Адвент-календарь

Это так… глупо. То, что он делает. Его дыхание ровное и спокойное, это Россия видит по едва заметному движению плеч. Сколько бы взгляд ни пытался провести контур вдоль всего тела, он неизменно спотыкается на этом плече, и приходится начинать сначала. От макушки по встрёпанным прядям, очертив край уха, скользнув по открытой шее до смятого капюшона толстовки. Глупый. Почему он уснул так беспечно? Почему он считает, что может здесь спать и с ним ничего не случится? Взгляд России гладит его уже четверть часа – но с ним ничего не случается. Америка спит, неудобно держась на краю, спрятав лицо в кошачьем пуху. Водка занимает весь остальной диван. Её шерсть кажется чёрной на толстовке и белой на джинсах. Она тоже спит, позволив сгрести себя в охапку, и лишь время от времени дёргает кончиком громадного хвоста, давая отличить себя от подушки. В комнате так тихо, что Россия слышит только свои мысли. Как они скрежещут одна о другую, сминаясь в голове в комок зудящих линий. Так ещё в комиксах рисуют – которые ему нравятся. Америка спит в его доме. Америка спит в его доме. Америка уснул в его доме. Его рука исчезает в топорщащемся меху, обнимает кошку с наивной восторженной нежностью. Почему она его пустила? Водка не любит чужаков. Почему она его пустила? Как она могла его пустить? Чем он ей понравился? Даже ей, даже ей понравился! Это похоже на рождественское чудо: маленькое, тайное чудо, которое хочется поймать в ладони и держать у груди близко-близко. Чтобы светило и переливалось, как пламя спички. Америка в его доме, на его диване, обнимающий его кошку, которая признала в нём своего – это как целая пачка спичек. Именно поэтому Россия и смотрит, затаив дыхание. Чтоб не погасло быстрее, чем прогорит. Другой пачки у него нет. Забавно, Америка большой – ноги чуть свисают с дивана, даже согнутые в коленях. Кстати, опять не снял кроссовок, хотя Россия говорил, говорил же ему сто раз! Неужели так сложно слушать кого-то, кроме себя?! Так вот, Америка большой, но сейчас кажется почти хрупким. Он такой молодой, такой дурацкий в своих толстовках и джинсах (и кроссовках!). Спереди у него лейбл ненаглядного космического агентства, тоже глупость. А на спине нет ничего. Кто вообще ложится спиной к врагу в доме врага? Ах да, он, наверное, всё ещё думает, что они друзья. Просто друзья. Он говорит об этом с такой настойчивостью. И приезжает опять, будто забывает, что Россия с ним делает. Даёт вторые шансы снова и снова. Выбрасывает из головы то, что ему не нравится. Америка беззащитный. Он спит так глубоко. Он даже не считает возможным наличие угрозы. Бестолковый, самоуверенный придурок. Чешутся руки. Водка потягивается, выставив обе лапы вперёд, за пределы дивана. Зевает, перекатывается под чужим локтем. Америка издаёт невнятный звук вслед за ней. Он просыпается очень медленно. Слепо щурится, заметив наконец фигуру рядом с собой. Это могло бы быть удивление, нервный рывок, это мог бы быть страх, это должен быть страх – но это улыбка. Он улыбается, легкомысленно и виновато. – О… п-привет, – сонно бормочет, потирая глаз. – Давно пришёл? Извини, сморило что-то, пока ты… Ну как там? Все вопросы разрулил? Как можно столько говорить, едва проснувшись? Водка спрыгивает на пол, гулко стукнув тяжёлыми лапами. Америка с видимым удовольствием занимает наконец всё пространство. Прикрывает рот рукой, моргает. Даже не пытается нащупать очки или подняться. Америка мягкий. Россия знает, что его кожа сейчас почти горит после сна. – Я хочу тебя, – говорит он, оказываясь на расстоянии выдоха. Его колено уже между чужих бёдер, руки зажимают по обе стороны. – Ч-что?.. – рассеянно переспрашивает Америка. Он правда не понял. Правда не услышал. Правда не потрудился испугаться нечитаемо-тусклых глаз. Россия целует его глубоко и агрессивно. Он бы убил его прямо здесь. Он бы сломал ему все кости, чтобы никогда, никогда не сбежал. Он бы ни за что его не коснулся, чтобы не спугнуть. Он пытается это выразить, выплеснуть, вывернуть. Он пытается растворить Америку в том, что растворяет его. И потому повторяет: – Я хочу тебя.