Guárdate del agua mansa

Синяя сцена писалась под Starry Night — Jordan Critz Зеленая — под эдит Paul & Chani | Goodbye

На входе они не разделяются. Луис впервые видит замок столь… одиноким. Обычно здесь полно народу: камеристка с раннего утра гоняет горничных разной степени свежести (некоторые из них, кстати, получили повышение до Bella Sisters); камерарий и толпа лакеев помогают семье собираться к завтраку, периодически оным и выступая; штат слуг — усердно выскабливает продукты обмена Las Plagas с антикварных обоев. Еще были конюшие, повара и главный егерь, но последний, кажется, теперь сидит в подвале с зашитыми глазами, потому что видел неудачный выстрел господина Рамона на летней охоте. Леон не спрашивает, почему Луис все еще с ними и не пытается увильнуть в развилистую трещину крепостной стены. Слишком занят, отдавая хлесткие команды «за мной», «в укрытие» и «черт, Луис, как же ты зако…» — становится удивительно культурным в близком присутствии леди. Вместе с тем, звучит устало и вынужденно, как человек, привыкший исполнять приказы, а не отдавать их лично. Приветственные залпы катапульт не делают его радостнее. — Все еще думаешь, что движение — единственный гарант выживания? — Луис вставляет новую обойму, от этих движений скоро сотрутся пальцы. — Ты всегда можешь присмотреть себе уютную бойницу и остаться в ней навсегда. — Тогда я не смогу любоваться открывающимися видами, — Луис делает три точных выстрела прямо в голову подкравшемуся El Iluminado, косится на реакцию Леона, но тот смотрел в другую сторону. Украдкой опускает глаза ниже, на его задние карманы с патронами: — Especialmente las que su espalda ofrece. Попадает под дружеский огонь взгляда Эшли — капельку осуждающий, но очень понимающий. Принцесса предусмотрительно не лезет на рожон, держится позади и предупреждает о капканах. В ее волосах каменная крошка и наспех вплетенная, небесно-голубая азалия. Луис сорвал ее бездумно — отчего-то приглянулся цвет — не знал куда пристроить и вручил сеньорите. Сопутствующий этому жесту взгляд Леона — забыть, наверное, не получится никогда. Когда янки берется за местную пушку, заряжая ядро (предупреждающе взглянув на Луиса из-под челки «нет, я не дам тебе пострелять, даже не думай») — они с Эшли оба задерживают дыхание. Все равно что смотреть на сокрушительный водопад и мечтать, чтобы его струи раздробили тебе кости. В замке нехорошая дымка, теплые свечи и громоздкие люстры, на которые до одури хочется взобраться, чтобы раскачать их качелькой. Еще, конечно, блуждающий, как болотный огонек, торговец со скарбом оружия и сокровищ. Ну и местная недоросль. Об этом Луис как-то подзабыл. Конечно же встречает их лично, накрутив бигуди и напудрившись до состояния хрустящей простыни. Его выглаженное жабо покачивается от сквозняка, как лепестки венериной мухоловки. На лацканах мерцает ветвистая позолота и вычищенный бархат. Сначала Луис видит краем взгляда — между животом Эшли в мягкой кофточке и железной спиной янки — его левую руку. Чуть отведенную назад в предупреждающем защитном жесте, в той самой запылившейся перчатке с обрезанными пальцами. Они все еще светлые и мозолистые, и могут одним движением переломить хребет. Думает: каково же это — стоять за этим каменным плечом, даже не прося о защите, но получая ее безусловно, как результат рефлекса, доведенного до абсолюта. Ведет взгляд в сторону и перед собой. Опускает ниже. Там — Правая рука Леона, зеркально отражающая движение левой. В том же жесте, в той же перчатке. Разве что Луис ближе и выше, так что она приходится ему не на уровень живота, а… Господь, благодарю Тебя, что лишь Ты и только Ты слышишь сейчас мои греховные, недостойные этого божьего воина мысли. Но пусть он, пожалуйста, сменит положение своей длани. Леон опускает руки, выходит вперед, что-то говорит Рамону, не меняясь в лице. Эшли за левым и Луис за правым плечом (должно быть наоборот) переглядываются в немом вопросе. В голове, при взгляде на спину Леона, на построение их маленького трио-отряда — проскальзывает очередное и донельзя дурацкое. Madre pato. Рамон щурится, переводит взгляд. Леон оглядывается тоже — устало и вымученно. Смотрит на шумную усмешку Луиса, вопросительно поднимая брови. — Señor Serra, — шевелит губами Рамон, обнажая гнилые десна. — Piensa Ud que si cambiar su fe es tan facil — el verdadero Señor no le preguntará a Ud por sus pecados?.. — Литературный кружок, — Леон без спешки вынимает пистолет из кобуры. Правда, пока непонятно, в кого из них двоих собирается целиться, — проведете в воскресенье. Пока янки играет в тир по движущимся мишеням, впечатляя даму — Луис ведет партизанскую стрельбу из-за колонны и старается вспомнить, куда дели библиотекаря. Хороший был дедушка, интеллигентный. Чистил рыцарские доспехи и столовое серебро, развешивал везде эти свои светильники с синими свечками, но с весны куда-то запропастился. Вместе с клятыми ключами от местных тайников и секретных проходов. Янки побеждает безусловно, возвращается из огня и дыма, как чертов феникс. Проверяет остатки патронов и лекарств, хлопая по карманам. Хмурится. Луис наблюдает мрачную складку между бровей и задумчивый взгляд в никуда. Вечером, перед самым выступлением к замку, Луис разговорился с Эшли, а Леон куда-то ушел. Вернулся спустя минуты свежий и ненормально подвижный, даже расслабленный. А на внутренней стороне руки у него — синело пятнышко от внутривенной инъекции. — Почему их так мало? — спрашивает Леон напрямик, пряча в тени сгиб локтя. Эшли трогательно стряхивает с его плеча чьи-то остатки, подает с пола найденные по карманам местных припасы. — Рамон любит смаковать, — Луис задумчиво пялится на азалию в ее волосах. — Здесь редко появляются действительно непослушные гости, а нашему актеру одного зрителя — невыразимо скучно. Большинство слуг он уже извел. Леон отрешенно кивает. Спрашивает другое: — Ты говорил, здесь есть кухня? Может быть, еда? — Я попробую достать, — янки едва задал вопрос, а он уже прикидывает маршрут и меню, ага. — Вам лучше спрятаться в бывшей хозяйской спальне. Там есть кровать, комната для умывания и неплохой балкон. Эшли расцветает, тихонько кивает из-за плеча Леона беззвучным «спасибо». Да-да, янки, я ваш личный гид на местном курорте, выбиваю лучшие завтраки и нелегальные скидки. И не надо на нее оборачиваться и так на меня смотреть. — Рамон? — он ожидаемо сомневается, тот самый жест про «что за идиотская идея» и «уговори меня». — Его хоромы в другой части. Снесли четверть замка, чтобы перестроить… — Луис проглатывает продолжение, он ведь не должен этого знать. — Рамон предпочитает гонять сытых мышей — так ему слаще. Времени хватит.        Что может случиться за пару часов его отсутствия? При учете, что он, как ни крути, самое нежеланное звено в команде? У них есть карта и явный ориентир. Временная передышка по обоюдному согласию сторон этой не ахти какой пьесы. Есть торговец, какое-то количество денег, крепкие стены и скоро — будет еда. Но — человеческий фактор. Всегда срабатывает, как самострел. Отстреливает ноги. Луис не слышит ни звука, но под кожей сгущается тоскливое и нехорошее, как забродившее молоко. Взлетает по лестнице, придерживая рукой сумку — в ней свежая курица, хлеб, овощи, клубничный десерт и камешек желтой яшмы, похожей на солнце. Поворачивает за угол, еще три двери мимо, еще поворот и подъем — секунду колеблется. Размашистым движением тянет дверь на себя. Сначала кажется, что все в порядке, просто показалось — их только двое, оба живы, ни капли крови на одежде — потом смотрит на лица. Янки уже рассмотрел вдоль и поперек, одного взгляда достаточно, чтобы подметить градиент и вектор эмоций. Эшли же… Вскидывает подбородок навстречу, закусывая нижнюю губу. Правая рука взлетает в сторону, метя указательным пальцем янки прямо в сердце. Леон опускает взгляд, смотрит на этот палец — беспомощно, изможденно. Безоговорочно пасует перед запястьем в половину обхвата собственного и выступающей на нем белой косточкой, хрупче фарфора. — Луис, скажи ему!.. — шепот злой и высокий, но все же — шепот. Луис хочет усмехнуться: ты действительно думаешь, у меня над ним больше власти?.. Поднимает раскрытые ладони теперь перед Эшли, делает первый шаг — устанавливает зрительный контакт. Приближается, сверяясь с лисьей интуицией: это принцесса наконец сорвалась? или паразит внутри нее? — Что разгневало прекрасную сеньориту? В отличие от янки, ей карикатурное испанское обращение вовсе не претит. — Я всего лишь попросила дать мне оружие. Сказанное вслух — выпускает из нее воздух. Рука плетью падает вниз. Леон от этого жеста покачивается вперед, как детская игрушка, из которой вырвали проволоку. — О каком оружии идет речь? Лавировать — сложно. Эшли должна была сорваться гораздо раньше, впасть в истерику или разрыдаться взахлеб, броситься на них с кулаками, забросать тем, что под руку подвернется. Ее не учили выживать в аду, и пружина перекрученной психики обязана разжаться. Ради ее же блага. Что же, он ведь думал пойти в мозгоправы. — Какая разница?.. Пистолет или… что-то вроде него! Я могу стрелять, — она делает почти театральный шаг — порывистый, явный, с приложенными к груди руками. Искренний. — Я могу быть полезной. Я не стрелок, но… Постараюсь целиться в голову, как Леон и… Почему именно это вызывает в мертвом янки остервенелый смешок — Луис понимает. Сокращает дистанцию, берет Эшли за плечи, разворачивая к себе почти насильно, не позволяя оглянуться. Старается улыбаться приглушенно. — Эшли… — у него секунда на выбор фразы. — Патронов очень мало. Каждый выстрел — на вес золота. Мы не можем позволить себе растрачивать их впустую. Это ложь, дело вовсе не в этом, но на другое она не купится. — Все так плохо? — голос на три тона тише: мне жаль, я все понимаю, я не должна была, так глупо себя веду… Она все еще не плачет, и это плохо-плохо-плохо. Луис подбирает следующую реплику; шкала времени, отведенная на выбор — стремительно укорачивается. В голову приходит: желтый. Ее злость и раздражение, и подступающий срыв — какими бы яркими ни были, все равно не изменяют себе в теплом человеческом оттенке, греют издалека. Луис определяется с фразой, но шкал здесь две и ко второй он уже не успел. В глубине комнаты разбивается ваза. Оглушительно разлетается хрупкими осколками, вспарывая тишину. Леон рассеянно смотрит на свои израненные пальцы, на крупную белую соль на ковре. Неспециально, просто неудачно оперся и зацепился рукой, отвлекся, не успел удержать — но эта натянутая струна была последней. Эшли вздрагивает одновременно с выстуженным голосом: — Как же заебало… — так тихо, как выстрел из высокоточной винтовки. — Каждый… день… Каждый. Чертов. День. Почему… Вспоминает, осекается. Проглатывает слова. Поднимает голову, и Эшли пятится. Больше рефлекторно, чем испуганно, но этого оказывается достаточно: чтобы убрать взгляд, прижать веки к глазам до белых кругов. Переключиться. Он — ни за что, ни при каких обстоятельствах, лучше удавится и сдохнет — не сорвется на ней. К счастью, здесь есть второй вариант. Луис отодвигает Эшли плечом за спину (самому смешно от этого жеста и сам же знает, у кого научился), загораживает Леона от ее взгляда. До янки каких-то несколько футов, только руку протяни, но он смотрит. Идти к нему сейчас — все равно что добровольно нанизывать себя на выставленное копье. Луис вбивает его себе в грудину до основания. Через силу дотягивается до деревянного плеча, сжимает пальцы. В этот раз говорит серьезно, вымывая с лица и из голоса всякое подобие улыбки: — Пойдем-ка потрещим. И это действует.        В умывальной лампадки с холодным синим огнем, одинокая желтая свечка, и с балкона сквозь щели тянет стылым. Леон сидит на бывшем хозяйском сундуке для парадных платьев, смотрит в мозаичный пол. Широко расставленные ноги упираются подошвами вниз, плечи ссутулены, предплечья вдавливаются в колени. Луис не видит выражения лица, но его — все еще тот самый — локоть мелко пульсирует в повторяющемся мышечном спазме. Единственное движение во всем теле. Единственное видимое. Луис прислоняется плечом к косяку, складывает на груди руки. Плотно захлопнутая за спиной дверь должна бы поддерживать, но ощущается, как заколоченный выход с арены боев без правил. Метод жестокий, но это нужно остановить. — Доза заканчивается? Движение локтя прерывается. Так, будто лопнула действующая мышца — зато пришли в действие все остальные. Янки вскидывается широким движением, как ударная звуковая волна. Поворачивает голову и корпус, насколько позволяет поза. Его рука воском стекает вдоль бедра. Слава Господня, не говорит «я не наркоман» или «это не то, что ты подумал», что значило бы ровно обратное. — Я использовал три ампулы. Не «всего» и не «целых». Просто констатация факта заместо исповеди. Луис параллельно вспоминает: на локте действительно было одно пятнышко, почему и заметил, у самого известный опыт. Где другие два? Вслух уточняет: — Какой концентрации и за сколько времени? Это честный вопрос, без подъебки, в текущей ситуации — жизненно-важный. — Это обезболивающее. Ну да, а то ты не знаешь, как оно называется. — Как и большинство наркотиков. На это Леон ничего не отвечает. Скупо усмехается. Звук тихий, теплый, ни черта не вяжется с его позой и поворотом головы. Как будто предисловие, но после — снова ничего не происходит. Убито еще до рождения. Луис отрывает себя от косяка… А куда ему, собственно, идти? Здесь не так уж много места, и его едва хватает на этих двоих — Леона и его зашкаливающее чувство вины. Перед собой, Эшли или всем миром разом. Самоуверенности у янки хватит и не на такие масштабы. — Эшли переволновалась, — начинает Луис тоном, с которым приближаются к перепуганному грозой коту. — Психанула, ну с кем не бывает. С ним не бывает. С чертовым Леоном С. Кеннеди. Запас прочности такой, что если и разорвет, то посмертно. Подходит ближе, понижая голос, чтобы сгладить разницу в звуке: — Никто не даст ей пушку, — теперь между ними только сундук и стоящая вдоль его кованной кромки тафта. — Разве что сама стащит где-нибудь. Но я замечу. Пригляжу. Леон как будто бы слушает. Вслушивается. В тональность голоса, в оттенки, которые Луис подбавляет постепенно, давая привыкнуть, разобрать цвет. Его срыв спокойный, как ледяной океан. И звучит от этого в тысячу раз страшнее. Вблизи он выглядит хуже. Короткий бой в зале под круглой террасой забрал из него больше, чем Del Lago или El Gigante. Может быть, потому что вытянул последнее, или еще хуже — в долг, из тех запасов, которым Леон обязан своим волшебным «лекарствам». — Сколько ампул у тебя осталось? — Две. Против Рамона, Саддлера и толпы Los Regeneratores в лаборатории, в которую они не могут не пойти. — Это точно необходимо? Луис зря это спросил. Не знает даже, зачем. Что-то из области назойливой собственнической заботы, столь же иррациональной, сколь и бессмысленной. Он размышляет об этом, рассматривая спину янки и раздраженно поджавшуюся лопатку — пропускает щелчок. Так распрямляется тетива, ударяя по краге зазевавшегося лучника. Леон поднимается, закрывая собой синие огни и черное небо в прорехе окон. Поворачивается. Между ними все еще — один единственный сундук и тафта в сером вельвете. Смешное препятствие для почти бессмертного. — Дай-ка подумать… — тянет он, его голос вибрирует, как кипящая ртуть. Вздыхает раз и больше не останавливается: — Мои родители были преступниками, пока их не зарезали другие преступники. Я стал сиротой. Знаешь, как в приюте относятся к парням с моей внешностью?.. Потом была полицейская академия. И Раккун-Сити. В свой первый рабочий день я расстался с девушкой, уехал в другой город и надрался в дешевом мотеле до того, что опоздал на работу. Оказалось, не зря — к моему приходу весь участок превратился в ебучих зомби с кашей вместо мозгов. Из людей под конец там оставалось трое. Одна из них — лгала мне в глаза все время, что я прикрывал ей спину, а после — получила пулю и рухнула в шахту. А потом этот город разъебали к херам, как небо новогодним фейерверком. Хочешь послушать, что было во втором сезоне? Луис даже не знал, что он может говорить так много. Луис думал: янки крутой и классный, родился таким, наверное; оказался в рядах спецагентов, потому что повернут на черно-белой справедливости и спасении всех юродивых. Луис думал: янки не улыбался с самого рождения, а не потому, что разучился это делать сколько-то лет назад. И еще: Раккун-Сити. Гребаный Раккун-Сити. Это единственное, что остается внутри из целой речи спустя секунды. «Из-за таких, как я», — не может задавить мысль. Да и не хочет. Сорвал внутри предохранитель честности задолго до того, как сюда заявился Леон. — Если хочешь рассказать, — отвечает. — Я не против. Леон отворачивается, садится обратно, возвращается в исходную позу, как каменный страж на постамент, исполнивший долг и защитивший врата. Опускает голову-плечи-локти. Огни в лампадках плещут тяжелым ультрамарином. Ветер снаружи рвет оконные петли и бьется о стекла. За дверью — той, что вместо выхода с арены — слышатся тихие удаляющиеся шаги человека, который только что неловко подслушивал и горько о том пожалел. Луис думает: что будет, если он подойдет к тафте и сядет за спиной у Леона? Дружеская поддержка. Как бы. Забирается на гладкий вельвет с ногами и в ботинках, сгибает правую в колене, перебрасывая поверх локоть. Спина янки перед ним неподвижная, темнеет сгорбленной дугой повсюду, куда не посмотри. Такая широкая, как шестиполосный хайвэй или вышедшая из берегов река. Сквозь натянутую ткань видны выступающие позвонки его стального хребта. Пахнет горьким потом и соленой кровью. Луис закуривает. Нужно привести мысли в порядок, спрятаться внутри дыма. Спустя четыре неспешных затяжки кажется, что Леон попросит. Повернется, протянет руку с каменным лицом, жестом намекнет вложить оставшуюся сигарету ему в пальцы — но нет. Верен принципам, часть из которых способна свести в могилу гораздо быстрее, чем регулярная доза никотина. Колено затекает, ноет тихонько. Луис расслабляет мышцу, объясняя себе, что сидеть так — неудобно для суставов. Перекидывает ногу по ту сторону. Его узкое колено в серой джинсе теперь справа и параллельно бедру янки. Занимательная геометрия. Луис думает: что будет, если положить руку Леону на спину? По центру сведенных в гранит лопаток, на верхние позвонки грудного отдела — те, что отвечают за сильные руки и запястья; за то, с какой легкостью он ловит падающих с неба людей и отталкивает их же в категоричном «нет». Думает: что будет, если придвинуться еще чуть-чуть? Здесь зябко от сквозняков и ледяного дыхания каменного ангела с белыми волосами. Еще пара вздохов, и они оба покроются инеем. Тяжелые плечи на периферии приходят в движение. Первая мысль — он думал слишком громко. Леон сейчас просто встанет и уйдет. Хлопнет дверью, убийственно взглянет напоследок — если взглянет. Луис не успевает решить, почему все это может быть так страшно — завороженно наблюдает, как Леон неловко разминает мышцы; потирает в нервном движении сустав большого пальца другой рукой. Вроде бы не сдвигается с места и ничего не делает, но запах соли и горечи становится ближе. Впитывается под кожу и в кровь, прозрачно лопается в клетках мозга. Чуть ниже линии взгляда — теперь крупно выступающий шейный позвонок и выцветший до белого ярлычок футболки. Тридцать градусов, только деликатная стирка и без отжима. Луис мягко тушит сигарету под ботинком, о дерево антикварного сундука, оставляя выгоревшую метку; соскальзывает всем телом вперед и ниже — едва ли на пол дюйма, но дальше — просто некуда. Дальше только тугие мышцы и теплая плоть, и терпкий до одури запах, сквозь который, как через воду, слышен глухой стук чужого сердца. Тепло. Необъятно. Абсолютно. Лопатки, упирающиеся ему в грудь, болезненно твердые. Расслабляются. Будто кто-то развинчивает крепеж, снимая с резьбы; делает один маленький поворот в секунду — и еще, и еще. Правое бедро плотно прижимается Луису к колену, мимолетно вздрагивает — то самое дробное движение из вчерашнего дня, на которое он уже смотрел. Правда, с другого угла. Луис ведет руку, успокаивающе опускает ладонь поверх вспыхивающей мышцы. Пальцы путаются в дурацких застежках набедренных ножен — Леону как будто бы наплевать на заминку; будто бы несложно потерпеть чужую руку, несложно подождать, пока она распутается, найдет точки опоры и правильный узор. Пристыкуется, размыкая потайной замок. Кажется, что на самом деле обнять его невозможно, как невозможно обхватить собой скалу. Слишком много, слишком горячо. Попробуешь взяться за одну руку — тут же упустишь вторую, сгинешь под каменным завалом. Луиса срывает — как вырывает скальной крюк страховки альпиниста за минуту до подъема на вершину. Он жмется ближе, задевая губами тот самый позвонок над тем самым ярлычком — собственная пряжка ремня больно врезается в живот. Да и плевать, какая сейчас разница. Плотнее сводит колени, сдвигая бедра янки своими и — казалось бы это просто-напросто нереально физически — тот поддается. Позволяет заполнять свое пространство, позволяет себя уменьшать. Неуклюже наклоняет голову, и стальные пряди скользят вниз, открывая шею. Ни с чем не перепутаешь. Луис сомневается. Будь здесь кто угодно другой — и мысли бы не возникло. Но это же Леон. Подставляющий уязвимую спину. Открывающий обнаженную шею и то чувствительное, чего даже касаться необязательно — достаточно взгляда. Насколько это тянет на галлюцинацию по шкале от одного до десяти? На сто? Галлюцинация, внутри которой можно сделать что угодно — самое долгожданное, любое ирреальное. Протянуть руку вдоль чужой. Взять за запястье, огладить выступающие косточки и крупные вены, не задевая свежих царапин. Провести всеми пальцами вверх, повторяя узор зараженных сосудов — почему это так красиво? почему в нем все так красиво? — невесомо, играясь, поддеть край рукава и в ответ на сорванный вдох сразу же скользнуть дальше. Футболка — из плотного хлопка, с прочными выпуклыми швами на стыках выкройки и шершавой окантовкой шва на изнанке. Последний защитный слой. Хочется сказать — все. Каждое из слов. Луис не смог бы на английском. Не смог бы промолчать, даже если бы к виску приставили обрез. — Eres hermoso como la luna. Грудная клетка на линии взгляда поднимается выше, вздрагивает. Луис в ответ обнимает крепче, почти укачивает на руках. Перед глазами плывет и сложно фокусироваться. Округлое ухо с правильным контуром хряща и мягкой мочкой. Взъерошенные, отливающие сизым волосы. Рельеф крупной ключицы — сейчас от нее видна только грудинная косточка. Луис подцепляет ворот футболки пальцами, оттягивает в сторону, обнажая ключицу целиком. Наклоняется — еще один шумный вдох извне, опасно похожий на хрип. Плечи рефлекторно поджимаются в ответ на колкое касание щетины и мягкие волосы, щекотно задевающие шею. Поджимаются дважды, когда Луис выпускает тихий смешок. — El cuerpo de piedra gris, el alma de cristal azul. Янки молчит, как проклятый. Скорее всего, из того типа людей, которые в постели теряют последние остатки голоса. Становятся немыми, зато дышат. Восемьдесят восемь клавиш дыхания. Но Луис же сам говорил, что у него руки пианиста. Он тянется вверх, целует воздух над виском и у основания челюсти. Нужно еще чуть-чуть ближе. Заставить себя. Решить, что это ничего не сломает — или сделать вид, что ничего не происходит. Что они делают? А на что похоже? Это не должно быть так сложно. Не должно быть так страшно — поцеловать другого человека в край скулы, сказать ему, что он красив. А еще, люди не должны превращаться в паразитов и убивать друг друга по приказу других паразитов. Мир не черно-белый, ты ведь знаешь, Луис. Он из синего стекла. — Lo siento mucho. Voy a ayudaros, lo juro. Почти прижимается к виску, закрепляя клятву тем, с чего столько раз начинались его сны. У Леона уютная, чуть шершавая кожа. Она пахнет светом и льдом. И в этот раз он поворачивает голову тоже. Губы Луиса запоздало останавливаются где-то на скуле: ниже стального взгляда из-под подрагивающих ресниц, выше краешка рта и разомкнутых дрожащих губ. Всего несколько дюймов вниз, и он разобьется. Мир разобьется. Тишина похожа на катарсис, и в ней невозможно дышать. Леон отворачивается. Мягко, аккуратно. Звучит, как попытка оттолкнуть, как прелюдия к тому, что сейчас он отодвинется, неловко выскальзывая из объятий. Отойдет на сколько-то шагов, взглянет украдкой — может, виновато, а может, зло. Ничего не скажет, но это и так будет достаточно больно. Только он не отодвигается ни на йоту. Вообще не шевелится. И теперь на линии дыхания — уязвимая шея и заходящаяся на ней в исступлении синяя жилка. Луис хочет прижать к ней губы. Луис думает о том, чтобы это сделать. Леон говорит: — Вам нужно выспаться, — надломленный и стеклянный голос. — Вам с Эшли. — Луис понимает не сразу: что это вообще? что за язык? — Я подежурю. Зачем. О чем ты. Хорошо. Его слова не злые и не добрые. Совсем не холодные. Отрывистые, как будто на каждое уходит львиная доля его могучих легких. Горят в воздухе. Не дави, Луис. Оно так хрупко. Ты обещал — быть осторожным. Луис кивает — опускает веки. Запоминает каждое произошедшее движение, как ноту, чтобы однажды повторить. Отрывает себя по частям от — страшно представить, что было бы, если кожа к коже — не может окончательно, не получается. Потому что его левая рука все еще там, у теплого, поджатого живота. Сцепленная пальцами к пальцам в неразрывный замок до обоюдно побелевших костяшек. Он даже не заметил. Они оба не заметили. Леон разжимает пальцы первым. Все еще ничего не делает и не отводит руку — как человек, не способный первым повесить трубку; беспомощно ждет, когда Луис возьмет это на себя. И Луис думает: да, я смогу. Не проблема, amigo. Ты даже не представляешь, сколько всего я могу вынести. Я Луис Серра и я чертовски терпелив. И тебе только предстоит узнать — насколько. Он забирает руку, растирая щекотные мурашки в пережатых сосудах. Сначала видит на коже следы — слабо-розовые и от чужой крови, Леон ведь порезался об осколки вазы. Потом — как Леон неловко, незаметно проводит по собственной пальцами. Будто гладит невидимый след. Боже.        Ночью Эшли плачет. Оказывается, это тоже — ни черта не хорошо. Луис проваливается в дрему, тут же просыпается. Качается на грани сна, как шлюпка во время шторма. Ворочается с боку на бок на своей стороне кровати, как будто после всего этого — можно заснуть. Слышит тихие всхлипы, от которых сводит сердце. Так плачут люди, которые не хотят, чтобы их заметили. Баюкают свою неизбывную боль и не тебе лезть в нее своими длинными грязными пальцами. Луис ворочается, поднимается с трудом. Слышит, как за спиной исчезают всякие звуки. Уже привычно накрывает Эшли своим одеялом поверх первого. Выходит из комнаты, претворяя дверь, будто в спальне действительно кто-то спит. Эркер пустой и стылый, немой от света, проливающегося внутрь жидким льдом. Воздух трогает за плечи сквозь тонкую рубашку — Луис без куртки. За окном усиливается буря, проглотившая эвакуационный вертолет; проступает зеленоватым свечением на грозовом небе. Еще чуть-чуть — и оно пойдет трещиной. Лопнет наоборот. Поскорее бы. Я плохой человек, соглашается с собой Луис. Гладкий металлический бок в пальцах уже теплый, но отщелкнуть крышку, высечь искру — значит нарушить тишину. Я плохой человек и раньше мне это нравилось. Это было удобно. И любопытно. Так же, как подожженный в детстве, на пробу, комод. Или смешанная против техники безопасности микстура на уроке химии. Или — бесконечный новый мир за пределами деревни, из которой, как оказалось, можно выходить… Луис обнаруживает в губах сигарету — с изжеванным фильтром, промокшим от слюны. Все еще незажженную. Равнодушно меняет на новую. Мне не нужна индульгенция. Мне не нужна исповедь. Я просто хочу перестать быть таким человеком. Насколько это невозможно? Облокачивается о подоконник всем весом — от этой позы ноют локти, и больно сводит лопатки. Мазохистически приятно. Перед глазами подрагивает стекло в рассохшейся раме. Такое хрупкое, но вот уже сколько лет оно здесь. И на нем можно рисовать глупые рожицы. Все же не удерживается, тянется уютным для пальцев, ритуальным жестом. Придержать сигарету за кончик, мягко отщелкнуть крышку с истершимся закругленным краем. Не с первого, но с третьего раза высечь хрупкую искру. Сделать ласковый вдох, укрывая огонек от сквозняка. Зависимый — от азарта, никотина, желания быть лучше всех, теперь вот… стало кратно хуже. Я плохой человек, соглашается Луис — но откуда мне такой подарок? Чем мне за него расплачиваться? Над сердцем тянет изнутри и снаружи. Хронические боли в поврежденной мышце. Раньше извлечение паразита было чуть менее удобным и два «чуть» менее безопасным. Не сделай он этого — лежал бы сейчас мертвый, заметенный осенней листвой и с кухонным ножом в сердце. Нужно сменить янки на посту дежурного. Выйти из эркера, обойти комнату по углу, как ни в чем не бывало хлопнуть его по плечу. Подмигнуть и сказать какую-нибудь непереводимую испанскую дрянь. Можно и иначе — молча сесть рядом, переплести пальцы, поцеловать воздух у виска. Возможно, получить — тоже в висок — пулю. Представить невозможно, какой анафеме его подвергнет Леон после того, что Луис в нем увидел, почувствовал кожей сколько-то часов назад. Такое не прощается. На спине по хребту ползут теплые мурашки, шевелят невидимыми гусиными лапками. Плотные и округлые, как разноцветные шарики в детском бассейне. Луис машинально сводит лопатки, но тепло не исчезает; сдвигается вместе с мышцами, впитывается в позвонки грудного отдела — те, что отвечают за руки, которыми он убил стольких людей. Что бы это могло быть? А на что похоже? Он медлит, не оборачивается. Ощущение на спине гнетет — заботливым теплом, потом взглядом. Совсем потом — плотной тенью, которая слишком близко, чтобы перепутать ее, скажем, с призраком. Но если он обернется — Луис поворачивает голову, на пробу оглядывается через плечо. В диапазоне видимости ровно половина силуэта — лучшая, потому что других у него просто нет; светлая кожа от грозовых всполохов за окном светится зеленым. И только глаза — небесно-голубые, как весенний лед. Все еще похоже на видение. Граница сна и яви, когда видишь ровно то, что хочешь — и еще капельку дорисовываешь. Если повернуться целиком — можно проверить наверняка. — В порядке? — скупо спрашивает Леон. У него светлые ресницы, и Луис просто смотрит на них минут сто. — Луис?.. Сначала хочется рассмеяться. Беззвучно, чтобы не будить может быть заснувшую Эшли. Аккуратно, потому что от этих движений усиливается боль. После — обхватить себя руками за плечи, потому что без этой руки на спине (она правда была?) отчего-то холоднее больше, чем было до нее. — Почему ты смеешься? — голос у янки низкий настолько, что еще пара октав вниз и можно будет воспринимать только в инфразвуке. — Ты первый раз назвал меня по имени, — светло улыбается Луис. — Не думал, что оно так звучит. Строго говоря, он в первый раз вообще назвал его хоть как-либо. Обратился первым. Строго говоря, он его уничтожил. — Ты меня по имени вообще не называл, — Леон хмурится. Оставляет в конце паузу вместо точки, но Луис выбирает ее не заполнять. Стоять тяжело — позвоночник ощущается, как расплавленное олово. Смотреть перед собой — тяжелее вдвойне, ибо ангелы не созданы для человеческих глаз. Все это опасно похоже на очень-хороший-сон, которых у Луиса не было приличное время, так что он понятия не имеет, что со всем этим делать. — Этот шрам, — кивает Леон, снова подталкивает беседу — точно сон. Поднимает руку… боже, зачем тебе понадобилось отводить воротник рубашки пальцами? она что, недостаточно расстегнута? — После… извлечения паразита? Он смотрит на него. В него. Забирается взглядом под кожу, в одеревеневшую, нехорошо сросшуюся мышцу. Препарирует заживо. Все еще держит воротник указательным и средним, будто иначе — Луиса унесет сквозняком через окно, прямо сквозь стекло и ветер, как перышко. — Да, — отвечает Луис, кожа под взглядом немеет. — Но теперь это проще. Будет фантастически больно, но видимых следов не останется. Эшли не потеряет своей красоты. Он правда считает, что упомянуть это — важно. Почему-то после — пальцы и взгляд, и задумчивое выражение — все исчезает. Болотные тени скачут по стенам в бесовской пляске, мешаются с синими огнями. Луис хочет сглотнуть и не может сдвинуть кадык ни на дюйм. Смотрит на светлые пальцы, опущенные обратно к набедренным ножнам — у него самого кожа противоположно смуглая. И это не единственная между ними разница. Указательный и средний вздрагивают, коротко поднимаются чуть в сторону. Замирают на дюйм выше. — Твоя сигарета, — поясняет Леон свой жест. Его голос падает извне и сверху, как палаческий меч. Куда подставить голову? Луис опускает взгляд. Смотрит на собственную руку, на тлеющий в пальцах огонек, опасно приближающийся к коже. Думает, что еще чуть-чуть и станет неприятно. Еще чуть-чуть — прежде чем он наверняка поймет, сон это или… иное. Спрашивает отвлеченное: — Моя очередь дежурить? Леон отвечает не сразу, будто не расслышал. Жмет плечом: — Ты не обязан. Луис усмехается: — Тебе нужен сон. И не нужно поднимать взгляд, чтобы посмотреть на дернувшееся в усмешке лицо. Сон. Вряд ли человеку, прошедшему мясорубку в Раккун-Сити, доступно столь непростое дело. Вряд ли он действительно способен заснуть, расслабиться настолько, чтобы не расслышать вкрадчивых шагов за дверью — или утробного рычания местных зверюшек. Обезболивающие, стимуляторы и паразит — это тоже сорт кофе, с обжаренной корочкой на чужих конечностях. — Эшли плачет, — сознается Луис. — Не могу там быть. Жалкий человек. Ничего из этого не нужно было произносить вслух. Особенно последнее — откровенно невзрачное, как и всякая жалость к себе. — Знаю, — кивает Леон. — Каждую ночь. Они скрещивают взгляды. Честно, в открытую. «Я ничего не могу с этим сделать». Добавляет: — Когда думает, что ее неслышно. — Добавляет еще: — Твое присутствие делает ее веселее. Луис неуверенно ухмыляется — как обычно, рефлекторно и очень тупо. Не может понять, зачем Леон это сказал; и почему — сказал именно так. Не хочет об этом думать. Они снова меняются. Теперь Леон смотрит исключительно вниз, мимо его глаз. Притягивается взглядом к половинке белого шрама на груди, над сердцем, будто под этой полоской — ответы на все его вопросы. Я не умею, говорит его угрюмая поза с опущенными руками. Не знаю, как говорить с людьми и не пугать их своей скупостью. Не силен в этом искусстве и не уверен, что сумею научиться. Луис убеждает себя, что все это надуманное. Голос из ниоткуда. Ну не может такого быть — это совсем не про его бравого янки. Повторяет вслух то единственное, на что способен: — Тебе нужен сон. Звучит смешно похоже на Эшли и ее «Леон, мы ведь не закончили с перевязкой». Правда, выходит не строго — скорее жалобно, как неумелая, пусть и искренняя просьба. Леон в ответ просто кивает и смотрит сумрачнее. Отворачивается наполовину, так что теперь Луис видит его профиль — рельефную скулу и тень бессонницы под веком, и искусанные побледневшие губы, и растрескавшиеся уголки рта. Болотные тени пляшут по стенам и его безупречному лицу. Это все еще больше красиво, чем жутко. Леон отворачивается еще на полкруга. Делает шаг к двери и снова — подставляет спину. В комнату они возвращаются вместе, друг за другом. Вдвоем проще, вдвоем получается дополнить до цельного. Леон тихо отщелкивает крепления кобуры и ножен, укладывает их на тумбочку, оружие — под подушку. Ложится с той стороны, где был Луис, сразу и не ворочаясь. Свернувшаяся рядом Эшли в сравнении с ним выглядит не крупнее локтя. Он держит целомудренную дистанцию между ней и собой, бросает усталый мучительный взгляд на дрогнувшее плечо под тонким одеялом. «Я смогу тебя защитить». Луис поднимает с пола помявшуюся азалию, опускает рядом с Эшли, расправляя лепестки. Кладет рядом гладкий камешек желтой яшмы. Светлые прожилки внутри него тепло лучатся, отражая свет. Маленькое солнце в абсолютной темноте. «Я смогу скрасить твою боль». Замирает тенью, уговаривая сам себя сначала сделать, потом — не сделать, и так по кругу. Обходит кровать, стараясь тише: идти, дышать, думать. Опускается на пол, подбирая под себя ноги, прислоняется спиной к боковой царге. В левой руке гладкая рукоять пистолета, между губ — последняя сигарета из купленной у торговца пачки. Не собирается курить, но так спокойнее. В комнате продрогло, и узоры на обоях похожи на зловещие ухмылки безумцев. Луис бесстрашно смотрит на них, пока дыхание за спиной не выравнивается обоюдно — заглушает собой тихие стоны ветра и невидимое шуршание за стенами. Рука Леона вздрагивает, беззащитно свешивается вниз. Луис смотрит искоса, как раскрываются пальцы, обнажая мягкую ладонь, не скрытую перчаткой. Как сжимаются обратно, когда он видит в кошмарах то, что обычных людей ломает до основания. Смотрит, смотрит, смотрит. Смотрит. Вспоминает. Подносит собственную. Аккуратно, неспешно. Это почти как эксперимент — лишняя капля, и пропустишь момент реакции, необратимое изменение цвета. Желтый, синий, зеленый. Кладет пальцы поверх стертых костяшек и мелких шрамов, прижимает ладонь центром к центру. Тепло. Необъятно. Абсолютно. Спокойной ночи, Эшли. Спокойной ночи, Леон. Пусть вам приснится чудо.