Guárdate del agua mansa

«Эшли, ты в порядке?» «Ты как, Эшли, держишься?» «Ты молодчина, Эшли. Хвалю». Серьезно, да? Луис смотрит на это и непривычно давится. Первая ассоциация — охотничий дог таскает за холку слепого котенка, прикрывая от дождя, ветра и пугающих теней. Зализывает ранки, тыкается под бок носом в успокаивающем. Эшли действительно хорошенькая и бойкая — можно даже сказать, боевая. Умная. Упрямая. Просто-напросто классная. Ей до одури страшно, она провела связанной и в мешке херову тучу времени, она младше них на столько-то приличных для этого места лет. И все равно — не плачет, почти не вскрикивает, стискивает зубы до последнего, хотя ни-че-го-шень-ки не умеет. Луис не должен ее ненавидеть — даже наоборот. Только если янки еще раз аккуратно притронется к ее запястью или украдкой поправит волосы — его вывернет желчью. Леон оборачивается — чувствует, зараза. Смотрит молча, приподняв брови. — Никаких проблем, Санчо, — Луис поднимает ладони в беззащитном. Чертов жест, почти уже машинальный, как безусловный собачий рефлекс. — Я же молчу. «А я ничего тебе и не сказал», — ядовито отзывается взгляд Леона. Он снова отворачивается. Кладет ладонь принцессе на спину, под лопатку; аккуратно придерживает, пока та заходится кашлем. Это напоминает их собственную вчерашнюю встречу, только теперь Луис смотрит со стороны. У него самого в лопатках до сих пор ноет — от удара о стену. Янки не очень-то обрадовался нежданному спасению и знакомому лицу. После привала-церкви-погони: вызверился уже по-настоящему, едва ворот кожанки не оторвал, bárbaro. — Как вам в наших краях, сеньорита? — подначивает Луис. Леон рикошетит в него «я точно тебя убью» взглядом, Эшли, напротив, жмется. Неуверенно поднимает глаза и вглядывается. Кажется, так и не смогла понять, с чего это ее ангел-хранитель взбесился, как черт, едва завидев такого обаятельного и прекрасного во всех отношениях старину Луиса. — Несколько однообразно, — отвечает ровно и даже громко. Расхрабривается окончательно: — Но пейзажи приятные. «Ты думаешь, я боюсь? А вот и нет!» Пальцы на руках у нее синие и мелко подрагивают. Леон — смотрит на Луиса, смотрит в упор, так недобро, что хоть плачь — коротко перехватывает пальцы Эшли своими, легонько сжимает. Да, Леон, я тебя понял. Но это не значит, что я остановлюсь. — Вы скрашиваете нашу юдоль, сеньорита, — Луис на взаимно безопасной дистанции, подпирает собой оконный косяк и вертит в руках металлическую зажигалку. Хочется курить до потери рассудка. — Ради такой дамы — одолеешь любого дракона, — красноречиво смотрит на Леона, обозначая намерение. На щеках Эшли вспыхивает румянец: нечто между «не старайтесь, я знаю такой типаж мужчин, как вы» и «мне все равно очень приятно». Она балансирует на этом обоюдоостром лезвии с воистину королевской сноровкой — Луис даже на секунду проникается азартом и искренней симпатией. Примерно с той же скоростью ржавеет взгляд янки. — Вы здесь порядочно давно. И, возможно, я смогу скрасить вам время, — продолжает Луис, чувствуя под ребрами невидимое и стальное. Выпрастывает из наплечной сумки пару бутыльков, мягкую упаковку с ватой и марлей, и арбузную жвачку. Протягивает Эшли, не делая попыток приблизиться. — Это несерьезное обезболивающее, спазмолитик. А это… на случай, если вам нужно обработать рану, — понижает голос на тон и понимающе подмигивает. Глаза Эшли вспыхивают. Леон хмурится озадаченно. Луис смакует. Куда уж простому, как дерево, янки подумать о том, что у девушки ее возраста могут быть иные причины так неловко ходить, сводить ноги и потерянно морщиться при внезапных приступах кашля. — Ты ранена, Эшли? — прямо спрашивает Леон; его взвинченный взгляд проходится грубой пятерней по ее телу. — Нет-н-нет, — она улыбается пополам испуганно и стыдливо. Оборачивается к Луису искренне: — Но это и правда пригодится, Луис. Большое спасибо, — Оборачивается к Леону неловко: — Могу я отойти? Недалеко. Леон кивает. Терпеливо ждет, когда Эшли скроется за шкафом и начнет там шуршать, как крохотная шиншилла. Разворачивается целиком. Металл, кровь и порох. Когда он злится — у него до умопомрачения красивые губы. — Ты… — Давай только в этот раз без рук, да? — Луису некуда отшагивать, да и лень, честно говоря. Янки его не ударит — не здесь, не в присутствии своей святой принцессы, у которой так некстати наладились отношения с разговорчивым чужаком, а он даже пальцами для этого не щелкнул. Это должно чертовски задевать. — Еще парочка таких моментов и начну думать, что у тебя проблемы с контролем гнева. — Что ты ей дал? — Леон так близко, что по ноздрям бьет кровью и стерильным запахом антибиотиков. Одеколон — защитный оберег — наконец испарился, так что теперь Луису не приходится всякий раз вздрагивать от вздохов. — Что за дрянь? Луис вынимает из души улыбку: — Ревнуешь? — Причем здесь… — Леон смаргивает. Чересчур резко. Сложно объяснить, но Луис чувствует подвох. На всякий случай проходится взглядом: сбитые усталостью каменные плечи, свежий порез в вороте футболки, корка пятен чужой крови на ткани. Вроде все, как обычно, только… — Да не причем, — задумчиво улыбается, глядя янки в глаза, и от этого тот вдруг пасует. Как будто заставляет себя не отводить взгляд, заставляет себя смотреть прямо. — Ты прошел ради нее через ад. Множество раз. Убивал людей и нелюдей. Закрывал самим собой… И что в итоге? Какому-то языкастому parlanchín она доверяет больше, хотя знает его полсекунды, — Луис придвигается, доверительно понижая голос: — Женщины, Леон — это не обойма к твоему Red9. Они стоят так миллион и одну секунду. Так странно. Еще вчера, у костра — Луис вскочил на ноги, прежде чем не посмотреть янки в глаза; отряхнулся от невидимого, отступил на шаг, развязным жестом отдал честь и просто-напросто смотался. Не совсем в закат и не совсем эффектно, но впечатление, должно быть, оставил неизгладимое. Сам не понял, почему так вышло. Как будто сам себя испугался. Сейчас вот — толкует с янки почти по-братски. Внутри не екает и не щемит; и даже ото взгляда напротив не появляется желание выйти в окно, не оборачиваясь. Наверное, все дело в недавнем бое. Плечом к плечу, против толпы очумевших тварей и очередного минотавра с бензопилой. После такого наплевать на все, кроме скупого: «Жив? — Жив». — Леон?.. Янки вскидывается, как пес-поводырь. Отступает, забирает с собой взгляд, запах и странную ядовитую дымку, от которой мысли путаются в фиолетовое месиво. Эшли в сумраке, в самом углу — выглядит не столько лучше, сколько счастливее. Смотрит на них с неуверенностью девчушки, заставшей родителей в момент тихой полночной ссоры. — Все в порядке, — Леон поднимает ладони вверх (ух ты, неужели тоже так умеет), кивает напряженно. — Ты?.. — Да, да… Я отлично. Еще один мимолетный, полный благодарности взгляд за спину Леону и адресованный Луису. Луис ловит его с акробатической ловкостью, добавляет капельку ласкового и играючи отправляет обратно. Закрепляет успех: — Понимаю, это прозвучит фантастически, но здесь неподалеку есть почти настоящая баня. Я знаю потайную дорогу. Воду придется подогреть, но… — У нас нет на это времени. Эшли поникает, как ландыш на сломанном стебле. Луис коротко кладет руку на плечо янки, разворачивает к себе. Этот едва не жалобный взгляд и чумазая мордашка за его спиной придают дерзости — здесь он Леона понимает. — Девочке нужен отдых, — говорит очень тихо, так, что движения его губ скрываются за лицом янки. Такого горячего, что баню, наверное, даже не придется топить. — Это важно. — Если думаешь, я позволю тебе к ней присоединиться… Луис вздыхает. — Она младше меня лет на десять. Я же не педофил, — черта-с-два Леон ему поверит. Луис вздыхает еще горше, выкладывает карты: — У нее менструация. Возможно, она пахнет кровью. Понятия не имею, как на это отреагируют полчища зараженных — я, знаешь ли, не имел возможности такое проверить — но момент для эксперимента неудачный. Ты не находишь? Леон выглядит по меньшей мере парализованным. Не представляет, как реагировать, порывается обернуться. — Не вздумай, — пальцы Луиса впиваются ему в плечо до костей. — Может, с видом Мендеса или парней с паразитической башкой она справилась — но твое лицо сейчас точно не выдержит.        И начинается. Леон вышагивает с одной стороны, оглядывается на Эшли, как на умирающую от рака; дергается в ее сторону всякий раз, как она оступается или просто вздыхает громче обычного. В какой-то момент — искренне и до зубовной дрожи серьезно — спрашивает, не нужно ли ее понести на руках?.. На всякий случай напоминает, что уже носил и даже ловил, ничего сложного. Он ни капельки не устал и вообще — это же его работа. Луис озвученное никак не комментирует, но картинка перед глазами встает до одури четкая, если не разукрашенная — как залитое бледным румянцем лицо Эшли Грэм. Кстати говоря — с каждым таким вопросом принцесса отчего-то отодвигается от добросердечного Леона и сдвигается все ближе к Луису; оглядывается украдкой с умоляющим «сделай что-нибудь пожалуйста». Ну ладно, ладно. Желание дамы — закон для caballero. — Скажи, Леон, — он выуживает из кармана узких джинс приснопамятную зажигалку. Останавливается и с удовольствием прикуривает. — А девушка у тебя есть? «Чтоб ты сдох, — вспыхивает взгляд Леона. — Чего ты добиваешься?» — Работа у тебя пыльная, — продолжает Луис беспечно. — Постоянно в разъездах. В тренажерном зале, — окидывает плотным взглядом тело снизу-доверху, вызывая нервный смешок почему-то у Эшли, — проводишь и утра, и вечера. Выстраивать отношения, должно быть, непросто. Отношения, да. Взгляд Леона как будто бы обрисовывает это слово невидимыми звуками, каждый из которых — матерный. Чего Луис этим добивается? Хороший вопрос. Луис делает затяжку за затяжкой, прикрывается дымовой завесой и тонкой спиной Эшли. Его лицо неизменно расслабленно, улыбка — широка. Изнутри, правда, шарашит так, что он слышит собственную кровь в висках. Это какой-то новый уровень. Неловкие прикосновения или назойливые предложения о помощи, или скупые взгляды украдкой — мелочь в сравнении с тем, что происходит сейчас. Неприкрытый блеф человека, чья голова давно уже — на плахе. — Может и есть, — отвечает Леон. По глазам видно, что сорвалось, что пожалел уже трижды. То есть было бы видно, если бы у Луиса отчего-то не заслезились собственные — дым, наверное. — Она тоже спецагент? — невинно уточняет Эшли. Звучит это подозрительно похоже на заискивающее «такой же классный, как и ты?», но Луис ни черта не верит, что девчонка продалась так дешево. Подыгрывает, значит. — Да, — янки берет себя в руки. Добавляет явно мстительное: — Ее зовут Ада. Луис медленно затягивается, давится дымом, но стоически терпит. Ада? Та Ада, которая… — Еще далеко? — Леон оказывается на пару шагов впереди, недовольно дергает плечом. — До твоей бани? — Пара минут. Или не пара. Хер его знает, на самом деле. В голове космический звон и дымка небытия. Святая пустота. Эшли тихонько трогает его за рукав, смотрит снизу-вверх глазами из меда и темного янтаря. Вопросительно. Сочувствующе. Что бы это ни значило. — Сеньорита?.. — улыбается Луис рассеянно. — Мы пришли, — поясняет. И правда, пришли. Крепкий домик за забором с красной трубой и дверью на тяжелом амбарном замке, ключ от которого есть в кармане только одной красной кожанки. Его личное место уединения и успокоения, когда приходится покидать замок. Леон уже озирается с известным лицом «я военный, вокруг враги, сейчас разберусь». Предупредительно вытягивает руку, давая знак Эшли оставаться на месте. Его личностные изменения, признаться, начинают напрягать. Может, раньше янки и был перманентно злой, но хотя бы не играл в дочки-матери. Луис фыркает тихо, кладет ладонь на знакомо-уютную створку ворот — — А ты не должен искать нам лекарство? Они смотрят друг на друга — снова — и у Луиса — снова — появляется непреодолимое желание отколоть что-нибудь… что-нибудь эдакое. Так, чтоб до белых искр и вибрирующих нервов. Но он сдерживается. — Не переживай, amigo. Здесь есть колодец. Если ты в нем не утопишься — воды нам хватит. Не всем, — позволяет себе колкую усмешку, — нравится пахнуть так, как ты.        Смотреть, как Леон крутит колодезное колесо, наполняя одинокие три ведра — то, ради чего можно было прожить весь этот путь и все-таки не сдохнуть. Колесо проржавевшее и вращается туго, но под усилиями этого не-человека — прокручивается почти без визга. Мощный импульс уходит сквозь плечи в хребет и ноги, и Луису остается лишь довольно прищелкнуть языком — противоядие, судя по всему, действует, как надо. Эшли стоит рядом — рядом с Луисом — молча наблюдает прекрасное через то же пыльное стекло, расчерченное крестом деревянной рамы. — Красивый мужчина, — соглашается Луис, выдыхает на стекло терпкий дым. — Не в моем вкусе. Прошу прощения?.. Они сталкиваются взглядами. Эшли понятливо улыбается — даже слишком понятливо. — Он не знает обо мне ничего, — поясняет с виноватой улыбкой. — Кроме имени и, быть может, опознавательных черт. Но готов умереть по первому слову. Я бесконечно благодарна ему и обязана жизнью, но… это довольно жутко. — Может, ты просто ему нравишься? — Настолько нравлюсь? Спустя час знакомства и попытку оглушения канделябром? Тогда это жутко вдвойне. Луис цокает, прижимая язык к нёбу и удерживая сигарету зубами. Это не было бы жутко, будь оно взаимно. Уж он-то знает. — Дело не в личной приязни, сеньорита. Господин Кеннеди выполняет приказ. Некоторые люди необъяснимо чтут систему, которая убивает их душу. Леон за окном втаскивает очередную пару ведер внутрь покосившийся баньки, возвращается на исходное. — Дым не заметят? — хмурится Эшли. — Тут низина, перед нами гора. Места необжитые. Принцесса, конечно, идет первой. Луис, вопреки себе, отпускает одну (всего) единственную фразочку про «не нужно ли ей помочь подержать ковш»?.. Получает в ответ ласковый смешок от Эшли и привычно вбивающийся гвоздями в сухожилия — взгляд Леона. Господин янки, между тем, ставит компаньонов перед фактом, что будет торчать в предбаннике «на всякий случай», и даже у Луиса не поворачивается язык сострить что-нибудь пошлое. С ним что-то не так. Неявная, невидимая трещина, появление которой Луис удосужился пропустить — и теперь с ужасом наблюдает, как она разрастается, осыпаясь в острые осколки. — Я справлюсь сам, спасибо, — говорит Леон, когда Луис садится на скамью напротив, подтягивая правое колено к подбородку. — Просто жду своей очереди, hombre. Боюсь, как бы ты всю воду не извел. — Помоешься в той, что останется. В отсутствии принцессы он снова злой, сухой и черствый — как будто бы даже дважды сильнее. И это подстегивает. — То есть… после тебя? — приторная улыбка и сощуренные глаза. Леон соображает не сразу, какое-то время равнодушно пялится на крепкую дверь, за которой раздается радостный плеск и даже тихое пение; начинает медленно поворачивать голову. У Луиса еще есть шанс сбежать или прикрыть глаза, или состроить невинное лицо. У Луиса, кажется, этих шансов неприлично бесконечное число, а жизней — больше, чем у кошки. И янки смотрит. Смотрит так, будто говорит: я помню. Помню твою руку на моем колене; помню теплую шершавую, пропахшую табаком ладонь на бедре. Помню твои пальцы на сгибе мышц, в месте, где с первой попытки пробивает электричеством даже таких, как я. Помню, как ты не смотрел на меня, в очередной раз убегая в неизвестность. Твой тон, смех, движение постоянно жестикулирующих пальцев, дурацкий испаноинглиш. Я все это помню, ясно? Луис хотел бы, чтобы янки сказал это вслух. Потому что иначе — выходит, что он додумывает то, в чем ошибиться элементарно. Вместо этого Леон говорит: — Твои травы помогли. Несложно догадаться, что фраза для него нетипичная, опасно похожая на «спасибо» и «ладно, ты был прав». Луис кивает машинально: — Не удивлен. Кретин. Когда ты в последний раз так вел себя с девушкой — она хлестнула по воздуху волосами и ушла навсегда. Тебе было семнадцать, но ты до сих пор помнишь рассерженный стук каблуков и свое провалившееся сердце. После сказанного довольно трудно добавить что-то еще. Эта фраза похожа на круглую слитную точку, на дыру в легких. Но всегда можно сделать хуже. — Существует вероятность, что мы еще пересечемся пару раз, — Луис перестает улыбаться, он тоже умеет быть серьезным. — Если тебе это против шерсти — скажи сейчас. К чему тянуть. Леон не обижается. Невесть откуда выуживает стебель овсяницы, задумчиво прикусывает зубами. Видимо, нервное и, видимо, привычка. В углу предбанника маленькая лампадка, и маслянистый огонек штрихами расчерчивает спокойные красивые движения челюсти. Луис наблюдает, как крошится хвостик на искусанных губах; исчезает на краешке то появляющегося, то исчезающего розового языка. Слышит отдаленное: — Ты целый вечер обходишься без испанских фраз. — Что?.. — Просто заметил. Почему это так сложно. Говорить с ним, задавать вопросы, выуживать ответы. Почему на прямое и дружелюбное он выщеривается оскалом и подкожными иглами, а на очевидное конфликтное — по-идиотски шутит или отбрехивается, как безмозглый супергерой из американского боевика. Что за хрень. — Что еще заметил? — Луис вызывающе откидывается на теплое дерево; узкий подоконник оконца неприятно упирается под лопатки. Леон прищуривается, останавливает ленивое движение челюсти. Отпускает взгляд с поводка: тот тычется холодным носом сначала куда-то то ли в щеку, то ли в шею; цепляет шершавым языком ключицы, перебегает с одной на вторую и обратно. Забирается в треугольный вырез рубашки, поднимая электрическим темные волоски на груди. Скользит вдоль рук, ребер и талии — к колену согнутой ноги у подбородка, к длинным пальцам со следами табака и тонко-белыми шрамами. Луису дорогого стоит сидеть вот так, уязвимо открывшись; расслабленно улыбаться и делать вид, что его этот взгляд ни на йоту не трогает. Леон тянет поводок обратно, затягивает ошейник, не меняясь в лице. Пожимает плечом, подытоживая: — Все остальное в пределах нормы. Да что ты. Янки поворачивает голову на шум за дверью, но нить взгляда не разрывает. Будто ждет чего-то или решает. Не отводит темные глаза, даже когда из бани вместе с облаком душистого пара выпархивает прекрасное и светящееся. Обливает с ног до головы сверкающей улыбкой. Сто баллов старине Луису за гостеприимство и тысячу сто Леону — ну знаете, просто так и потому что. — Это было так здорово! — Эшли едва не подпрыгивает. — Вы пойдете? Луис усмехается скаредно. Леон переводит взгляд в тень между локтем Луиса и ее бедром. Коротко дергает головой. — Пойду, — подчеркивает: — Последним. Ясно.        Луис собирается уходить прямо сейчас, посреди ночи и в никуда. Нужно встретиться с Адой (простите, с девушкой Леона), нужно добыть «лекарство», нужно заглянуть за парой припасов. Словом, завершить тысячу дел и по возможности выжить. Эшли уже ворочается на лавке, укрытая пледом и курткой своего доблестного рыцаря; тихонько бормочет во сне, когда Луис поправляет ей плед. Во дворе луна и ночь, и пахнет мастиковой смолой. Луис глубоко вздыхает, отщелкивает крышку зажигалки и подносит к кончику сигареты — откладывает. В прицеле мигнувшего огонька — светлая ссутуленная фигура, нахохлившаяся и неподвижная. — Доброй ночи, — он подбирается ближе, по-кошачьи бесшумно. — А ты еще белее, чем я думал. Когда чистый. Не ахти какая шутка, но — на что хватило. Янки сидит на невысокой оградке, упираясь подошвами ботинок в крашеное дерево. Крутит в пальцах свой никак не ломающийся кухонный нож, футболка липнет к его влажному телу. Так сразу и не приметишь — подумаешь, залетный орлан. Проводить, что ли, решил?.. Леон поднимает голову, щурится в темноте. Напрямик спрашивает: — Насколько все плохо? Станет от заражения? — разжимает сбитые в кровь пальцы правой руки, и взвесь сушеной травы крошится ему на брюки. — Кроме кашля с кровью и головной боли. — Инкубационный период короткий, — Луис останавливается на расстоянии вытянутой руки. Порывается закурить, передумывает. — Обычно несколько дней, реже — пара недель. Вы оба вписываетесь в норму, но точно не рассчитать. — Я не об этом спросил. Ты ведь видел их. Ты видел местных: живых, мертвых, людей и животных; тех, у кого головы взрываются отростками. Разве что коров и куриц не берет, а остальных… Сжирает целиком. Да, будь на месте Луиса янки — тот так бы и ответил. По существу и наживую. К счастью, Луис другой породы. Он понимает, что тут происходит. — Покажи глаза. Леон понимает сразу. Отворачивается упрямо, как недовольный ребенок, подставляя под взгляд круглое ухо и шею с нехорошо потемневшей жилкой. Мысль запустить озябшие пальцы ему под воротник или гаркнуть что-нибудь дурацкое — промелькивает шаловливой искрой; тут же гаснет с шипением. Луис сокращает дистанцию вполовину, но это все равно обидно меньше того, что они друг другу уже позволили. Требует: — Покажи. Леон сжимает челюсть до желваков. Поднимает голову медленно и под кривым углом, будто его подцепили на невидимый крюк и тащат в другую сторону. Спутанная челка опадает на щеки, на нос, на глаза, но они все-таки — почти, как вспышка — встречаются взглядом. Луис ошибся. Они не совсем серые — скорее голубые, с крошкой струганного металла. Если смотреть под одним углом, стальной отлив становится невыносимым до рези; если под другим — прозрачным, как стекло. Поднять пальцы в этот раз очень просто и по-настоящему страшно. Янки не откусит ему руки и вряд ли шевельнется — слишком сфокусирован на собственной эмоциональной слабости и на том, чтобы скрыть ее любой ценой. Но… Это как выдувать расплавленное стекло. Или целиться в брюхо Del Lago. Если ошибешься — второго шанса не будет. Луис кладет указательный и средний Леону на виски по обе стороны от лица, чуть направляет — так, чтобы аккуратно запрокинуть голову, подставить белки на свет, по-медицински сухо посмотреть внутрь. Подушечки больших пальцев аккуратно опускаются под нижние веки, на скулы. В просторечии это называется «обнимать лицо ладонями», но происходящее здесь — это, конечно же, совсем другое. Янки не двигается, послушно смотрит вверх — да куда угодно, лишь бы только не перед собой — дышит редко. — Есть покраснение, — Луис легонько поглаживает большим пальцем напряженную скулу, успокаивает. — Незначительное. Сосуды воспалены, но, учитывая, сколько ты спишь… Черт, он ведь совсем не врач. Он даже не уверен, что говорит сейчас хотя бы что-то около-правильное. Смешок Леона в ответ тоже воспаленный, резкий. Оседает Луису под челюстью, на ключицу, как маленькое теплое клеймо. — Зрачки слегка расширены… — они не расширены, они расширяются прямо сейчас, Луис. В них — твое проглоченное отражение; еще чуть-чуть и составишь ему компанию. — Но это нормальная реакция на низкое освещение. Луис опускает левую руку ниже — невесомо соскальзывает вдоль распаренной кожи, отводит еще мокрую прядь за ухо, чуть отворачивает голову Леона вправо. Тот подчиняется бесшумно, как свежесмазанная марионетка. Еще пара градусов — и светлые губы уткнутся Луису в край второй ладони. — Хм, — на шее темнеет знакомая россыпь родинок; нехорошая темная жилка бьется отравленным. — Это уже похуже, — Луис кладет пальцы поверх нее, меряет зачастивший пульс. Янки едва заметно фыркает, упрямо сглатывает что бы то ни было непроизнесенное. — Думаю, яд ускорил процесс заражения, но у тебя сильное тело. И еще выдержка. Выдержка у него просто потрясающая. Или ему просто наплевать. Луис никак не может убрать как будто бы приклеенные руки; старается ровно дышать и не смотреть на то и дело вздрагивающие на периферии ресницы. Что ты делаешь, Луис? Ты сошел с ума? Ты же слышал его, ты видел Аду, ты видел ее своими глазами, не нужно — — Еще какие-то симптомы? — спрашивает ровно, перебивая нездорово громкий голос у себя в голове. Получается тихо до жалкого, но Леон не может не услышать — его ухо в дюймах от его дыхания. Луис зачем-то придумывает себе, что видит взявшуюся мурашками кожу в вырезе футболки. — Возможно, — голос Леона вроде бы знакомый и одновременно с тем — напрочь сломанный. — Мышцы. И что-то с суставами, — край ладони обжигает дыхание. Луис чувствует, как краешек губ плотно смыкается у кожи, когда Леон заканчивает говорить. Луис может спросить, где болит, не правда ли? Это несложно, они оба знают базовую человеческую анатомию. И вряд ли, если кто-то скажет «рука» — ее можно перепутать с сердцем. Аккуратно опускает руку Леону на грудь. Укладывает раскрытые пальцы во впадины между реберными костями. Не давит, не проверяет на прочность — просто стыкует, как приходится делать это со всеми потайными механизмами и дверьми в этой деревне идиотских загадок. — Здесь? И совпадает. Ключ подходит. — Да, — выдыхает Леон. — С другой стороны? — Не… не знаю, — он проглатывает слова вместо воздуха. — Может быть. Старые синяки тоже… ноют. Ноют, но не болят. Ведь у Леона С. Кеннеди ничего не может болеть. Он металлический и бессмертный, вы только не забывайте. И еще, кажется, в ужасе. Или как это можно назвать. Луис хочет сказать вслух, но для себя. Выбирает известный способ: — Tu alma está hecha de cristal hermoso, mi corazón. Pero tendré cuidado, te lo prometo. Леон привычно хмурится. Тянуться к нему неудобно и некуда — твердое колено крупно вздрагивает, неприятно ударяясь Луису о бедро. Луис не собирается отшатываться — разве что в праведных и никому не нужных мыслях — проигрывает рефлексу. Делает неловкий шаг назад, мажет руками вдоль теплой щеки и хлопковой футболки. Слышит краткий выдох сквозь зубы — сложно сказать, какой окраски. Но он же Луис Серра. Он умеет выкручиваться. — Больно? — успевает перехватить и вывернуть в обратную. Шаг вперед больше предыдущего. Плотнее. Колено снова упирается в бедро, вздрагивает и замирает, когда Луис отводит его рукой в сторону, как убирают мешающую вещь. — Не закрывайся, — первая пришедшая в голову фраза. Боже, блять. Не дай мне погибнуть во грехах моих и не допусти последовать нечистым желаниям плоти, оскверняющим душу мою… — Слегка, — отвечает Леон на первый вопрос. У него мертвый голос. — Просто устал. Конечно же, ты устал. Ты держишься за проклятую ограду обеими ладонями, сжимаешь до белых костяшек и впивающихся в кожу заноз; так очевидно подставляешься навстречу, открывая грудь. Сделать можно так много, что Луиса парализует. Он перебирает в памяти многочисленные «трофейные» моменты: как поступил бы раньше, что сделал бы, что сказал. Например, наклониться к лицу, фальшиво потянувшись к губам. В последний момент — скользнуть вниз по челюсти: отвести влажные прядки, прижаться к шее губами и втянуть между зубов мягкую кожу. Сразу же — плотно и горячо — провести языком, зализывая укус. Или: забраться обеими руками под край липнущей футболки — все равно Леон ни черта сейчас не сможет сделать, если не хочет упасть — скользнуть пальцами вдоль старых и новых шрамов, очертить лилово-сине-желтые синяки. Забраться глубже — сначала вдоль боков к спине, потом под ремень, чтобы тронуть основание позвоночника пробующим касанием. Поймать выгибающийся навстречу стон и тихо рассмеяться прямо в губы. Еще: придвинуться ближе — гораздо ближе, чем в сарае, чем на крыше, чем пару часов назад в доме перед боем. Прижать колено ко внутренней стороне бедра, оценить эффект и наклониться к уху. Рассказать, что и как случится дальше. Перед глазами лопается оттого, что мог бы, хотел бы, дайте одну только секунду собраться с мыслями… — У тебя кровь. ¿Que? Луис вскидывается. Запоздало разжимает зубы, проводит языком по нижней губе — там липко, мокро и металлически солоно. Леон поднимает руку, тянется вперед, опасно балансируя на точке опоры. Подушечка большого пальца — что-то ему все это напоминает — ложится Луису под краем губы. Протягивает мозолистым. Всего секунду больно, после — пульсирующее бело-алое перед глазами, и в висках захлебывается пульс. Луис смотрит на Леона, Леон смотрит на собственный палец с темной, размазанной каплей. Смаргивает. Резко отталкивается от ограды и молча уходит в дом.