Guárdate del agua mansa

Не делай этого, Луис, не делай, просто замолчи, ¿vale? Тебе же не семь лет, и это не староста в церковно-приходской школе, чтобы подкладывать ему кнопку на стул. — Ада, — он поправляет воротник рубашки, добавляет в голос меда и одну горчинку: — Забыл упомянуть… Ада оборачивается половиной плеча и взгляда. Свет белым бликом мажет ей переносицу и равнодушные губы. Луис пытается пристроить образ Леона рядом с ее изогнутым бедром, получается (что плохо уже само по себе), пусть и не до конца. Алая королева с душой из черного стекла. Посмотри ей в глаза — и закончишь каменным изваянием. — Леон передавал привет, — говорит Луис, выдавливая из себя улыбку паралитика. …Чего ты добиваешься? Все еще хороший вопрос. Все еще с ответом настолько очевидным, что лучше сделать вид, что его нет. Взгляд напротив не меняется. Вообще. С другой стороны — Ада и не спрашивает, а кто такой этот Леон. Может быть, слышит имя впервые, а может — способна по памяти нарисовать карту родинок с его спины. Ада не дожидается продолжения, отворачивается, подставляя под взгляд спину и тугие кожаные ремни наплечной кобуры, перекрещенные на манер мишени. Жест женщины, доподлинно знающей, как она выглядит и что ей за это — ничего не будет. — А… — тянет Луис, цепляясь за ее тень. — Обратный привет не передать?.. Ада улыбается взглядом «боже, Луис, как же ты очевиден». Его спасает лишь то, что из всей улыбки он видит маленький краешек рта и узкий контур подбородка. — Нет, Луис, — отвечает ласково. — Свой — я передам лично.        Наверное, им с Леоном стоит обсудить это. Тоже лично. В этой клятой деревне имеются ровно две — обворожительные, потрясающие — женщины (не считая очаровательных Bella Sisters, конечно же) — и на обеих Луис посмотрел через призму «а как насчет Леона? вы знакомы с Леоном?» Ясное дело, янки выглядит, как бог, даже когда просто дышит. Будем честны, любое его действие или слово воспринимаются с овациями — пусть некоторые и не стремятся их выказывать. Но Луиса-то это волновать не должно. Никак не должно. Его забота — найти ингибиторы заражения и передать из рук в руки — да, пожалуй, именно так — Леону. Лично. Он прикладывает ко лбу ладонь козырьком — дурацкий жест, здесь же совсем не солнечно — смотрит вдаль, щуря глаза. На границе горизонта и горных ребер полыхает янтарем и киноварью, вздымает в небо над лагерем ревущий огонь и черную копоть. Так бурно местные могут приветствовать только одного человека. …Не иди туда, он большой мальчик, сам справится. Нам нужно искать «Янтарь». И ингибиторы. Нет уж, иди. Какой в них смысл, если их некому будет вколоть? Dios mío, и чем ты ему поможешь? Молитвами? Оставь парня в покое. Просто сделай то, что… Бестолковый ты сукин сын. Луис спрыгивает по ту сторону холма, с которой жарче и лучше видно. В конце концов, в прошлый раз они даже не попрощались. Не по-людски как-то. Путь до лагеря привычно выстлан трупами и гнилью разложения. Процент хэдшотов — у тех мертвецов, у которых, по крайней мере, еще осталась голова — привычно поражает. Если вглядеться — можно отыскать вереницу упрямых следов, один из которых такой тяжелый, что отпечатком клеймит дорогу. «Здесь был Леон». Механический воин, четвертый всадник апокалипсиса и просто хороший парень. Hasta luego, perras. Луис не может себе отказать: заглядывает в разваленную со всех сторон халабуду, в коей дыр больше, чем стен. Внутри не продохнуть от смрада разложения и жженного пороха; обрывки стен сплошь в грязных кляксах, а из мертвых тел можно выложить лестницу в небо. Он почти видит: как Леона зажали в углу между Эшли, зажавшей от ужаса рот, и разномастной толпой тварей с жизненной целью столь же простой, сколь и убогой; как он отстреливался, меняя оружие чаще, чем Луис — выражения лица; как оглядывался себе за спину, проверяя, жива ли принцесса и — не переставал попадать. Луис проходит чуть вглубь. Останавливается. Смотрит. Maldita sea. ¿En serio?.. Уже менее очаровательные Bella Sisters — в как будто ритуальному кругу с почерневшей каемкой от взрыва и крови. Пропитанные трупным ядом балахоны, оторванные и сваленные вперемешку руки, закатившиеся в угол две однообразные, как капля воды, головы. Луис, морщась, вглядывается в перебинтованные лица и вытекшие глаза. Сейчас близняшек можно узнать только по алому корпусу уцелевших бензопил. Или — если ты их, стоявший у истоков создания, лабораторный отец. Янки убивает все, что он создал. Выжигает, как инквизитор с раскаленным добела, святым крестом в голой руке. Без лишних слов и торжественных жестов. Иногда кажется, что действительно держится больше за счет своей неумолимый веры, чем благодаря оружию, которое уже больше часть тела, чем кусок металла. Интересно, что скажет на все это старина Мендес? Вопрос перестает быть риторическим, когда Луис видит у выхода из лагеря еще один характерный след. Огромный, вдавленный в грязь рельефной набойкой по форме католического креста. И впервые за все время ему становится страшно. Впервые — потому что не за себя.        — Вот так, — звучит тепло и толику тихо из-за рева пламени, из-за лопающихся от давления жара стекол. — Не больно?.. Луис узнает голос, старается идти быстрее. Соображает попутно: принцесса жива и в порядке. У умирающих и раненных обычно не такой уютный тон и ровное дыхание. Следом слышит то, отчего в желудке лопается и сразу после — расплывается ядовитым теплом. Скупой ворчливый смешок человека, который очень задолбался не умирать там, где должен был сгинуть по определению. Наверняка, он отмахивается от помощи; напоказ раздраженно дергает плечом, поджимая губы. Если и позволяет о себе заботиться — исключительно потому, что на возражения нужны силы. А их нет. Луис ускоряется. Это сложно, потому что на нем тяжелая ноша, но не бросать же на полпути. Вопреки всему в мыслях пробивается жалкое: если не успеет, то этот опять сбежит. Сделает ручкой, перемахнет через какую-нибудь пропасть в тридцать футов и даже не оглянется. Кажется, они поменялись ролями, и — оказывается — это действительно раздражает. Склад кипит от жара, обваливается на глазах. Луис, вскипая от натуги, заходит в круг света. Смотрит на огонь, как на знамение божье; не сразу замечает две вскинувшихся фигуры в тени сгоревшего поодаль дерева. Как будто бы и не расставались. Эшли соображает первой. Проглатывает удивление и оторопь, зачем-то бежит к нему и зачем-то обнимает, как доброго друга. Луис поднимает левую руку в ответ, кладет выше пояса, над краем оранжевого пиджака — не видит встречного взгляда за ее спиной, но ощущение такое, будто ему разом отстрелило пальцы. Эшли отстраняется, придерживает его за плечи. — Луис! Как хорошо, что ты жив! — и кажется, дело вовсе не в том, что он должен был принести им лекарство. Кажется, она это искренне. — Эм… а это… Да. Это. Луис опускает свою ношу на землю, стараясь делать это так, будто у него вовсе не изнывают мышцы, и это плевое дело — притащить сюда эдакую махину. Пожимает плечом: полчаса назад это казалось невероятно правильной идеей. Теперь — хочется виновато отшутиться и отвести глаза. Янки на звук поднимается тоже. Идет на свет и навстречу, вырастая в воздухе тенью, едва наполовину освещенный пожаром. Луис смотрит на тяжелые носки армейских ботинок, заляпанные кровью-грязью-слезами, на крепление для ножа и набедренную кобуру на вылеченной ноге. Стыкует с непрошенным воспоминанием: огромные, распахнутые в упор глаза с широким зрачком, разбитым во всю радужку. Приоткрытые растрескавшиеся губы и дыхание, будто сквозь порванные легкие. Оказывается, Леон, когда теряет контроль — зябко поджимает плечи и ежится. Ботинки останавливаются чуть позади аккуратных туфель Эшли. Молчат. Выше над ними — аккуратно перебинтованная рука и растекающийся вдоль локтя (того самого) продолговатый синяк. Леон стоит, чуть перекосившись, как будто ребра с левой стороны у него ноют, и он смещает центр тяжести, чтобы облегчить боль. Луис поднимает глаза. Осекается на полуслове, на полуизгибе губ в фирменной улыбке. Зрачки Леона сейчас на порядок уже и смотрят прямо в него. Нехорошо и задумчиво. Очень устало. Как на прибившегося в дороге пса, который, как ни отгоняй, упрямо возвращается и трусит рядом, помахивая хвостом. Это было бы обидно, если бы не спрятанная на дне взгляда головоломка. Потайное дно, под которым хер что разберешь, а если сунешься — тебе оторвет пальцы. Леон делает вдох — включается, начинает дышать — опускает взгляд ниже, водой соскальзывая вдоль руки Луиса, и это действительно ощущается именно так. Прикрывает веки в почти родном жесте: — Зачем ты приволок сюда бензопилу?.. Луис с Эшли послушно опускают взгляд на алый корпус и почерневшее от грязи лезвие, как будто на нем написана причина. К сожалению, ее там нет. — Я подумал, вам пригодится помощь со стариной Менде… — Она же весит килограмм десять, — голос у Леона тихий, почти на уровне выдоха, но от каждого слова в груди вибрирует. Примерно тем же тоном он вчера сказал про «просто устал». — Ты собирался бросить ее в него или что?.. Эшли неловко оглядывает их обоих поочередно, пытается вступить между, поднимает руку — — Как ты вообще прошел по мосту? — Леон делает шаг вперед, занимая перед ней пространство, как рухнувший с неба камень. — Он же, нахрен, обвалился. В пропасть. До последней доски. Леон смотрит на него, дышит на него. Между ними ровно то же расстояние, что и прошлым вечером, и Луис не верит, что это можно вот так просто забыть. Не верит дважды, когда Леон вдруг украдкой цепляется больным взглядом за его прокушенную, плохо зажившую губу. Знакомо смаргивает, как прошитый разрядом тока, выворачивая взгляд до неузнаваемости. Это не должно так действовать, да, но… Луис сглатывает. Нет-нет-нет, прошу, только не это. Dios mío, я знаю, что эта болезнь, которою я страдаю, есть наказание Твое за мои грехи и беззакония; знаю, что по делам моим я заслужил тягчайшее наказание, но только не… Только не эта идиотская рефлекторная реакция в виде счастливой гримасы, после которой люди пытаюсь содрать с него кожу заживо. — Да, я заметил, что под тобой все время все проваливается… — говорит Луис, ощущая уголки рта где-то в районе ушей и душу — в пятках. — Ты издеваешься? Кажется, этот вопрос уже звучал. Кажется, у них здесь образовалась временная петля, из которой выход — разве что на ней повеситься. — Ты обещал принести лекарство, — тихо и дважды объемнее, потому что янки каким-то образом оказывается ближе и больше. — Лекарство от паразита. Не бензопилу. Не губную гармошку. Не гель для душа. Лекарство. Технически, речь все-таки шла про ингибитор заражения, а не панацею ото всех бед. Ладно, ладно… Луису нужно перестать улыбаться во спасение собственной жизни и во имя здравого смысла. Но он не может. Потому что перед ним темные, как металлическая крошка, глаза, и потайное дно в них вскрывается по шву. Не открывается — трескается пополам. В расщелине на миг показывается мягкое и темно-розовое, исчезающее в никуда от одного прикосновения пальцев. В конце концов, может быть, яйцо дракона и сбито из каменной скорлупы — но птенец внутри него не тверже цыпленка. Янки терпеливо ждет ответа, поджимает губы, не зная, как продолжить — или у него просто нет сил. Глаза воспаленные, на скулах бледно-синие тени и кончики волос слегка обгорели, оплавившись. Слегка. Все правильно, ведь драконов, как и божьих воинов, не берет адское пламя. Луис разводит руками — как обычно. Янки отшатывается, едва успевая приколотить себя обратно к месту — не как обычно. Смотрит предупреждающе — не трогай меня — как смотрят люди, которые в выборе между отрезанной ногой и откровенным разговором — спросят, а где продают ближайшие костыли? Луис опускает руки, Леон стряхивает на глаза челку. Закрывается. «Я понял, что ты понял», и жгучее разочарование от самого себя на осунувшемся лице. — А где Мендес? — спрашивает Луис в воздух, ни к кому особо не обращаясь. Пытается разрядить обстановку, пока не выстрелило в грудь. — У Небесных врат на Суде Божьем. На Леона сейчас смотреть смертельно-невозможно, поэтому Луис переводит взгляд на Эшли. Не то чтобы он не понял, просто хочется услышать показания непредвзятого свидетеля. Эшли разводит руками — мол, да, так получилось. — В смысле — почил? — уточняет Луис на всякий случай. Леон отворачивается наполовину — неприятно напоминает Аду и ее небрежно-королевский жест внимания. Отвечает: — Да. — И Мендес, и близняшки? За один вечер?.. — Ты хочешь присоединиться к этому списку? «Если только от твоей руки…» — почти шутит Луис, но хотя бы этот удар его ангел-хранитель успевает снять с его длинного языка. Леон неприязненно дергает губой, уходит обратно к импровизированной стоянке у дерева и кустарного костра в виде пылающего, как факел, деревянного здания. Вроде как собирает вещи и пакует оружие, ведь с момента кончины Мендеса, наверное, прошло уже целых полчаса. Эшли улыбается виновато и отходит тоже, что-то говорит Леону, отчего его плечо недобро дергается, но он кивает. Они вдвоем, едва не взявшись за руки и при полной экипировке, начинают подниматься в сторону каменной тропы. Первый, второй, десятый шаг… Леон хмуро оборачивается: — Ты идешь?        — Если вы ищете укрытие, замок не лучшее место, — рассуждает Луис, пока Леон выбирает новую пушку из разложенных на столе у торговца. Оглаживает рукояти пальцами так, что у Луиса сводит собственные. — В сравнении с ним, деревня не более, чем бег с препятствиями. Торговец подле согласно хмыкает, но ничего, конечно, не говорит. Его забота — продать оружие подороже, и смертельная западня, которую представляет собой замок — ему только на руку. — Мы не можем оставаться на месте, — Леон заглядывает в черное дуло. — Постоянное движение — единственный гарант выживания. Торговец согласно хмыкает снова. Встречается взглядом с Луисом и нейтрально пожимает плечами. Теперь с любопытством смотрит на них из-под своего пурпурного капюшона, как на двух зверушек в ярко освещенном аквариуме. — Если тебе оторвет ноги, — философски тянет Луис, — от каждого движения ты будешь только терять кровь. Леон вздыхает мучительно. С каждой фразой все громче, и тем более странно, что не перестает отвечать. Но — не поворачивается. Всю дорогу от могилы Мендеса, весь путь по каменной тропе и еще немножко после — смотрит исключительно прямо, как заржавевший механизм. Не реагирует даже на откровенно испанские реплики и лукавую интонацию. Луис ощущает себя в лучшем случае чертом за левым плечом, от которого отмахивается праведник. — Если мне оторвет ноги, — отрезает Леон, передергивая затвор. — Значит, я пойду без них. Еще несколько минут пробует на зуб все, что подворачивается под руку. Потом торгуется, используя только «да», «нет» и «я это за столько не возьму». Наконец покупает много скучного и бесцветного, вытряхивая из карманов разноцветные награбленные сокровища. Ну что за человек, мог бы подарить своей спутнице хотя бы и во-он то колечко с перламутром. — Нужно выдвигаться, — Леон разворачивается в противоположную торговцу сторону, разгоняя шаг, будто у них армейская тренировка и тот, кто придет последним — будет до конца недели драить сортиры. — Нужно, — соглашается Луис, пытаясь поспевать. — Но на входе мы разделимся. Мне нужно заглянуть кое-куда… — Мы можем заглянуть туда вместе. Чтобы ты понял, кого винить в происходящих здесь ужасах?.. — Компания из трех человек — не лучший вариант для моих тропинок, — Луис обезоруживающе улыбается. На затылок Леона это не действует. — Лучше бы вам спрятаться в укрытии и дождаться меня. Встретимся во внутреннем дворе? Я нарисую карту. А это, умник, никак не указывает на твою причастность к происходящим здесь ужасам?.. Леон останавливается, так что его плечо больно ударяется Луису в грудь. — Ты знаешь план замка? — В целом. Очень странно, но янки этим ограничивается. Даже не просит оставить его в покое или что он там обычно говорит, когда ему предлагают увеличить шансы не умереть. Разворачивается, как примагниченная стрелка. Возвращается к торговцу за отрывком бумаги и угольным карандашом, возвращается к Луису. Расстилает все это на камне и недвусмысленно протягивает карандаш, больно упирая основание деревяшки в солнечное. Рисуй, живо. Наверное, этот жест должен прозвучать, как приказ, но Луис слышит страх. — В замке несколько этажей, — начинает он, подмигивая Эшли. — Есть темницы, внутренний двор, сад с лабиринтом… — очерчивает план размашистыми штрихами, помечая нужное крестами. — Если спрятаться здесь, — палец упирается в трапезную, — или здесь, — в кухню, — можно продержаться пару часов. Может, даже выйдет найти еду — как повезет. — Что с системами слежения? — Какими системами, Санчо? Здесь восемнадцатый век. Их системы слежения — это обоняние, зрение и слух. И не всегда в одном комплекте. Леон характерно хмурится. Упирается ладонями в камень на манер стола, нависая над планом корпусом и взглядом. Оплавленная прядь выбивается из-за уха, опадает ему на лицо, скрывая взгляд. — Что насчет входов-выходов? — Их немного, но, скажем, парочка этих… И еще таких… — Допустим, этот, — палец Леона упирается в черную метку, сдвигая карту на добрый дюйм. — Как сюда быстрее всего попасть со внутреннего двора? Луис пожимает плечом, прикидывает. Есть один короткий путь, и сам бы он туда не сунулся, но это же янки. Не пустят добровольно — пойдет на таран. Устанавливает палец в исходной точке, медленно ведет вдоль обрывистых линий коридоров, позволяя запоминать. Его путь пролегает сквозь библиотеку, но в библиотеке — светлый кончик чужого пальца с бледной лункой на ровно остриженном ногте. Еще секунды полторы и — боже, как же это пошло — они встретятся. Луис лихорадочно соображает: что ему делать? замедлиться, ускориться? какие книжки читает янки? Леон отслеживает траекторию взгляда, за секунду до — невидимо тянет всю ладонь на себя. Освобождает путь, не меняясь в лице. Теперь между его ногтем и пальцем Луиса полкоридора и одна дверь. Приличное расстояние, но ведь все дело в масштабе, не так ли? Луис прокашливается, победно упираясь подушечкой в нужный выход. — Не самый безопасный путь, но короче не найдешь. Леон кивает. — Справимся. Что бы это ни значило. Задумчиво разгибается, щурясь так, будто карта сейчас сгорит и нужно запомнить ее наизусть. Замирает. Сложно заметить, но это как поставить фильм на паузу — персонажи все еще выглядят живыми и сочными, только звука нет, и ты знаешь, что держать руку так долго в одном положении — вряд ли кто сумеет. Кончики пальцев, упирающиеся в край карты, оживают один за одним; отталкиваются легонько, и Леон наконец распрямляется почти привычным жестом горы-убийцы. Луис все это время зачем-то смотрит на его лицо и рассеянно думает, что усмешка у янки неправильно ассиметричная. На что это может быть похоже? — Леон, мы ведь не закончили с перевязкой. Кто это здесь. Ах да. Янки бесцветно хмурится. Раздраженно жмет перебинтованным плечом, тут же украдкой морщится. Смотрит на карту, и Луису чудится, что прицел неприветливого взгляда — все еще там, в центре библиотеки. Луис хочет спросить, что же им изначально помешало перевязке еще там, у дома с почившим Мендесом. Но, кажется, знает ответ. — Леон, — нажимает Эшли. Ее взгляд забирается янки под кожу. — Если ты не хочешь, чтобы это была я… Тональность, выражение лица, направление брошенного вскользь, на Луиса, взгляда — наконец, пауза. Леон сжимает челюсть, все еще не глядя на Луиса и теперь, к тому же, не глядя на Эшли. Отрывает пластырь: — Ты — меня вполне устраиваешь.        Янки думает, что выкрутился. Оказался на безопасном расстоянии — там, где его не коснутся рукой в явно намеренном и неуместном жесте; не будут лезть с навязчивой заботой или спрашивать то, отчего может сгореть дыхание. Думает, что Эшли — легкая и тонкая, как цветущая японская мята — закроет его собой. Только он ошибается. Эшли строго, без капли пошлости, просит Леона поднять футболку. Украдкой мажет взглядом по перебитым лиловым ребрам — позволяет себе зайти чуть дальше, вдоль поджатого от боли живота, вдоль косых мышц, тенью уходящих под линию брюк. Улыбается пополам обеспокоенно, пополам восхищенно. Филигранно. Так, как нужно. Луис не видит и половины из этого — дорисовывает в воображении и по памяти. Фокусируется исключительно на лице Эшли, щуря глаза и губы в якобы расслабленной улыбке. Судя по тому, как жжет висок от чужого взгляда — получается даже лучше, чем он может выдержать. Выходит, янки на самом деле не прочь на него посмотреть — если этого никто не заметит. — Волшебные руки, сеньорита, — Луис наклоняет голову; искрит бенгальским огнем, перехватывая ее взгляд: — Как только получу ранение — сразу к тебе. Она качает головой, так что челка падает ей на другую сторону лба; улыбается мягче. Кажется, уже приноровилась к тональности льстивых слов и чрезмерных улыбок. Янки под ее руками, напротив, одеревеневший, в тон голосу. Добавляет на пределе слышимости: — Для этого нужно хоть иногда выходить из-за чужой спины. Луис беззаботно жмет плечом, устраивается на камне напротив. Прислоняется спиной к дереву и поудобнее вытягивает ноги. Все еще не смотрит. Его же просили не лезть. Вот он и не лезет. Впервые за время делает ровно то, что просят. — Ты столько всего пропустил, Луис, — Эшли нанизывает первую бусину непринужденной беседы. — Особенно с близняшками. Теми, что с бензопилой. Я пряталась в шкафу и только подглядывала в скважину замка. А вот Леон… Молчит, морщится и не шевелится, насколько Луис может разобрать, целенаправленно глядя в другую сторону. Янки, очевидно, из того типа людей, которым явное внимание претит до желудочных колик, но если они его долго не получают — хиреют и вянут, как срезанные цветы. Главное, дозировать. — В общем, он дрался с ними и шутил одновременно, — продолжает Эшли, разыскивая чистый бинт. — Ну, ты знаешь, как обычно. Страшно и впечатляюще. Как на… американских горках. Луис усмехается сравнению. Да, он что-то такое припоминает. Гастроли бродячего комика-акробата в испанском захолустье, ни дать ни взять. — Что шутил? Сбоку от Луиса и Эшли что-то крупное шуршит, но не комментирует. Крыса, наверное. — Да так, — Эшли искренне фыркает. — Сказал близняшкам, что польщен, но он, — утяжеляет голос, явно пародируя: — «мужчина одной женщины». Смешно до колик, угу. Интересный выбор фразы. Интересный выбор воспоминания. Если сопоставить со вчерашним, брошенным в сердцах именем — просто замечательный. — Тогда ясно, почему Bella Sisters так раззадорились. Наш сказочный рыцарь разбил им сердце. Луис замолкает, Эшли тоже. Сосредоточенно откручивает крышку с баночки с мазью, собирается с духом и примеривается к синяку размером с ладонь. Леон вздрагивает едва-едва, кратко втягивает воздух сквозь раздувшиеся ноздри, когда она прикасается в первый раз. Непокорно вскинутый подбородок, жгуты напрягшихся на шее мышц и желваки на крупной челюсти. Луис задумчиво смотрит на дернувшееся от боли колено. Это подло — так делать. Вероломно. В то же время, момент лучше не придумаешь. Он примеривается, подбирает угол. Трогает взглядом на пробу. Начинает скользить: вверх от бедра и едва касаясь ребер, вдоль смятого в пальцах края приподнятой футболки и следов пороха на здоровом плече. Без спешки добирается до лица. Останавливается. Смотрит-запоминает уязвимое выражение, как снимают с лица слепок для керамической маски. Наконец, встречается взглядом. В этот раз не улыбается, не шутит, ничего не говорит. Hombre de una sola mujer, ¿ha?.. И как же ее зовут? Янки этого будто бы ждал, как больной перед ампутацией. Разом заледенел, по-волчьи сжав зубы, но — так и не отвернулся. Смотрит в ответ упрямо, хмуро, из-под челки и прикрытых век, все так же непреклонно вскинув подбородок. Очередной красивый жест, от которого можно умереть. Ничего нового. Луис плавно вынимает из кармана известную пачку с парой готовых самокруток. Откидывает крышку зажигалки. Прикуривает, вслушиваясь в шорох скручивающейся в пламени бумаги. Между ним и Леоном — один только сизый дым и целая пропасть из прозрачного воздуха. Сквозь него видно, как крупный кадык поднимается и натужно опускается. Луис откидывает голову на дерево, чуть прикрывает веки, зеркально отражая позу напротив. Делает медленную затяжку. Эшли принимается за дело по-настоящему, он — тоже. Оглаживает взглядом сначала лоб: крупный и чистый, без той безобразной полоски пороха, которую однажды хотел стереть пальцем, и так и не стер. Затем брови — густые и серые, между ними всегда есть эта широкая хмурая складка, даже когда янки просто дремлет. Высокие скулы, высветленные непогодой и холодом. Опущенные в непреклонном уголки губ. Ямочка на подбородке — будто под размер подушечки его большого пальца. Луис поклясться может — подойдет идеально. Как под него выточили. Прежде чем продолжить, возвращается к единственному, что сейчас на лице Леона горит живым страшным огнем. Если бы только взглядом можно было убивать. Луис спокойно смотрит в ответ, медленно курит, поднимая и опуская руку в механическом жесте. Ток-ток. Так ходит туда-сюда бамбуковое коромысло содзу, переполняясь водой и ударяясь о камень. Не будь ты таким упрямым, думает Луис отчетливо молча, я бы помог тебе сам. Я бы сделал это иначе, мягче, ласковей. Придержал под спину, когда ты теряешь равновесие; отвел взгляд, чтобы тебе не пришлось прятать боль; сказал бы, что справишься в ответ на дыхание, сорванное от ломоты в ноющих костях. Леон поджимает губы в который раз. Сводит в сросшийся шов. Луис в ответ улыбается краешком рта. Разрывает взгляд, чтобы пойти дальше. Почти чувствует невидимое, отчаянное движение-мысль — попытку остановить, перехватить за запястье, оттолкнуть. Но я же и так далеко. Я даже дальше, чем расстояние двух вытянутых рук. Никакого испанского, ни единой фразы вслух. Все, как ты и хотел, Леон. Плечи. Тяжелые мышцы под плотной кожей вперемешку с выступающими венами и воспаленными от заражения сосудами — пусть последнее еще почти не видно. Луис помнит, как эта кожа под прикосновениями покрывается теплыми мурашками, колючими, как любимый шерстяной свитер. Я мог бы поцеловать, продолжает он неторопливую мысль. Вдоль линии плеч, в сгиб шеи, коснуться верхнего позвонка в основании — того, что аккурат под внутренней биркой на воротнике футболки. Я мог бы, но раз ты не хочешь… Кадык на крепкой шее поднимается так, будто внутри горла у Леона — стальной шар и он только что выпустил шипы. Луис спускается ниже. На сгиб локтя, на выступающую косточку лучевой кости — к мозолистой ладони, сжимающей край футболки. Так крепко, будто это не ткань, а металлические листы весом под тонну, и от этого движения зависит жизнь всей планеты. Пальцы и костяшки от напряжения белые. Ты зря переживаешь, Леон. У распятых на кресте чужого взгляда — не так уж и много возможностей с него сорваться. Под краем ткани уже знакомые мышцы груди, ритмично вздымающиеся, словно от шквального ветра, стонущего внутри. Луис ведет взглядом плотно, как если бы оглаживал всей ладонью целиком. Задерживает во рту дым, когда Леон рефлекторно поджимает мышцы живота. Его правое колено то начинает разгоняться мелкой дрожью, то останавливается мертвым, будто кто-то, на остатках сил, велит ему: «к ноге». Луис тихонько хмыкает. Кисть другой руки и на другой ноге — то деревенеет, стягиваясь к центру ладони, то расслабляется беспомощно. Если погладить на ней костяшки, одну за одной — Луис позволяет себе задержаться, представить это, почувствовать текстуру влажной от пота кожи на собственных пальцах — можно увидеть извержение вулкана. Вокруг тихо, беззвучно. Мир вращается наоборот, выбирая их обоих за ось, за новую систему координат; сужается с каждой новой мыслью и каждым несостоявшимся вздохом до теплой черноты. Луис выпускает широкое кольцо в плавящийся воздух. Провожает взглядом. Оно печально истаивает в нескольких дюймах, так и не добравшись до мелко дрожащих губ Леона. На боку у того уже плотная вязь бинтов, пропитанных мазью и заботой. Повязана, завязана и перевязана. На сколько-то раз. Луис наклоняет голову, смотрит на скрытый под белым ушиб. Невидимо подается вперед, невидимо прикасается к повязке бесплотными губами. Amen. Понимающе улыбается в ответ на видимую под кожей дрожь — последний штрих. Остается самое сложное и неприятное, как необходимость отмывать тарелку после десерта из карамели и шоколадной пудры. Потянуть взгляд назад, с усилием отцепляя (отрывая с мясом) каждый его палец. Подняться выше — обратно к глазам — пока не передумал, пока не решил, что это лишнее, зряшное. Но нужно закончить правильно. Вернуться к исходной точке, с которой начал. Договорить. Леон смотрит в ответ — кажется, смотрел все это время, без остановки, как приговоренный, на лицо Луиса. Его собственное — собрано из ломаных темных линий и подрагивает, будто сейчас разобьется вдребезги. Разнесет все к чертям случайно подожженным динамитом. Луис забирает взгляд — осторожно отводит огонек от короткого фитиля, пока не стало поздно. В этот раз встречное ощущение отличается, смахивает на то, когда тянут назад, взяв за подбородок, за горло, целиком вдавливая основание звериной ладони под кадык. Мягко тушит окурок о подошву ботинка. Отряхивает руки. Ну вот и все. Пространство спиралью раскручивается обратно. Пребольно щелкает по рецепторам звуками, красками и запахами. Эшли рядом с ними, склонившись и завесившись волосами, что-то ищет в злосчастной сумке с кремовым брелком по форме кекса. Ищет. Ищет. Все еще ищет. Кажется, пытается отыскать внутри потайной проход сквозь ядро земли и на противоположную сторону шара. Луис коротко прокашливается, отчего плечи Эшли вздрагивают. Из-под челки показываются любопытные глаза. — Волшебные руки, сеньорита, — хрипло повторяет Луис то, с чего они начали. Заканчивает: — Леон не зря выбрал тебя. Получилось, что надо.