Адвент-календарь

Колени ещё не затекли, но до этого недолго. Америка знает, что беспокоиться об этом бессмысленно: он ничего не изменит. Сегодня ничего нельзя менять. Сегодня гейм-мастер не он. Забавно, кстати, что Япония зовёт это игрой. Америка заметил не сразу, но сразу привык. Япония говорит об этом без пошлого налёта многозначительности, как делал бы Франция, без дешёвого психопатического пафоса, с которым это нараспев тянул бы Россия. Япония просто называет. «Я хочу добавить ещё одну деталь к сегодняшней игре», – говорит он обычно утром назначенного дня, когда они сидят за столиком в кафе, буднично подтачивая комбо-завтрак. Таким же тоном он мог бы вбросить что-то в духе «Давай по дороге зайдём в магазин, молоко кончилось». Америка поначалу включался в смысл фразы только на второй половине. То есть, когда ему предлагали связать его по рукам и ногам, или лишить на всю сессию речи и зрения, или начать с порки для разогрева. Пришлось наловчиться не проливать свой кофе от неожиданности. Итак, игра – он стоит на коленях, в этот раз смотаны только сложенные за спиной запястья. Что-то подсказывает, что с пола он вряд ли быстро поднимется. Ладно, придётся повременить с драными джинсами недельку. У Японии какой-то особенный пунктик на этот ракурс. Америка не против. У него тоже есть пунктики. Например, на то, как Япония бросает на него первый удовлетворённый взгляд, когда приготовления заканчиваются. Он никогда не опускает головы, это лишь движение полуприкрытых глаз. В которых неожиданно обозначается чувство. Оно тлеет, как раскалённый уголь, и будто бы сама радужка, непроглядно-чёрная, однотонно-мёртвая, становится светлее. Раскалённее. Когда Америка увидел это впервые, он чуть не умер на месте. Взгляд – эпиграф к игре. Япония будет на него так смотреть целую ночь, если он всё сделает правильно. Америка хочет, хочет, хочет всё сделать правильно. Он не ослушается, не станет дерзить, не пойдёт против. Ему до потери пульса нужно это довольство в чужих глазах. В глазах Японии. – Хорошо. О, и ему нужен этот голос. Неизменно тихий, ровный и кукольно-бесстрастный, только теперь скупо срывающийся с губ, сложенных в настоящую, чёрт возьми, улыбку. То есть, полградуса в одном уголке, полградуса в другом – но это улыбка, Америка знает. Мурашки поднимаются по позвоночнику, волосы на затылке встают дыбом, будто Япония говорит электричеством. Он такой красивый, такой красивый, всё ещё запаянный в чёрный деловой костюм, скрадывающий его очертания в полумраке. Обнажённый, Америка будто беззащитнее втрое. Им любуются, как вещью. У него перехватывает дыхание. Вещи ведь не дышат, правда? – У меня, – произносит Япония, неторопливо подбирая слова, словно выкладывает орнамент, – будет ещё одно небольшое условие. Что угодно, что угодно, что угодно… Ладонь в мягкой кожаной перчатке ложится Америке между ключиц. Плавно поднимается к кадыку. Кончики пальцев подталкивают подбородок вверх. – Сегодня, – говорит Япония, – обращайся ко мне не иначе как «господин». Америка безнадёжен – он в курсе. В курсе, что всё-всё-всё мгновенно отражается на его лице. Что его собственный блеск в глазах больше похож на июльские салюты, что его собственная улыбка сияет глупо и ослепительно. Он отвратительно, позорно возбуждён. Лакированный ботинок опускается ему на бедро.