Адвент-календарь

Крошечная побитая раковина выразила протест против оказанного на неё давления, опасно накренившись под ладонью. Вообще-то, держалась она и впрямь будто на мифических соплях, как примерно обо всём здесь отзывался хозяин дома. Плитка в местах стыковки раскрошилась лет, может, десять назад. Может, задумывалась такой изначально. Хотя, наверное, всё-таки нет: слово «дизайн» было в окрестностях по-прежнему инородным. Америке было не до жалоб сантехники. Он и в целом без опоры не очень-то стоял, а как вычленил из калейдоскопа пятен, пыли и трещин своё отражение, так и вовсе почувствовал острую необходимость сползти на пол. Отрезвляюще холодный кафельный пол. Честное слово, не помешало бы. Но пока он обжигал только ступни, заставляя неуклюже топтаться и в текущем состоянии рисковать вписаться во все углы поочерёдно. Весёленький вчера был вечер. …весёленький. Ладонь медленно скользнула вокруг шеи, ещё медленнее вернулась назад. Под давлением пальцев сильнее всего заныл загривок. Что это там? Корка? Интересно, обо что… приложился… И вот они сидят, и Америка к этому моменту уже не совсем помнит, на чьей именно квартире. Очень шумно, очень пёстро и многолюдно – как он любит. Этот хлебосольный фейерверк не гаснет с момента, как шасси окончательно затормозили и самолёт выпустил его в снежные объятия уже-не-вражеской (ещё-не-дружеской) территории. Так у них заведено, да, но он правда не представлял масштабов. Третий по счёту ресторан оказался для него неожиданностью. Пыльный и растрескавшийся зазеркальный Америка ответил ему таким же растерянным взглядом. Не сонным, не пьяным. От подобных открытий в себя приходишь быстро. Рука спустилась к ключицам и замерла. Кожа от подбородка до плеч смотрелась жутко. «В горошек». Собеседники кошмарно одинаковые, но хуже всего даже не их голоса и лица, а их непроизносимые имена-отчества. Зато экзотика. Америке нравится экзотика. Нравится чувствовать себя новостью для мира, который новость для него. Нравится быть исключительным в исключительных обстоятельствах. Нравится акцент, когда с ним заговаривают, спрашивая о том «как там у него». Нравится узнавать, как тут у них. После очередной бутылки нравится вообще всё. Но это, кстати, была другая квартира – та, в которой он сейчас топтался в ванной в одном белье и выламывал несчастную раковину. Квартира России, собственно. Их тут было всего двое, и проснулся он лицом в выцветший ковёр в самом углу кровати. Мешанина одеял и продавленная подушка рядом намекали, что спал он здесь не один. Но он не… он правда не… помнил?.. Они вваливаются в машину, Россия сдвигает его к запертой двери. Тесно, от запаха бензина ведёт. Америка замечает руки под своей рубашкой, когда они уже добрались до груди. Стекло за затылком ледяное-ледяное, лицо России горячее-горячее. Когда колёса подлетают на выбоинах, поцелуи выходят солоноватыми. Кончики пальцев снова потянулись складывать вульгарные точки в линию. Линии. Когда? Как? При каких обстоятельствах? Квартира старомодная, лампочки раздражающе стрекочут под потолком. В сервизе довоенных времён обнаруживается ещё одна бутылка. Надо было уже умыться и освободить ванную. Но взять щётку было выше его сил. Америка, смеясь, спрашивает, откуда этот дурацкий обычай целоваться при каждой возможности. Он торчал тут уже слишком долго и даже не удосужился включить кран. Россия очень больно кусается. Под ним невозможно дышать. И закрыть дверь. – Чего ты? – голос за спиной прозвучал по-вчерашнему дружелюбно. – Голова болит? – Н… не, – хрипло отозвался Америка и, помедлив, обернулся через плечо. – Слушай, вчера… т-ты не помнишь, где я умудрился так?.. – он дёрганно провёл рукой по коже. Россия остановился, не дойдя до кухни, смерил его равнодушно-изучающим взглядом. – А, девочки побаловались, – улыбнулся он. – Ты говорил, они тебе понравились. Не ведясь на его фальшиво игривый тон, Америка развернулся обратно к зеркалу. Ну-ну, «девочки». Если б только… это… – Собирайся давай, – раздалось из-за стены. В холодильнике загремела посуда. – Ехать скоро. – К-куда? – заторможенно спросил Америка: голова наотрез отказывалась соображать. Россия снова возник в отражении и прищурился. Сладко. Таинственно. – Красную площадь смотреть. Вчера же так и не добрались.