Адвент-календарь

Случаются в жизни паршивые деньки. Его самолёт разбился. Сейчас, наверное, догорал где-то погребальным костром. Если рухнул в лес, то мог и пожар устроить. Хотелось бы, чтоб всё-таки не в лес. Потому что туда рухнул он сам, и, откровенно говоря, бегать от бушующего пламени было не с руки. Блёклое сумеречное небо сыпало на него снежные хлопья. Не пепел. Не пепел. Америка силился поймать их языком, но горячее дыхание сбивало их с курса. Он не мог его задержать. Не мог надышаться. Куртка под спиной промёрзла от соприкосновения с землёй, но не сильнее, чем в кабине. В небе так холодно – земная зима кажется ласковой и бережной, как материнские объятия. Это ощущалось особенно остро теперь, когда он смотрел вверх не в силах разглядеть высоту, с которой упал. Зима сначала поймала его, как котёнка за шкирку, за парашют (вон он, болтается, нанизанный на ветки), а потом вытряхнула в ладонь-сугроб. И держала, баюкала всё то время, что он лежал. Не подталкивала в спину, не заставляла встать и идти. Всё-таки жалко «Амелию». Столько крестиков осталось на её теперь наверняка искорёженном боку. Покойся с миром, малышка. Выдох оборвался сам собой ещё прежде, чем Америка сообразил, почему. Шаги. Снег хрустел под шагами. Осторожными, но уверенными и довольно быстрыми. Самое плохое, что Америка примерно догадывался, чьими. Твою же ж мать… Прикидываться мёртвым было бессмысленно: всё равно же подойдут проверить. Ран на теле не было, значит, для верности могли и пристрелить. Парашют развевался над кронами чёртовым белым флагом. Ну уж нет, подумал Америка. И тихо потянулся к кобуре. Негнущиеся пальцы нащупали спусковой крючок, как раз когда неизвестные подошли ближе. Их было двое, и вражеская форма подтвердила предположения. В принципе, кто ещё мог выйти к нему в окрестностях лагеря, над которым он кружил полчаса назад. Рука взлетела, как на пружинном механизме. Выстрелы вспороли тишину, воздух и чужое пальто. Но только пальто: Америка промахнулся. Выходит, приземление оказалось жёстче, чем он думал. Зрение отказалось фокусироваться даже на расстоянии пары футов. Ошибка стоила ему ладони и противоположного плеча. Выронив пистолет, он повалился обратно и, давя вой в глотке, свернулся в снегу. Вот и повоевали. Но против ожидания добивать его не стали. Офицеры подошли вплотную, и первый пинок прилетел Америке аккурат в простреленное плечо. Второй – в живот, следом ещё несколько, пока его не развернули таким образом на спину и не пригвоздили подошвой к земле. Рана под ботинком заныла до потемнения в глазах. Кажется, ублюдков это забавляло, и один надавил сильнее, чтобы добиться голоса. Америка стиснул зубы. Они заговорили. Негромко, буднично. Только что перекур прямо тут не устроили и пеплом на лицо пленнику крошить не стали. Так, интересно: Америка теперь пленник? Ну, пока пуля не в животе, наверное, да. Тогда чего господа хорошие медлят, вопросиков неудобных не задают, к своим не тащат? Полюбуются и всё-таки пристрелят? Хоть бы слово понять из их карканья… Карканье смолкло; офицеры вытянулись по струнке, но сапог не убрали. Ладно, Америка никуда и не торопился уже. Нового компаньона дождётся и лёжа, раз посмотреть не дают. – Ну надо же, – новый компаньон дал себя узнать ещё прежде, чем появился в поле зрения. Америка подумал то же самое: ну надо же! Герр Коммандант собственной персоной навис над ним, приветливо улыбаясь – насмешливо приподняв уголок губ, то бишь. Небо будто сверлило его макушку и пробивалось из-под полуприкрытых век. – Не ушибся? – Пошёл нахер, говна кусок, – огрызнулся Америка, сдержав порыв сплюнуть – не долетело бы. Офицеры, не принимавшие участия в разговоре, кажется, эту реплику на английском всё-таки знали, потому что тут же синхронно саданули ему по лицу и затылку. Один припечатал отрывистым проклятием: должно быть, требовал уважения к командиру. Германия махнул им рукой, мол, не утруждайтесь. Втянув выступившую из носа кровь, Америка криво ухмыльнулся: – Дальше-то чё? Ну сбил, молодец. Попортил мою красавицу. В гляделки играть пришёл? Никогда американцев в лицо не видел? Ну да, снизу-то, наверное, разглядеть только бомбы и успеваешь, – он хрипло рассмеялся, боль запульсировала в теле с новой силой. – Слушай, не собираешься меня убивать – проваливай уже к чёрту. Я вымотался и спать хочу. Германия слушал его, не меняясь в лице. Затем отстранённо выпрямился, сложив руки за спиной, и отошёл. – Ну нет, – бросил он через плечо, плохо скрывая довольство за равнодушием, – у меня на твой счёт многовато планов было, чтобы так легко отказываться от аудиенции. Один из офицеров щёлкнул курком и что-то гаркнул, убрав наконец ногу. Америка, морщась, прошипел: – Соболезнования: не говорю по-нацистски. – Поднимайся, – повторил Германия. – А то что? – с вызовом спросил тот. И пуля прошила ему голень. Так неожиданно, что вскрика он сдержать не успел и, часто, шумно дыша, вцепился в поражённую ногу. – Они будут стрелять, пока не двинешься, – сказал Германия. – И в конечном счёте до лагеря ты поползёшь. Курок клацнул снова. Америка дёрганно завозился в снегу. Боль ела его, мешая ловить равновесие, кровь сделала землю скользкой. Сколько же её натекло… – Я встаю, встаю, – процедил он, чувствуя, что невидимый таймер заканчивает отсчёт. И встал. Оба дула тут же упёрлись ему в ушибленную спину, толкнув вперёд так, что он чуть не полетел обратно. Перелесок был густой, и Америка прикинул, что, цепляясь за стволы, всё-таки сможет двигаться. Ползти. Германия был уже довольно далеко, нужно было нагонять. Америка напрягся и сделал первый неуверенный шаг. Терпимо. Терпимо-терпимо-терпимо. Следующий дастся легче, за ним десяток, за ним сотня мучительно медленных, издевательски коротких кровавых шагов. Пока на горизонте не появится лагерь, близкий, детальный, такой удивительно настоящий, каким не казался с самолёта. Каким не казался за океаном. Что ж, у Америки будет время привыкнуть. Что-то подсказывало ему, что он здесь, без сомнения, надолго.