сексом с кем-нибудь — точно не его вариант. Как с таким похеренным доверием вообще позволять другим касаться себя? И, черт, наверное, им с Сукуной надо было идти постепенно: начать с какого-нибудь петтинга, продолжить дрочкой, и уже после, когда достаточно друг друга изучат, приступать к сексу. Но у них нет столько времени. Мегуми напоминает себе каждую секунду. Поэтому, когда палец оказывается внутри, Мегуми тихо выдыхает: он ожидал боли. Сейчас же — просто непривычно. Взгляд Сукуны тут же поднимается, и он молчаливо, затяжно вглядывается, будто хочет отыскать подтверждение того, что все в порядке, или увидеть, что что-то не так, и перестать. Сердце сбоит и ноет. Разве Сукуне это важно? Разве это вообще важно? Какая к черту разница? Какая к черту разница, если за рёбрами болит куда сильнее? — Все нормально, — едва дергая уголками губ, произносит Мегуми. И тогда Сукуна начинает двигать кистью. Целует кожу у основания члена, от чего тот дергается, а из легких вырывается судорожный выдох, и Мегуми тут же поднимает руку и зарывается лицом в локоть, чтобы скрыть выступающие эмоции. Дорожкой кусачих поцелуев вдоль живота Сукуна поднимается от паха к груди, продолжая двигать кистью. Добавляет второй палец — Мегуми морщится, но быстро привыкает. И вновь этот взгляд, проверяющий насколько все в порядке. Блядь. И от этого сердце бьется в грудину куда стремительнее, в явных попытках проломить ее и выбраться наружу. Отдать себя тому, из-за кого так страшно бьется. Наконец поселиться в этих огромных согревающих ладонях. Сукуна вновь двигает кистью, и накрывает губами сосок, отчего из глотки вновь вырывается рваный тихий вздох, который Мегуми все равно пытается контролировать. Он зарывается пальцами в волосы Сукуны, второй рукой поглаживает обнаженную спину и скребёт по ней короткими ногтями — Сукуна в ответ мурлычет. Затем третий палец. Который сопровождается сжатой челюстью. Но Мегуми тут же контролирует и это, разжимая ее. Это не так больно, как он думал, но все равно больно. Опять взгляд-проверка, при которой они расположены так близко, что почти сливаются в монолитное целое. — Все в порядке, двигайся, — выдыхает Мегуми, выливая всю нежность во взгляд и почесывая чужой затылок. Кажется, Сукуну это более чем устраивает: он принимается двигать кистью, слегка разводя пальцы, и возвращается к груди. Внутри так хорошо. Так страшно. Так сладостно. Немного больно, но, кажется, эта боль необходима. Когда что-то болит, мы понимаем, что живы. И Мегуми получает от этой боли удовольствие. Вероятно, за сегодняшний день произошло слишком многое. Эта физическая боль и рядом не стоит с той, что безуспешно пытается отыскать себе место в груди, судорожно сбиваясь об стенки души. Физическая боль мешается с духовной, перетирается с возбуждением и наслаждением, с невыдержанным стоном, когда Сукуна находит простату и начинает рывками доставать до нее пальцами; Мегуми так много чувствует. До ужаса много чувствует. Настолько, что следующий уже тихий стон выходит даже отчаянным. Но он тут же глушит и его: не потому, что ему стыдно, а из-за того, что не хочет тревожить Сукуну. Блядство. Насколько это смешно? Насколько тошно? Когда Сукуна надевает презерватив, Мегуми внимательно следит за движениями, следит почти заворожено, совершено оголтело всматриваясь в каждый атом кожи, в каждую виднеющуюся в темноте, освещённой фонарем напротив окна, венку, в огромные руки, ощущение которых клеймом осталось на собственном теле. А затем, когда чувствует, как член Сукуны касается входа, отворачивается и скрепляет зубы. Пока все ещё спокойно. Блядь. Боль начинает нарастать, стоит Сукуне продвинуться дальше. Но это терпимо — Мегуми удавалось даже сражаться при боли, многократно превышающей эту. Но глаза закрываются сами: чтобы не чувствовать слишком много. Или, чтобы сконцентрироваться только на ощущениях. Мегуми вряд ли ответит себе, что из этого послужило причиной. Сукуна входит до упора — тревога в груди рассыпается по швам, отравляя органы, и боль подключается к ним, как последний гвоздь в крышку гроба. Терпимо. Вдруг. Сукуна начинает двигаться — резко становится так больно, что почти невыносимо. Вырывается невнятный отчаянный скулеж, слишком громкий скулёж для того, кого могут запросто спалить. Слишком тяжелый скулёж, который вырывается наружу абсолютно неконтролируемо — и это при всей выдержке Мегуми. Скулёж, вызванный затопившей внутренности кашей из тревоги, душевной тоски и физической боли. Скулёж, на грани обречённости. Почти жалобности. Сукуна тут же останавливается. И, видимо, применяет обратную технику — Мегуми резко перестаёт чувствовать не то что боль, даже хоть какие-нибудь неприятные ощущения, — и выходит. — Мегуми? — с откровенным испугом спрашивает Сукуна. А Мегуми лишь наклоняет голову вправо и опускает лицо. Что отвечать Сукуне? Как ответить Сукуне, если Мегуми попросту не может сделать этого: поперёк глотки — булыжник, в легких — кучка ржавых гвоздей? Всматриваясь в матрас, Мегуми, кажется, перестаёт дышать. Перестаёт существовать. Когда Сукуна осторожно касается его плеча — зажмуривается. Словно это поможет всего избежать. — Как себя чувствуешь? — и в привычно низком голосе слишком много не свойственного ему беспокойства. Затем ещё мягче, надтреснутее: — Что случилось? И последнее: — Больно? — Да, — единственное, что удаётся пробормотать. — Где болит? — все так отчаянно, только теперь с сухостью. Почти предсмертно. И до одурелого беспокойно. Тяжелый хриплый смешок вырывается из легких. Где? Блядь. Мегуми так больно, что источник и ядро это боли отыскать едва ли удастся. — Просто больно, — чуть громче. А Сукуна опускает ладонь ему на щеку, осторожно касается пальцами, наклоняется, шепчет: — Прости меня. А Мегуми так страшно хочется сжаться. Хочется зарыдать, чтобы выпустить боль хотя бы через что-то. И это «прости меня». Когда Короли Проклятий вообще извиняются? Когда те, на чьих руках миллионы пудов крови, беспокоятся за кого-то? Когда хищники боятся навредить жертве? Для чего это? Почему Сукуна говорит это? Почему ведёт себя именно так? Почему тут же бросается просить прощения, хотя гордыни в нем не меньше, чем тьмы? — Не думал, что ты остановишься, — слетает с языка быстрее, чем Мегуми успевает понять, что именно говорит. И голос звучит хрипло, с отчаянной усмешкой. Когда Мегуми, наконец, поворачивается к лицу Сукуны, что-то в груди ломается. Потому что в глазах Сукуны — ужас и боль. Столько горечи, что Мегуми уверен: вся алая душа в пепле. В Сукуне что-то разбилось. Только что. Как только Мегуми бросил эти слова. Разбилось, кажется, вдребезги. Потому что острое лицо вдруг кажется таким болезненным и уставшим, и тени на коже становятся гуще, и взгляд выглядит облезлым, сломанным. Безжизненным. Мегуми наблюдает за тем, как с каждым мгновением лицо Сукуны становится все более обесцвеченным, надломленным, каким-то раскрошившимся. Как глаза все больше обретают оттенки горечи. Как его оцепеневшая ладонь так и продолжает смирно лежать на щеке. Как широкие брови едва ползут вверх и друг к другу. Сукуна выглядит стеклянным. Хрустальным. Сукуна. Король Проклятий. Чьи руки залиты кровью так, что от кожи там одно название. Выглядит хрустальным. — Ты когда-нибудь сможешь довериться мне? — бесцветно и выжжено выдыхает Сукуна, отводя взгляд. Когда Мегуми говорил, что ту боль вынести нельзя, он ошибался. Потому что сейчас болит гораздо сильнее. И болит за Сукуну. Руки тянутся к сколотому облупившемуся лицу, обхватывают скулы. Голос на той же степени надломленности: — Я стараюсь, Сукуна. И, смотря прямо в неподвижные остекленевшие глаза: — Я правда доверяю, просто автоматом готовлю себя к худшему, чтобы после не было так больно. Так со всеми людьми. Даже с близкими. Сукуна прикрывает глаза и глухо выдыхает. — Я бы не сделал тебе тело, если бы не доверял, Сукуна, — мягче и осторожнее, пока под рёбрами стягивает все больнее. — И я бы ни за что не согласился на физическую близость. Просто этот день… — Сломал нас обоих, — заканчивает Сукуна. — Да, — с горькой улыбкой подтверждает Мегуми. На несколько секунд повисает тишина. Ладони друг друга остаются на лицах. — Я остановлюсь в любой момент, Мегуми. — Я знаю. Следом ещё шёпот: — В глубине души я всегда это знаю. И: — Но иногда боюсь в это знание верить. На лице Сукуны появляется измученная изрубцованная улыбка. Все та же: уголок — вверх, уголок — вниз. И Мегуми осторожно тянется, касаясь губами губ Сукуны. Всего немного. Лишь зацепив губы. — Я знаю, Сукуна. Сукуна валится, зарывается рукой в спутанные мраком покрытые волосы, ласково почесывая, утыкается лицом в шею Мегуми, и тот начинает успокаивающе поглаживать его по спине. — Прости, — выдыхает Сукуна — Все в порядке. Только обещай мне, что в следующий раз мы все доведём до конца, — со смешком произносит Мегуми, когда от объятий подреберная война чуть стихает. — Ты все ещё хочешь? — Да. Всегда.