Guárdate del agua mansa

Луис хмурится. Он за углом, вплотную прижимается к продроглому камню обеими лопатками уже какую секунду (и какую секунду это ему что-то напоминает). Сначала собирался выйти в открытую, потом услышал голос. Решил, что ему, как и всякому джентльмену, негоже перебивать даму — особенно, когда диалог выходит такой интересный. …Одна из них — лгала мне в глаза все время, что я прикрывал ей спину, а после — получила пулю и рухнула в шахту. Интересно, на какую букву кончалось и начиналось ее имя из трех символов. Разговор — или та его половина, что Луис успевает застать — выходит коротким, на пару вздохов. В конце остается только тихий стук распахнутой створки окна и недобрый смешок янки. В этот раз Леон оборачивается, как ничего не подозревающий человек. Машинально вскидывает пистолет, раздраженно опускает. Глаза серебрятся усталостью и нарастающей болью. — Прежде чем начнешь рычать, — Луис останавливается рядом со следом узкой туфли с тонким каблуком. — На обратном пути я наткнулся на Эшли. Она в порядке и ужасе. Переживает, что ранила тебя ножом. Я велел ей спрятаться кое-где и отправился искать тебя. Леон усмехается сухо и зло. — Ты прямо-таки настоящая крыса, — захлопывает постукивающую на сквозняке оконную створку, но у той сломалась защелка. — Умная. Хитрая. Бегаешь туда-сюда через потайные ходы, задеваешь хвостом все, что плохо лежит. Звучит, как удар по лицу. Неожиданно больно. Луис не обижается, но и защититься не может — уже пропустил словесную подсечку и теперь пытается подняться, отплевываясь от земли. Интересно, откуда бы это могло взяться. Леон возвращает взгляд, Луис машинально уходит с линии огня. Мажет собственным по обоим сгибам его локтей — за исключением прошлого раза, там чисто. — Ты что, моя мать? Они встречаются глазами. Леон стойко держится на последнем обрывке нити, но он заражен, поломан, мучительно устал и здесь нет Эшли — его единственного оберега от того, чтобы не сойти с ума. Луис — тоже чувствует подкатывающее. Раздраженное, царапающееся, как грязный песок. Осталось только по-детски разругаться и кинуть друг в друга ведерками. — Поясни-ка, — говорит коротко. Исключительно из соображений самосохранения — не закуривает, хотя на языке почти жжет. — Свои претензии. Леон молчит. Смотрит, как больной зверь, и на челюсти вздуваются желваки. Сейчас его злость иная: обиженная, раненная. Ее хочется пригладить пальцами по загривку, но на том — сплошь ядовитые иглы. Все-таки срывается: — Ты передал Аде привет от меня?.. — то ли вопрос, то ли утверждение, то ли приговор. Луис рефлекторно закусывает щеку, прежде чем сболтнет лишнее. Кто бы знал, что из всего, что натворил его длинный язык, выстрелит именно это. Еще бы понять причину. — Ты же сказал, что она твоя девушка. Леон задыхается. Буквально так оно и выглядит. Как будто проглатывает слова и воздух, и нечто, на что смотреть почти физически больно. Явно не может парировать, потому что «это была всего лишь шутка» или «это тебя не касается» — прозвучат еще хуже его парализованного вздоха. — Ладно, — Луис старается дышать. — Неудачная шутка. Сорвалось, ты же знаешь, как это бывает, — нет, Луис, он не знает. — Ничего нового. Я постоянно говорю что-то такое… Ну, хочешь извинюсь? Перед тобой? Вами обоими? И вместо ответа: — Откуда вы знакомы? Луис подбирает слова. Раккун-Сити прогремел шесть лет назад, и по версии Леона — Ада трагически скончалась в финале, черт знает что успев натворить перед этим. Парню было тогда сколько, лет двадцать?.. Звучит, как неизлечимый диагноз. Сложно соревноваться с недосягаемым образом безвременно почившей и чудесно воскресшей принцессы, которую так и не сумел спасти. Только вот она вовсе не принцесса. Здесь ранг будет повыше. — Откуда. Вы. Знакомы. Луис смаргивает, видит янки на расстоянии, от которого привычно сносит крышу. В этот раз нет стального голоса, сбитого изо льда и камня; нет дыхания дракона или ощущения, что тебя возьмут за грудки и выбросят в окно. Только чужая боль. Прозрачная, как капля анестетика. Луис выбирает то, что не выбирает никогда. — Я обещал достать ей образец высшего паразита. Так называемый «Янтарь». В обмен на свое волшебное спасение из этой клоаки. Это ведь — все еще — не доказывает его причастность к происходящему здесь, правда?.. Внутри переворачивает от собственной честности. До чего же отвратительное ощущение. Леон, вопреки услышанному, оттаивает. Смотрит хмуро, но теперь всего лишь устало и совсем не зло. Луис ни черта не понимает: реакция странная, пусть и не страннее сейчас происходящего. — И как? — Леон зачем-то отворачивается к книгам. Бродит пальцем по корешкам, усмехается. — Все еще добываешь его, как и наше лекарство?.. Звучит, как дружеская подъебка — которая даже не входит в ожидаемый список ответов, даже не стоит последним из пунктов. — Сначала лекарство, — Луис честно жмет плечом, украдкой вглядывается. — Нашел все ингредиенты, собирался приготовить, но Эшли умоляла тебя найти. Я не сумел ей отказать. Почему. Почему эта фраза снова ломает его как будто напополам. Почему он так смотрит. Что-За-Хрень. Леон поворачивается спиной, проходится по комнате, проверяя, все ли подобрал с пола, не потерял ли оружие. Судя по разбитому темпу движений и дыхания — те две ампулы все еще при нем, снаружи, а не внутри. С одной стороны, это очень хорошо, с другой — очень плохо. И это самая точная фраза, какую Луис мог бы подобрать к их отношениям. — Эшли действительно в порядке? — Леон останавливается, чуть оборачивается краем скулы. — Напугана тем, что с тобой сделала. Семь раз сказала спасибо за то, что мы не разрешили ей взять пушку. Три раза обняла меня за то, что я жив. Леон в ответ усмехается, тепло и горько. — Рад, что вы поладили. Луис может только руками развести. Хорошая девчонка, почему нет. Если выживет и продолжит династию, как полагается — стране это пойдет на пользу. Но что-то не так. Что-то здесь не так. Эта фраза, ее неуместность, ее бессмысленность. Сам момент и вопрос. То, что он — самое ненормальное — спросил о принцессе в самом конце. Словно с самого начала поверил на слово, решил, что здесь — его пост сдан и дозор окончен. — А ты переживал, что не поладим? — Луис насаживает на крючок первую усмешку, подбирается на шаг. Леон этот вопрос словно не понимает или слышит кардинально иное, словно уменьшается в размерах с каждой попыткой ответить. А может, все дело в том, что на нем больше нет той невидимой брони, которую Луис снял с него, как кожу, вчерашней ночью. — Нет, — определяется Леон. — Вы… вы с первого разговора подружились. Луис останавливается по центру комнаты, в круге лунного света, освещенный, как солист на сцене, прожекторной лампой. У нахохлившегося янки в его темном пыльном углу два выхода: в окно или дверь, и оба пролегают через него. — Пожалуй, — не лукавит Луис. Трогает аккуратно: — Считаешь, зря? Леон проверяет набедренную кобуру, потом ножны, потом проделывает все то же — с наплечными. Ужасно необходимое и важное дело. — Имею в виду, Эшли здесь непросто, — «объясняет» ровно. — Хорошо, что у нее появился друг, который поддержит, как надо. Янки не иначе, как проникся местной культурой, начал говорить кривоногими загадками в полтона и на вздохе. Но Луис не торопит. Мальчишка, может, и умеет убивать чудовищ всех мастей и окрасов, только на диалогах и словах пасует, едва начавши. Интересно, кто научил его быть тем, кем он стал. — Имею в виду, вы нравитесь друг другу, — Леон видно, что внутренне ворчит, когда приходится пояснять больше, только что клыки не обнажает. Поднимает взгляд, как упрямый волчонок, заставляет себя договаривать: — Ты о ней заботишься. Делаешь комплименты, даришь подарки. Цветы. Клац. Иногда так бывает, что вдруг все понимаешь. Слышишь щелчок затвора, а потом — тебя разносит в мясо пулями из Металла Очевидности. И единственное, что ты можешь делать первые секунды после — стоять и делать вид, что ничего не произошло. Луис стоит. Потом наклоняет голову. Щурится в осознании. Настойка от болей. Щелчок. И спасительная баня. Еще щелчок. И «волшебные руки, сеньорита», и камешек яшмы на прикроватной тумбочке, и клубничный десерт в керамической вазочке, и — небесно-голубая азалия в солнечных волосах. Улыбки и взгляды. Штрихи и линии. Невидимые метки. Несложная доброта — он и забыл, что некоторые принимают коралловый песок за чистое золото. Но откуда тебе знать, как выглядит море, если ты никогда не видел воду? И все же. Луис усмехается недоверчиво. Я ведь перевязывал тебе рану. Я баюкал тебя на руках, когда ты сорвался, когда у тебя началась ломка. Я держал тебя за руку, пока ты спал, когда тебе снились кошмары. Как можно… после этого… Он наклоняет голову еще на полградуса. Леон напротив не знает, куда себя деть — даже его тень не знает. Не двигается, как будто намертво приклеился к полу; не смотрит прямо, словно впереди чистый свет, и от этого слепит сетчатку. А что если?.. Луис прикусывает кончик языка в задумчивости. Глупости, конечно. Шизофренические досужие домыслы. Не тот человек, чтобы причина действительно была в таком и глупом. Но — не попробуешь, не узнаешь. Луис отрывается от места, будто и не останавливался вовсе — будто продолжает движение, случайно замороженное в пространстве и времени. Думает, какую из двух рук Эшли ему порезала — судя по позе, явно правую. Протягивает пальцы вперед, к левой. Леон почти отшатывается, но все равно не успевает. Или — выбирает не успевать. Луис успокаивающе улыбается: я ничего не сделаю, ты же знаешь, я не опасен для тебя, уж можно было понять за столько времени. Смотрит снизу вверх и в глаза — когда склоняется ниже, сгибаясь в пояснице; когда невесомо поддерживает шершавые пальцы своими; когда подносит их к губам — и целует легонько. Ладонь в его руке пахнет стерильными бинтами и чужой смертью. Аккуратно переворачивает кисть, отцепляет липучки креплений на запястье, стягивая мешающую перчатку. Склоняется снова — теперь к центру ладони. В этот раз целует плотно и тепло, наверняка. Гладит губами заломы свежих царапин и нити старых шрамов. Все еще — ничего особенного, если по его личным, многоопытным и нездорово разнообразным меркам. Субъективное «ничего». Разгибается без спешки, не убирая руки, но добавляя взгляд. Глаза у Леона широко распахнутые, живые, как кипящая прорубь. Ресницы, пальцы в руке Луиса, губы, дыхание — крупно вздрагивают. Высокие скулы и запыленные щеки заливает светло-розовым и горячо-смущенным. Наверное, не в первый раз, но Луис этого чуда раньше не видел. Не тот угол, не тот ракурс — то слишком далеко, то слишком близко. Спрашивает с той самой улыбкой испанского кабальеро, которую невозможно перепутать с чем-либо еще: — Какие цветы ты любишь? Это простой вопрос. Он бьет навылет. Леон моргает — часто; теряет фокус взгляда, смотрит, черт его пойми, куда. Пытается что-то сказать, но у него не осталось ни дыхания, ни выдержки, ни опоры. Одна только шершавая смуглая рука, пропахшая табаком и травами. И он держится за нее, больно вдавливаясь пальцами, не соизмеряя силы. — Не… Я не… Не знаю. От звука этого голоса действительно можно умереть. — Ладно, — Луис улыбается, сам держится только силой молитвы. — Я выберу сам. Тебе правда нужно именно это? Самое простое, если не примитивное, выражение привязанности? Правда. Сказал бы раньше. Луис придвигается ближе, снова выходит на дистанцию, на которой в геометрической прогрессии начинают лопаться клетки мозга. Внутри уже заносит от того, что видит. Желание положить обе руки на пояс, грубо толкнуть к стене и облизать целиком — такое, что Леон напротив сглатывает. Испуганно, если это слово к нему применимо. Но у него блестящие глаза, приоткрытые губы и треснувшее стекло взгляда. Как еще это назвать? Знал бы ты, о чем я думаю, размышляет Луис — удавил бы на месте. Какие цветы он любит? А на какие похож? Это так просто. Так очевидно. Ядовитые листья и безупречные соцветия. В дикой природе цветущие долгими месяцами в прохладном тенистом высокогорье. В неволе — самые прихотливые, самые капризные. Особая температура цветения, особый состав почвы, особая влажность воздуха. Нетерпимость к прямым лучам, склонность к заражению. Распускающиеся лишь у истинных маэстро своего дела. Чертовы азалии. Луис ищет тональность голоса и оттенок улыбки — он в этом мастер, но и новая высота — запредельная. Смотрит в глаза, когда говорит не громко и не тихо: — Ты красивый, как луна. По-английски звучит неправильно и нелепо. Неуклюже, как попытка вылепить хрусталь из глины. Слишком тускло, слишком пресно, но взгляд напротив — ломается к херам. Сдерживаться теперь труднее всего. Потому что Леон перед ним расплавленный, раздавленный, беспомощный, не способный ничего сделать — да даже сказать. Из тех людей, которые просят тепла, а получая его — до оторопи пугаются, не представляя, что делать дальше. Или это Луис его себе таким видит, или — хочет его таким видеть. …И этот человек — приказывал ему говорить, вздергивая за скованные запястья? Как в это теперь можно поверить? Кажется, еще унция давления, и они закончат уже навсегда. Луис усмехается тепло, аккуратно сглатывает. Опасно близок к тому, чтобы ляпнуть или сделать что-либо идиотическое; отступает на безопасное расстояние. Аккуратно забирает руку — и снова первым — отвечает взглядом на внимательный, натянутый струной взгляд: все нормально, тебе не показалось, но мы и не торопимся. — Пойдем, — тянет мягко. — Не будем заставлять даму ждать. Она за тебя волнуется. Леону этого как будто бы хватает. Он разом приходит в движение, завешиваясь тенью и челкой. Кивает беспокойно, снова тянется проверить весь свой переносной склад оружия. Рассматривает пушки так, словно в первый раз их видит и не уверен, с какой стороны надо держать, а с какой стрелять. Когда Луис отворачивается к двери — за спиной уже звучат шаги, пусть и тихие. Звучат до смешного недолго, останавливаются. Луис не успевает вопросительно обернуться. — У меня ужасная работа, — бьется в спину. Луис оборачивается медленно, как человек под прицелом пистолета. Янки на его вкус слишком далеко и слишком похож на того себя, который без устали ловит на руки падающих барышень и сходу выбивает десятку в местном тире. Кажется, в этот раз Луис все-таки ошибся. Кажется, побоявшись передавить — он, наоборот, доломал последнее. — Да, — отвечает; расслабленно облокачивается о комод для непринужденной беседы. — Я заметил. Леон на его позу вспыхивает. Выдает отрывисто: — Еще ПТСР. Да, такое сложно пропустить. Луис пожимает плечом: — А у кого его нет? Леон сжимает зубы. Наверное, подбирает аргументы пострашнее, но это трудно — Луис видел достаточно местных ужасов, часть из которых сам же и создал, его так просто не испугать. Рассеянно наблюдает привычную складку на светлом лбу и путающуюся поверх челку. Красивый. Когда Леон говорит снова — отводит взгляд в сторону. Когда он говорит снова — его голос в три раза глуше, а тон такой, будто уже на амбразуре. Ждет, когда взорвется. — Я не… — вдох для этой тишины слишком шумный. — Я не имел дела с мужчинами, — добавляет вместо точки: — Никогда. Не имел дела?.. Луис мог бы выбрать любой цветок. Боже, он бы мог выбрать даже Аду, и это все еще было бы не так сложно. Но он ведь любит собирать пазлы — из них состоит вся его разрозненная жизнь. Они никогда не сходятся. Не имел дела. У озвученной фразы три тысячи смыслов. Банальное «ты не подумай, я не из этих». Может быть, скучное «у меня нет на это сил, я не заинтересован». Или: я не умею и не знаю, как. Я — неправильный выбор и не хочу видеть твое разочарование, когда ты это поймешь. Луису нужно угадать правильный ответ. Все равно что сунуть руку в мешок со змеями и надеяться, что ее укусит единственная неядовитая. — Хорошо, — отвечает спокойно. Удерживает вскинутый навстречу взгляд собственным, когда заканчивает: — Того, кто ничего не умеет — не придется и переучивать. И видит, как Леон от откровенности фразы задыхается.        Когда они выходят из комнаты, янки превращается в минное поле. Невозможно просто посмотреть на него, невозможно сказать слово, невозможно прикоснуться. Особо мощная вычислительная машина его особо подозрительного мозга запускается на терминальную мощность и анализирует Луиса до основания его спинного. В глаза, при этом, янки смотреть отказывается — но зачем-то смотрит на все остальное, что у Луиса есть. — Нет уж, — Луис удерживает янки за плечо — тот на его руку смотрит, как на гипотезу Римана. — В этот раз напролом мы не пойдем. — Эшли… — Рассчитывает увидеть тебя со всеми конечностями. Хоть раз выбери обходной путь. Леон вздыхает. Ворчливо и раздраженно, на секунду совсем, как Леон из прошлой жизни. Леон-Я-Все-Могу-Сам и Леон-Я-Знаю-Лучше. Возможно, так и нужно было его оставить — в самом начале. Не трогать. Не лезть. Не пытаться расковыривать рану, кроме которой внутри, возможно, ничего и нет. Вообразил себя доктором, и чуть не сломал больному ребра вместо искусственного дыхания. — Там дальше очередная туша El Gigante, — увещевает Луис, пока от собственных мыслей крутит желудок. — Только этот пожирнее и в броне. Придется прыгать по стенам, искать очередную пушку или катапульту. И все это — под прицелом арбалетчиков и еще не пойми какой хтони. Тебе оно надо? — Я справлюсь. — И сколько ампул из имеющихся — на это уйдет? Допустим, ты прав, отвечает угрюмый взгляд Леона, нацеленный куда-то Луису в плечо. Ты только не подумай, что я устал. Просто опостылело с тобой спорить. Луис хочет закатить глаза, но у него самого на это нет сил. Идти первым, оттесняя янки себе за плечо — странно. Хотя бы потому, что шаги за спиной не заканчиваются и не отдаляются, следуют послушно. Леон пригибается, когда Луис предупреждает о низком потолке; старается тише, когда прикладывает к губам палец; отрывисто кивает, когда жестом показывает нужный поворот. Он делает то, что ему говорят, и как будто бы рад подчиниться. На языке у Луиса постоянно крутится — то подколка, то вопрос, то что-то серьезное, что спрашивать сейчас (и когда-либо еще) вовсе не к месту — но другой возможности может и не представиться. Например, Луиса очень интересует (он просто погибнет, если не узнает), что за отношения у Леона с Адой и как в них вписывается та откровенная, вынашиваемая, как нелюбимый ребенок, ревность к Эшли, которую Леон позволил себе показать. Все это чертовски мешает. Путает. Злит. Por favor, Dios, mándame una señal. Muéstrame el camino. За хлипкой стеной раздается звук: негромкий, больше похожий на сквозняк или обрушившееся от старости перекрытие, но в этом замке с такого звука начинается каждая сцена ужасов. Луис останавливается. Янки врезается ему в плечо, тут же отскакивает, как мячик. Когда Луис оборачивается — румянец на щеках виден даже в сумраке. И еще взгляд — отведенный так резко, будто сторожевой пес, отдернутый за шлейку. Ну уж нет, так не пойдет. — Это старая часть замка, — Луис хмурится оттого, что Леон все еще отказывается пересекаться глазами. Выглядит довольно неприятно, учитывая, как мало между ними воздуха. — Может быть, очередной El Garrador. Вроде того, что был в подвале. Его Эшли еще зверюшкой назвала… Я помню, помню, перебивает его сердитое выражение на лице янки. Еще оно говорит что-то про, очевидно, не такие уж и обходные пути, но исключительно молча. Леон не спорит, не возражает, не обзывается. Такой послушный, как океан перед цунами. Звук повторяется, не приближаясь. И еще раз, и еще. Так на ветру о стену ударяется позабытый всеми ставень. А вдруг нет. Луис замолкает, прикладывая указательный палец к губам. Вслушивается. Странное дело, но, иди они изначально напролом, и мысли бы не возникло прятаться и таиться. Янки бы просто сплюнул себе под ноги, вышел с дробаном наперевес, всадил пару зарядов в чужую рожу. Добил ножом под аккомпанемент одиночных оваций. Сейчас же — стоят друг напротив друга, молчат тихонько и почти не дышат. Даже вот Леон. Леон, который… смотрит все еще не совсем на него. Скорее, на указательный палец, на то, как он светлеет поверх приподнявшегося уголка рта и темной щетины. Все еще смотрит. Долго. Слишком. Смаргивает. На вдохе размыкает губы — вероятно, чтобы что-то сказать. Или это рефлекс. Или — беззвучное проклятие, потому что они ничего не делают уже минуту, что по его меркам равняется паре-другой (десятков) застреленных местных. Нельзя позволить ему. Здесь тихо и узко, и нельзя разговаривать, ведь у El Garrador, которого здесь нет, очень хороший слух. Но совсем нет зрения. Он не может смотреть, а значит — не сможет увидеть. Луис рассеянно думает: какой удачный момент (катастрофически неподходящий), как все отлично складывается (да это же пиздец какой-то). Удачный, да. Бесспорно отлично. Мысль вспыхивает искрой в его соломенных мозгах. Превращается в пожар, прежде чем он успеет засыпать ее белым песком и серой солью. Леон почти начинает, Луис в ответ легонько качает головой. Отводит палец от своего лица — кладет поверх губ Леона. Просто и естественно. Непрямой поцелуй?.. Подмигивает. Леон в прицеле взгляда неподвижен, и его дыхание плавит на пальце кожу. Трещина из стекла внутри него ширится, крошится по краям, а в прорехе — бездонная пропасть. Если раньше от подобных жестов отфыркивался и отшатывался, как неласковый пес — теперь просто смотрит. Ни «да», ни «нет». Немой вопрос без вариантов ответа. Желтый свет ожидания на светофоре, а на какой сменится — ты скоро сам узнаешь. …Ну и что дальше, умник? Вот так сразу и без перехода — внезапно страшно. Они худо-бедно разобрались в том, что ни на йоту не понимают намерений друг друга, каких-то пару часов назад. Луис хочет хлопнуть себя по лбу и откусить собственные пальцы. Потому что лезет, куда не просят; потому что ничего не делает и все еще ждет; потому что не может решиться на то, что проделывал столько раз со столькими людьми. Чем этот отличается? Отличается. Ah, al diablo. Луис видит в глазах напротив предупреждающее не смей, прежде чем начать прыжок веры. Луис отвечает тише, здесь нельзя говорить, прежде чем проваливается в адскую прорубь целиком. Оказывается, под этой водой очень тепло. Только бы не захлебнуться. Оказывается, губы у Леона ровно такие, как представлял. Мягкие, шершавые от неровно затягивающихся обкусанных ранок, с частыми трещинками. Вопреки тому, что соленые от крови и чуть кислые от пота — сладкие, как сахар. Неподвижные, как он сам, как край выбритой челюсти (серьезно, когда он успевает?), удерживаемый в ладони, как тугие шейные мышцы, не вздрагивающие под подушечками пальцев. Нет? Да? Целовать человека, который вообще не отвечает — зубодробительно сложно, даже если мечтал, снил об этом последнюю бесконечность дней. Особенно — если. Желтый свет ожидания, и ты все еще не знаешь, что там дальше. Услышишь ли, что переход разрешен или тебя насмерть собьет чернопанцирный Ducati XDiavel. Луис намерен выяснить опытным путем. В этот раз, mi corazón, тебе придется повесить трубку самостоятельно, а для начала — снять. Потому что иначе — звонить она будет, не переставая. Оказывается, губы у Леона ровно такие, как представлял. Чего не представлял: пальцы, сжатые на воротнике до треска, и кончик теплого языка на собственной нижней губе, и тревожное, вспыхивающее алым дыхание на подбородке. У Луиса в голове оглушительно грохочет. Да ну. Его разыгрывают. Это не может происходить так быстро, вообще не может происходить. С другой стороны, пушечное ядро тоже долго заряжают — зато ворота оно сносит за щелчок пальцев. С другой стороны — ты ведь и сам знаешь, Луис, что такое аддикция и как опасно безразлично выглядят зависимые за секунду до срыва. Движения у Леона лихорадочные, короткие, сжатые в расстояние нескольких дюймов. Неуклюжие от очевидных попыток сдерживать то, что ни один человек сдерживать не способен. Если Луис сейчас отодвинется, хотя бы и на расстояние взгляда — все закончится. Если придвинется — сгорят оба. Луис позволяет удерживать себя за воротник, позволяет себе почти не вмешиваться: поддерживает реакцию горения, опасно балансируя между абсолютной темнотой и сверхвзрывом. Пытается отвечать в нужном темпе, пытается поверить и при этом не расплавиться. Обрывки дыхания и неловкие касания, и вздрагивающие в размытой реальности светлые ресницы, и дрожь — такая, будто он (кто-то из них, они оба) сорвал изоляцию с кабеля и вошел в воду под горло. Это просто не может кончиться хорошо. Такое всегда кончается взаимным уничтожением. — Блять… — тихо тянет Леон Луису в губы, и в этой фразе столько потерявшегося и беспомощного, что можно задохнуться. Он и задыхается. Свет зеленый, переход разрешен — но его все равно сбило насмерть и размазало до прозрачности. И есть еще кое-что. Луис усмехается, потому что: ожидаемо, предсказуемо, все же удивительно и так предательски мило. Леон совсем не умеет целоваться. Мало опыта, либо давно этого не делал, либо окончательно потерялся. Луису, конечно, приятнее первая мысль, потому что: Ты мой. Это очень просто, Леон. Но ты еще поймешь. Ни первое, ни второе он, разумеется, не произносит вслух. И так уже наговорил и сделал за сегодня на пару смертных приговоров без права обжалования. Чужое дыхание на лице в такт его мыслям вздрагивает тоже, отодвигается. Неотвратимо сменится порывами ледяного ветра, ибо таков цикл времен года. А еще, Луис знает, как корит себя человек, распечатавший бутылку вина после многих лет воздержания. Начинается. Заканчивается. Обязательно повторится. Леон отталкивает Луиса с той же силой, с которой когда-то дергал на себя цепь. Злобы в этом движении кристальный ноль, зато нечитаемого страха-сомнений-угрызений — больше, чем болотной воды в озере с Del Lago. И теперь его лица, а значит и выражения на нем, совсем не видно. Луис не представляет, что там, и вот это вот — сейчас самое страшное. Как же уебищно получилось. В каком-то блядском коридоре с плесенью и мокрицами, без света, без слов, без уютной нежности — скомканно настолько, что сам едва что запомнил, и только губы горят, как у пятнадцатилетнего. Вот уж и правда: удачный момент. Звук доходит не сразу, пробивается, как пули через воду: — Долго еще до выхода? У Леона С. Кеннеди очень-мать-его-хриплый голос. Этот голос хочется выпить, как бокал шоколадного Гимлета. Если бы я знал, думает Луис. Если бы я только знал, есть ли выход для таких, как мы с тобой. Неловко всплескивает руками, косит большим пальцем куда-то себе за спину — ну, на что хватает. Сказать ничего не выходит, да и слава богу. — Веди, — говорит Леон все тем же голосом. И Луис ведет. Поворачивается к Леону спиной с облегчением и страхом. С одной стороны, он не увидит свою смерть, с другой — он не увидит свою смерть. Dios, ha sido la señal confusa, y tus bromas son crueles. Оказывается, есть и выход, и Эшли в его конце и в новом начале. Оказывается, она никуда не делась, пока они выясняли отношения, и даже почти в порядке и не совсем в ужасе. У нее дрожащие руки и расстроенное лицо, в ответ на которое Леон вдруг обнаруживает в себе нужные слова и правильную эмпатию. Луис наблюдает этот диалог из искренних, но все равно словно вытащенных из азбуки для самых маленьких реплик; пытается вслушиваться и всматриваться через коралловую пелену перед глазами, в которой только руки Леона, и пальцы Леона, и губы Леона — и одно короткое, капитулирующее «блять» вместо тысячи слов. Еще он видит, как Леон раз — всего один только раз — неловко потирает щеку, задумчиво задерживая ладонь. Так делают люди, у которых горит кожа, раздраженная о чужую щетину во время поцелуя. И они совсем об этом не сожалеют. Но Луису запоминается другое. Еще до того, как они с принцессой объединяют усилия, поворачивают на часах стрелки и бегают от местных рыцарей-костоломов между стеллажей. Еще до того, как у них происходит Разговор, а в кармане появляется связка ключей, принадлежавшая тому самому дедушке библиотекарю с синим фонарем. Луису запоминается Клетка. Леон внутри нее. Смотреть на него… Луис подбирает слова, но приходит почему-то только одно. Больно. Как на сильного молодого зверя, запертого в вольере на потеху публике. На зверя, у которого отобрали стаю, и он ничего не может сделать, чтобы защитить семью. Поэтому Луис украдкой отрывает у времени еще только одну секунду. Делает Эшли знак подождать. Бросается под ее озадаченным взглядом к золоченным прутьям. Рывком протягивает сквозь них руку еще прежде, чем Леон обернется измученно и изумленно. Перехватывает вздрогнувшую ладонь с зажатым ножом, тянет на себя. Переворачивает тыльной стороной и аккуратно целует костяшки. Я вернусь. Правда. И Леон не выдергивает руку, и ничего не говорит. Ключ они и правда находят — даже несколько. И возвращаются, и перебрасывают его Леону в Клетку, успевая отпустить шуточку по поводу его неисчерпаемого желания ловить прыгающих сверху людей. Жаль только, что сразу после — Эшли забирают приспешники Рамона, а Луиса… А Луиса, впрочем, тоже.