Адвент-календарь

Америка сминает пакет на ходу. Каким-то образом он умудряется параллельно удерживать напиток, бургер и мороженое, отвечать на сообщения в телефоне, поправлять очки и хлопать ближайшего агента по плечу, чтоб оценил очередной мем – будто у него не две руки, а дюжина. В каком-то смысле так оно и есть: сегодня его свита состоит из пятерых. Одному из них Америка не глядя суёт второй пакет с закусками. – Ну и денёк, – вздыхает он, с шумом втягивая газировку через трубочку. – От совещаний уже голова болит. Как вы, ребята, выдерживаете всех этих высокопоставленных зануд? Вам даже параллельно в игры рубиться нельзя, кошмар… Вообще-то, Америке тоже нельзя, но под столом это делать всё-таки проще, чем стоя по периметру зала с руками за спиной. Работа телохранителя всегда казалась ему крутой, но с появлением собственных он в некотором смысле познал тонкости ремесла и глубоко посочувствовал новым знакомым. С тех пор своей задачей он справедливо считал развлекать их, как может. Что тоже, конечно, задачка ещё та, когда эти отштампованные на заводе клоны-убийцы обнаруживают эмоциональный отклик на уровне тумбочки. Но Америка не сдаётся. Он правда любит этих ребят – и болтать тоже. На экране всплывает шортс, Америка почти сразу срывается на сдавленный смешок и чуть не выплёскивает содержимое стакана. Вирусная мелодия шуршит из динамика. Молчаливому соседу снова достаётся: теперь в него тычут локтем, требуя внимания к видео. – Жесть, – резюмирует Америка, хихикая, как ребёнок. – В Огайо реально какой-то треш. Не могу с них. Типа… кто-нибудь из вас часом не оттуда? Я был там один раз и, честно, там буквально вот это. За окном на видео пляшут какие-то криптиды, картинка становится абсурднее с каждой секундой, пока не обрывается (видимо, вместе с жизнью того, кто это условно снимал). Америка скроллит дальше. – Кричеры – это прикольно, – говорит он. – Я недавно часов пять, наверное, подкасты слушал. Вас, вот, учат, как вести себя, если наталкиваетесь на мимиков? Типа, как отличать их. Если они успешно охотятся, их всё сложнее вычислить, хотя они всё равно немного не похожи на нормальных людей. Знаете, дёрганые жесты, странное выражение лица… особенно когда улыбаются, это просто ужас! Вот, а если долго не едят, они дичают и тогда принимают «охотничью форму», и она реально стрёмная! Ща, я… Он лезет подкрепить свой ликбез иллюстрациями, но в истории обнаруживается слишком много цепляющих глаз заголовков, и он отвлекается. – О, кстати, – продолжает он без логической связки, – ещё вендиго. В лесах вообще полно всякой чуши, типа скинволкеров и призраков, но эти чуваки – отвал башки полный! Я думаю, если бы они были настоящими, я бы точно съездил завалить парочку. Есть их, конечно, нельзя, но прикиньте, как бы смотрелась черепушка такого где-нибудь над камином! Хотя у меня даже камина нет… Но я бы без шуток им обзавёлся ради такого! Во-во-во, смотри! Он возбуждённо пихает конвоира с новой силой. И вдруг получает ответ – но не тот, который ожидает, и даже не тот, который мог бы ожидать. Это молчание. Всеобщее. Америка об этом тоже читал и слушал: когда в лесу замолкают птицы и насекомые, когда воздух перестаёт звенеть, задержи дыхание и слейся с местностью так быстро, как только можешь. Потому что рядом оно. Но это в лесу. Как могло стать настолько нестерпимо тихо в общественном месте? Среди людей… Только тогда Америка замечает, что в отличие от остальных ближайший к нему охранник двигается. Это не выпад и не попытка схватить: он неторопливо снимает с себя костюм… …нет. Кожу. Он снимает с себя кожу. Америка вмерзает в ледяной воздух, будто в жидкий азот. У него не хватает сил даже дёрнуться, разорвать расстояние с плавно меняющимся силуэтом. Он и не понимает, надо ли. То есть, всё внутри сереной воет, что надо, но зрелище настолько из ряда вон, что сознание отказывается его обрабатывать. Узнавание приходит только тогда, когда перед лицом замирает чужое – вопреки всему, человеческое. Смуглое, рубленное, будто из камня, оно знакомо. Оно проступает за лоскутами содранной кожи, точно из кокона. – Заткнись, – говорит человек, – тебя просто невозможно слушать. Слова звучат, как заклятие. Ещё не проклятие, но уже не пустой звук. Его невозможно слушать. На него невозможно глядеть. Через тускло мерцающие глаза на Америку смотрит лес. На Америку смотрит непокоримое. На Америку смотрит прошлое. Ему снова семь, и он дрожит от рыданий в темноте, сотканной из шорохов. Ему снова четырнадцать, и на его руках кровь-кровь-кровь… А наваждение ничего больше не говорит и не делает. Оно разворачивается и уходит, исчезает за дверью где-то снаружи. Может быть, растворяется в воздухе. Кто-то из телохранителей поднимает руку взглянуть на часы, и Америку подбрасывает от неожиданности. Они опять живые. Опять дышат. Все четверо. На лицах, целых, человеческих лицах, привычное безразличие. Америке очень хочется подёргать каждого за щёки, чтобы проверить. Но ещё больше, чем опять потерять их из виду, он боится вглядываться. Он боится обнаружить в их глазах голод и ненависть, неутолимый голод и неутолимою ненависть. Он боится обнаружить вендиго.