Guárdate del agua mansa

Так вот, с Эшли у них случается Разговор. Эшли говорит: — Что-то не так? Луис в этот момент крутит на часах стрелки, подбирая комбинацию, и это очень здорово, потому что можно делать вид, что очень занят и не оборачиваться на кристально невинный голос. — Почему ты спрашиваешь? — Мне кажется, ты меня избегаешь, — без претензии объясняет Эшли, и ее не нужно уговаривать, тянуть щипцами слова или подбирать… комбинацию. — Это довольно странно, учитывая твое обычное поведение. Луис согласен, что это странно. Луиса немного коробит та часть, которая про «обычное поведение». Луису интересно, почему Эшли задает именно этот вопрос, а не что-нибудь вроде «как часто ты выцеловываешь пальцы знакомых мужчин сквозь решетку?» — Сейчас не лучший момент для обсуждения, — продолжает Эшли. — Но мы в одной лодке и зависим друг от друга, поэтому… Он оглядывается, когда случайно отламывает минутную стрелку. На всякий случай очаровательно улыбается, но Эшли только со вздохом качает головой. Так похожа на Леона, будто они выросли в одной песочнице, саду, школе, поступили в один институт. Но Леона здесь нет. И Луису вовсе необязательно смирять свой типичный пыл, делать комплименты бесцветными, а взгляды — серыми. Леона здесь нет, и в этом вся проблема. — Я тут подумал, — Луис начинает и договаривает до конца, прежде чем снова обернуться к спасительным часам, — не был ли я чрезмерен в своем «обычном поведении»? Эшли поднимает брови. Луис успевает заметить это и еще крохотную, едва дернувшуюся в уголке губ усмешку. Вот, что бывает, когда встречаешь противника зеркально равного в искусстве диалога. — Ты так считаешь? — задумчиво улыбается Эшли. — Так считает Леон. И ей не нужны пояснительные сноски и разъясняющие реплики. Она королевской крови, дипломатия для нее — врожденный навык, проросший сквозь кости и кровь. Гарант выживания, необходимый абсолютно. Эшли пожимает плечом, когда отвечает совершенно обыденным голосом: — Леон принял свой страх за реальность. С кем не бывает. Луис оборачивается снова. Снова глупо улыбается, потому что обламывает теперь и часовую стрелку тоже — из сахара они их сделали, что ли?.. — Думаешь, я ему нравлюсь? — и ведь никогда ни у кого такое не спрашивал. Потому что обычно не нуждался в переводе с мимического на буквенный, или — знать наверняка было не так уж и важно. Эшли отвечает не сразу, рихтует слова молчанием и тенью. В ее глазах щепотка удивления, горсть задумчивости. Когда расплывается в хитрой улыбке — становится похожа на шиншиллу с блестящей шерсткой и цепкими лапками. — Он ругался с тобой во сне… — ее голос скрадывается мягкостью. — Даже во сне его раздражаю, ха? — …а когда утром я спросила, в чем было дело — отвернулся. Только кончики ушей у него стали розовые. Вот и все, вот и все. Луис не смаргивает, чтобы задержать это видение из чужого голоса чуточку дольше. Не сразу слышит запоздалое, как сцена после титров: — Я думала, ты заметил. Вскидывается: — Заметил что? — Как он к тебе относится. Эта фраза похожа на мешок, плотно набитый песком и солью. Он бьет тебя по лицу, и в горле от вздоха жжется. Луис ничего не говорит, не подмигивает и не усмехается. Может, он тоже — принял свой страх за реальность. Без «может». — Но, возможно, — Эшли подправляет улыбку грустью. — Тебе стоит рассказать ему о том, что ты работал на Los Illuminados. Прежде чем… прежде чем он услышит это от кого-то еще.        Луис думает об этом Разговоре, когда его тащат в шахту с завязанными глазами, и он запоминает дорогу на ощупь. Луис думает о нем, когда его сбрасывают ниже, ниже и еще ниже, как чумной труп в городскую канализацию, и от этого воем заходятся все кости. Луис думает о нем, когда вламывается в старую лабораторию, на всякий случай баррикадируя дверь, и ищет что угодно, чтобы собрать себя заново. Он же не янки, если уронить его еще пару раз — собрать обратно можно будет только папье-маше. Их разделили. Всех троих. Растащили, как котят. Гребаный Рамон знал, что делал. Может быть, видел все, что здесь происходило. Мог бы просто убить его, Леона. Мог бы просто убить его, Луиса. Мог бы просто вздернуть одного на дыбе в подвале, а другого — заставить смотреть. Но это было бы слишком скучно, не так ли? Никакой драмы, никаких метаний и чувства вины. Кого янки пойдет спасать первым? Кого он, вообще — пойдет спасать? Не нуждается в ответе. Догадаться, во сколько этот выбор ему обойдется — теперь и после всего — тоже. Луис выволакивает себя из укрытия, накачавшись стимуляторами и дрянными настойками, как деревенская бабка Беатриче перед святочными гаданиями. Когда был ребенком — прочила ему в жены голубоглазую прелестницу с белокурыми волосами. Ну, видать, и правда не без дара уродилась. Сверяется со внутренним компасом выживания: помнит наизусть планы шахт, рецептуры препаратов и то, что выход есть всегда. Особенно, когда ты — крыса. Умная и хитрая. Еще помнит, что спускаться вниз никак нельзя — там ядовитые канализации и хвостатый Verdugo с расхераченным, как лопнувшая кожура, лицом. Помнит, что обещал приготовить проклятое противоядие, которое, возможно, уже никому и не нужно (не смей о таком думать, Луис); обещал вернуться и клятвенно целовал пальцы с ровно остриженными ободками розовых ногтей. Никогда не держал обещаний, сколько ни пытался. Но — раз в год и палка стреляет. Луис собирается ровно в обратную от лабораторий сторону, когда местная, выжившая из ума электроника регистрирует слабый сигнал. Кто-то запустил почти антикварный механизм шахтового лифта — и ожидает своей очереди на вознесение. Кто-то — пытается вырваться с самого глубокого круга. Стоять, прислонившись спиной к железной балке, и просто ждать — невыносимо. Не только оттого, что ноют лопатки и ребра. Не только оттого, что здесь сумрачно и пыльно, а курить и вовсе — смертельно близко к истории о самом глупом суициде. Не только оттого, что на каждый шаг вперед приходится десять назад. Дело вообще не в этом. Луис говорит себе: только один человек мог бы вызвать этот лифт. Только один человек по совершенно нелепой, совершенно счастливой случайности мог бы оказаться здесь, снова пересечься с ним прямой линией на точечном графике. Встретиться с местным кошмаром, одолеть его и карабкаться вверх, снова и снова. Если это он — я дождусь. Если нет — было приятно знать вас всех. Когда двери лифта раскрываются, Луис не хочет выглядеть жалким. Не хочет оскорблять слабостью того, кто в очередной раз прошел через мясорубку и выжил несмотря и вопреки. Собирает кости, набрасывает улыбку, добавляет в жесты легкости. Элегантный кабальеро с баночкой лекарства и расслабленной улыбкой на губах. Он вовсе не волнуется, нет, вы не подумайте — и ни капли не удивлен. Все так, как и должно быть. Он, янки и ебаные шахты, как незатейливая метафора преисподней, в которой не осталось и мертвых. «Я достану тебя даже из-под земли» звучит шуточным лейтмотивом. Луис улыбается навстречу, вскидывая банку с уродским желтым скотчем. Говорит: — Много с тебя не возьму. Когда он подмигивает — пропускает момент, тот самый, драгоценный, о котором пожалеет еще не раз. Пропускает, когда удивленное-сумрачное-измученное, обезображенное нехорошей тенью лицо его Леона меняется. Пропускает, когда во вздохе размыкаются губы человека, который отдал на этот вздох свой последний кислород. Пропускает, когда Леон отшатывается, обессиленно приваливается спиной к стене лифта. И закрывает глаза. Непонятно, что это значит. Непонятно, как с этим жить. Внутри вспыхивает только — сейчас чертовы двери закроются. Механизм забарахлит, и этот сраный кусок металла отвезет его Леона обратно, в чудовищное «вниз» или хуже — навеки замурует безупречную душу внутри посредственного уродства, в окружении обшарпанных стен и полусгнившего пола. Луис не успевает дойти до кромки лифтовых дверей — каким-то образом Леон выходит первым. Леон выходит первым, идет прямо на него и прямо перед ним — останавливается. Они не виделись не самое продолжительное время. Янки выглядит как мертвый. Каким образом это возможно даже больше, чем прежде, Луис не представляет. Только беспомощно, не касаясь чернеющих ядом вен, заглядывает в глаза — и ловит рваное неслышное дыхание — и аккуратно дотягивается до чего угодно еще, но так, чтобы не отходить далеко от взгляда. — Да, гребаный Verdugo того стоил, — бормочет Леон, глядя Луису в глаза. …Стоил чего? Леон выправляется, поднимая голос и понижая градус тона: — Я искал Эшли, — говорит отрывисто, как военный на рапорте; или как мясник, сознающийся в массовом суициде в состоянии аффекта. — Ты должен понять. Луис нервно кивает. Да-да, ты искал Эшли, свою подзащитную, в чем проблема? — Я должен был, — давит Леон и смотрит в ответ так, как смотрит в него Луис. — Эшли — основной приоритет. Луис бездумно кивает снова. Кажется, что за последнюю неделю деградировал в умственном развитии до уровня Сэддлера. Иначе почему фразы Леона звучат для него как древнеегипетский. Аккуратно обхватывает сбитые плечи руками. Аккуратно и все еще, как паралитик, улыбается. Рассеянно размышляет, когда это янки перестал его отталкивать? когда впустил на расстояние дыхания и взгляда под сердце? почему он сам, черт побери, пропускает в их отношениях все самое ценное?.. Скажи ему. Скажи, как есть, ну что ты крутишь. — Рад, что ты в порядке, Санчо, — и не справляется. — Я принес тебе лекарство. Леон похож на немого с вырванным языком, пытающегося что-то объяснить безвозвратно слепому с выколотыми глазами. В прозрачных глазах лед и морская соль, и отчаянное «нет, ты не понял ни черта». Стреляет наверняка: — Я думал, мы больше не увидимся. Луис не может не усмехнуться. Понимает вдруг и с разбившимся под ребрами кувшином меда, что янки просто-напросто сделал то же, что и всегда. Осознавая, что его не понимают — идет напролом и до конца. Вместо того, чтобы открыть дверь сбоку от себя — продолжает ломать стену. И у него получается. Черт возьми, у него получается. — Ты сделал все правильно, — Луис убирает улыбку, ощущая себя, как без кожи. — Ты не должен меня спасать. Плечи Леона приподнимаются легонько, на вздохе. Опускаются на выдохе. — Они забрали тебя, — Леон уводит взгляд. — Они забрали тебя. И они забрали Эшли, — у него дрожат ресницы, боже. — Я должен был выбрать. Я выбрал Эшли. Она, Эшли… основной приоритет. Ты должен понять… Луис не может это слушать. Луис прижимается лбом к его, устало опускает веки. Не тот случай, когда сумеет что-либо объяснить звуками, поэтому просто думает: о том, что это нормально; о том, что долг — это часть Леона, и не нужно вырывать из себя то, что работает; и что сам Луис не примет от него ни единой жертвы во свое негромкое имя. У него тоже есть гордость. Подцепляет за подбородок, чуть тянет на себя и вверх. Вспоминает про розовые кончики ушей, которые из такого положения конечно же не видно — но этой мысли достаточно, чтобы хлестнуть по нервам чистым электричеством. Вчера не очень получилось. Сегодня декорации не лучше, но сами актеры ведь важнее, правда?.. Наклоняется медленно, как на шарнирах. Начинает целовать от краешка губ, пытаясь не царапать щетиной. Медленно втягивает с белой кожи запах: давно уже не одеколон, теперь не совсем порох и не лекарства. Теперь: свой собственный и настоящий, исключительный для каждого человека, невозможный к повторению. Как же он соскучился. Леон поддается со смирением грешника. Устало поджимает плечи, вздрагивая от чужого дыхания — или от той околесицы, что Луис сейчас бормочет, не способный удержать язык без костей. Уводит губы неохотным, откровенно дежурным жестом. Вот он я, говорит каждое его незавершенное движение. Я этого не заслуживаю. По-другому — больше не могу, не получается. Твоя взяла, ты доволен?.. Мечется между виной и злостью, становится отрывистым, как колючая проволока на заборе под напряжением. Срывается. Подается вперед весь целиком, как большой пес, толкающийся лбом в ладонь. Луис в ответ чуть вдавливает пальцы в дрогнувшие плечи. Касается мягко: перестань, расслабься, не спеши. Почувствуй. — Не спеши, — повторяет на выдохе в теплые губы. Леон от голоса вздрагивает и съеживается, становится таким, что можно уместить в ладонь. — Вот так, — добавляет Луис тихо. Вот так. Целует глубоко и еще глубже, мягко и еще мягче. Дотягивается до предательского вздоха в чужих легких — до того, что звучит как оборванный всхлип. Рассеянно путает пальцы в запыленных порохом волосах, меняет угол прикосновения и взгляда, чтобы невесомо оторваться — посмотреть — вернуться. Играясь, зацепить зубами нижнюю губу, потянуть на себя, выпить новый раскаленный выдох и заполнить освободившееся пространство чистым ядом — самим собой. Им нужно двигать отсюда. Убивать ущербных, спасать невинных. Но сначала — нужно спасти Леона от нервного срыва. Ничего такого: круговая порука и замкнутый круг взаимопомощи. Леон привыкает к теплу, как подносят ладонь к пламени свечи. Так слишком горячо, так слишком холодно, а вот тут — в самый раз. Начинает повторять осторожно, копируя движения, как новобранец на тренировочной площадке. Его руки под грудью и на боках сжимаются-разжимаются, словно боятся сломать — обходительность нелишняя, ребра у Луиса болят непереносимо. Но это все еще не так больно, как то, что здесь происходит. Как будто тебе распороли грудную клетку и всадили миллиметровую иглу адреналина прямо в сердце. Это то, что игнорировать уже не получится. Круглая черная точка, прорывающая бумагу насквозь. Луис отстраняется, чтобы посмотреть, чтобы убедиться — ему не кажется. Коротко смазывает пальцем ниточку слюны с губ напротив. Сердце проваливается от того, как Леон рефлекторно тянется следом — от того, как смертельно быстро обрывает сам себя. Прежде чем придумает себе очередное «я должен и я не должен» — Луис делает шаг вперед, почти впечатывая себя в него. Поднимает руки, сводит ладони в замок под напряженными лопатками. Лицо Леона, его холодный нос — теперь утыкаются ему куда-то в сгиб шеи вместе с сорванным от усталости дыханием. Я ничего не вижу, гладит обеими руками Леона по спине, путает пальцы в волосах на макушке, прижимая крепче к плечу. И, в общем-то, не слышу. Если ты… если тебе… Я ничего не увижу. И никому не скажу. Леон, конечно, отстраняется первым. Уже выучил, что от Луиса такой щедрости не дождется. Вскидывается тревожно, когда Луис без его опоры пошатывается — с благодарным кивком опирается о подставленную руку и улыбается рассеянно. Господи, как же он устал. Он так мучительно устал, он даже не заметил этого. Даже не знал, что так устать — вообще возможно. — Тело из серого камня, — усмехается, разглядывая светлое лицо с подрагивающими от беспокойства линиями. — Душа из синего стекла. Леон соображает не сразу. Когда соображает, фыркает и дергает уголком губ: смущенно, довольно, недоверчиво. Извечного «кончай это» в новом жесте почти нет — преодолел стадию отрицания и перешел на следующую, чудно. Спустя выдох и неловко нахмуренную складку на лбу вдруг говорит: — Так вскружил тебе голову, — кивает на руку Луиса поверх своей, — что не можешь устоять на ногах?.. На тон ровнее, без потери темпа в середине и без ломкой просадки в конце — можно было бы принять за дружескую подъебку. И отшутиться. — Ты очарователен, — соглашается Луис, — когда учишься у меня плохому… Да. — Да? — Да. Так вскружил мне голову. И это стоит того. Очередная таранная фраза — очередная вспышка румянца, от которой действительно кружится голова. Очередной недоверчивый «ты меня разыгрываешь» взгляд, украдкой брошенный из-под влажной от пота челки. — Ладно, — Леон вздыхает ворчливо. — Что там с твоим лекарством?        Луис наблюдает, как Леон вкалывает себе сыворотку: выбивает из иглы пузырьки, перетягивает руку, без прелюдии попадает в вену, и его лицо ни на йоту не меняется. К старому пятнышку добавляется уродливое новое. Никаких вопросов «а это точно то, что нужно?» или «какие побочные эффекты?», или «ты не ошибся с рецептурой?» — Мог бы попросить меня, — напоминает риторически, в случае с янки лишним не будет даже после тысячи повторений. Леон скорее откликается на голос, чем действительно слышит. Кивает неловко, глаза рассеянные и прозрачные от токсинов. Объяснять, что мог бы, но просто-напросто не подумал — излишне. Луис рассматривает снова светлую, натянутую на мышцах гладкую кожу; вспоминает паразитические узоры, хаотично движущиеся лиловыми линиями. Не может определиться, как нравилось больше, и да — это очень больная мысль. Взгляд Леона после укола плавает, тянется к лампадке, как пьяный светляк; устало мажет по угольным стенам и костлявым перекрытиям. Останавливается на расслабленном движении ладони Луиса: по-кошачьи циклится на пальцах и перстнях, на вспыхивающем на свету металлическом боку зажигалки. Луис чувствует себя прикованным к движению и месту, как проснувшийся по утру хозяин, обнаруживший на коленях дремлющего кота. Кот с коленей спрыгивает первым. Как и полагается коту, безо всякого предупреждения и с самым презрительным «не знаю, о чем ты вообще» видом. Оттенки ворчливого раздражения у Леона теперь приглушенные, совсем не настоящие. Луис все еще видит подкожные иглы и острые шипы, но кончики у них, он может поклясться, мягкие, как плюш. В бархатной тишине шахт они идут молча. Леон просто рядом, просто щурится на разруху и провалы старых лазов. Просто оглядывается, проверяя, здесь ли Луис. Просто кивает на немой, в какой-то раз незаданный вопрос: «в порядке?» Предельно сосредоточенный, цельный, как нерастраченная обойма к новенькому пистолету. «Вижу цель, не вижу препятствий». «Сделай или умри». Луису моментом кажется, что это не его янки — какой-то другой, типа брата-близнеца, о котором узнаешь совершенно случайно, потому что тот, который твой — с ним годами не разговаривает. Но нет. Они делают передышку — много передышек — когда Луису требуется привал. И Леон ждет покорно, смотря в совершенно другую сторону; от ответного взгляда прячется, как цветок от прямого луча. Правда, когда сам Луис отворачивается или закрывает от усталости глаза, кожу под челюстью жжет невидимым. Они перебираются через завалы и запутываются ногами в старых рельсах. И Леон подает руку, и тянет на себя, и вздрагивает так по-детски откровенно, когда пальцы Луиса сжимают ему кожу дольше нужного. Размыкает прикосновение с неторопливой аккуратностью, но Луис использовал бы другое слово — неохотно. Они приглядывают друг за другом, и Леон — почему-то — не может ограничиться только лицом. Леон — почему-то — постоянно срывается ниже. Его нахмуренный взгляд закатывается Луису под воротник рубашки, как мятный шарик. Холодит кожу до колких мурашек, до поднимающихся волосков. Цепляется за Луиса, за его черты, как за заусеницы на необработанной деревяшке. За перстни. За пальцы. За темный волос на тыльной стороне ладоней. За зажигалку, беспрестанно вынимаемую и складываемую в карман брюк. У Луиса от этого формируется очередной безусловный рефлекс. — Знаешь, как отсюда выбраться? — спрашивает Леон, когда находит связку динамита. Вопрос, очевидно, риторический, и оттого дважды интереснее — зачем вообще озвучил. — Тут есть вагонетки, — улыбается Луис загадочно. — Увидишь. И почему получается, как обещание свидания-сюрприза?.. Луис думает, что за все время здесь — это их первый раз, когда партнеры. Когда притерлись хотя бы до того, чтобы не вспарывать друг другу кожу неосторожным движением. Когда след в след, плечом к плечу; когда общая цель, равные возможности и никто никому не рычит в ухо и не угрожает вырвать почку. Мысль опасная, но — если бы не эта деревня, полчища монстров, обоюдная слабость и боль — взглянули бы вообще друг на друга? Можно расслабиться. Наступить на мину и знать, что сегодня — она не взорвется. Янки взрывает местный завал. Это похоже на их первую встречу. Янки взрывает местный завал, отступает в укрытие, пока мимо катятся камни, способные раздробить им кости. Отгораживает, не касаясь, Луиса. Оглядывается — и это не про «в порядке», не проверка, здесь ли его недобровольно выбранный напарник. Этот взгляд иной, но Луис пока не понимает, на какой ноте он звучит. — Погнали? — подмигивает. И взгляд исчезает. Им ниже и еще ниже, и еще — все что угодно, чтобы пробраться наверх. Янки пытается сдвинуть решетку вентиляции целых полсекунды. Ужасно долго тянет, конечно, прежде чем безупречным махом выбить ее с ноги — еще и с левой, очевидно, не преобладающей. И обернуться, и посмотреть на Луиса. Очень кратко, но все же — посмотреть. Луис все еще не понимает. Да и некогда, честно говоря. Плечом к плечу — теперь еще и спина к спине. Здешние малыши Los Gigantes разжирели до безобразия. Утробно ворчат и невоспитанно бесоебят. Луису не страшно и смешно — оттого, что впервые не бежит и не прячется. Выпрастывает из кобуры пистолет и пытается подражать Леону, как будто у него может получиться вот так. Пока учит янки целоваться, тот взамен учит его — убивать. Ирония, мать ее. Внутри от боли переворачивает, но, черт побери, это экстремально весело. Все равно, что наблюдать в ярмарочном тире за старшим братом — за тем, как он играючи выбивает мишени, чтобы под конец вручить тебе самого огромного медведя. Поверить, что после сотен местных ублюдков, после скальных увальней, бронированных рыб, фанатиков с арбалетами, егерей с заштопанными глазами — два (три, четыре, десять) комков грязи смогут справиться с Леоном — невозможно, как невозможно на него не смотреть. И нынче Луис снова в первых рядах. Воодушевляюще свистит, жарко комментирует и аплодирует стоя. Мысль внутри простая и ясная: малышу нравится. Может ворчать сколько угодно, и вздыхать старчески, и раздраженно поджимать нижнюю губу, перезаряжая оружие — нравится. Когда ты в чем-то хорош настолько — не можешь этим не наслаждаться. Леон его мысли как будто слышит (и не в первый раз). Бегом взбирается на младшего близнеца, как десятилетний пацан на кряжистое дерево. Перехватывает нож жестом, от которого благовоспитанные леди сводят коленки и неуютно закусывают губу. Вытряхивает из извивающегося паразитического отростка гнилое мясо, ядовитую кровь и прокисшую душу. Опасно долго, без очевидной причины, балансирует на горбу умирающего, пока тот неуклюже покачивается, цепляясь за воздух. За секунду до низвержения — Луис дорисовывает в воображении крохотную усмешку победителя, которую на деле не видел ни разу. А потом — — Леон вдруг находит его взглядом. Так быстро, будто знал, куда смотреть. Так быстро, что Луис захлебывается. В распахнутых прозрачных глазах — живые искры и мальчишеская гордость. Последняя нота. Завершенный аккорд. Луис тянет уголок губы. Наклоняет голову, позволяя волосам качнуться, стечь вниз, открывая шею. Позволяет себе сделать вид, что справа от него не ворочается вторая гора-убийца, которой до лампочки всех их нездоровые сейчас переглядки. Смотрит, как смотрел тогда — на привале, во время перевязки и сквозь дым. Восхищение и невидимый жест, смазывающий со светлого лба пот. Ласковое касание, заправляющее прядь за ухо. Поцелуй в висок: «ты самый лучший». И, если уж совсем честно, доказывать это — вовсе необязательно.        — Вагонетки, — говорит Леон тем самым тоном необъяснимо скучного человека с кухонным ножом. — Ты не шутил. Луис устало приваливается к стене, кивает рассеянно. Нет, не шутил. Да, сейчас сдохнет. Может, он и живучий сукин сын, но запас прочности и болевой порог у него примерно на одинаковом уровне: где-то над нулем. Как собирается пережить поездку на местных трамвайчиках — не представляет. Оборачивающийся взгляд янки меняется от украдкого до пристального. Прижимает к стене еще прежде, чем Леон оказывается рядом, подставляет и руку, и плечо. Помогает сесть на какую-то деревянную дрянь, поскрипывающую под весом на издыхании. Предельно сосредоточен и зубодробительно услужлив. Ну да, это уже всецело его территория. Защищать убогих и помогать юродивым. — У меня осталась одна ампула, — говорит Леон серьезно. Одна?.. — Здорово, — Луис ухмыляется на пределе. — Тебе пригодится. Янки хмурится. Вроде бы так же, как тогда, в прошлой жизни, когда «ты хуже паразита» или «да пошел ты». Вроде бы так же — и совсем иначе. Даже на Эшли так не смотрит. — Слушай… — Нет. — режет Луис, предупредительно сжимает чужое предплечье — там лава и камень. — Мне нельзя. — Решил поиграть в героя? Луис смотрит снизу вверх на это сокровище. Лунное серебро и дымчато-голубой турмалин. Откуда, чем заслужил, как вообще и насколько долгая — эта божья акция?.. Выбрасывает наугад кости, надеется на две шестерки, но будут, как и всегда, единицы. — У меня зависимость, — признается; уже нестыдно, но все еще противно. — Даже значок есть… Только не с собой, так что извини, не покажу, — усмехается идиотски. — Достаточно того, что влюбился в тебя. Ой-ой-ой. Не тот язык. Это даже не две единицы. Это ебучий ноль на соскобленных до белого гранях. Именно из-за такого вот — оказался в этой заднице, несмотря на все интеллектуальные таланты и университетские надежды. Но Леон все еще здесь — как будто бы такой же, как и за секунду до. Возвышается рельефной скалой, загораживая тьму и воздух, позволяет удерживать себя за локоть. Гвоздит копьем-взглядом. Ну что ты так смотришь, будто не знал. Улыбка у Луиса в ответ выходит слабой и безоружной. Думаешь, это просто? Думаешь, просто так, из чистого мазохистического любопытства — стал бы пробиваться внутрь тебя, в кровь и в мясо, как заговоренный? Леон перестает смотреть. Помогает Луису устроиться удобнее, садится рядом и сбоку, сливается с бугристыми стенами, как безликая и неотъемлемая их часть. Опускает локти на колени. Луис слышит, как в пропасти шахт капает вода и черное масло. И все же — продолжить должен именно янки. Есть вещи, ответственность за которые забирать запрещено. — Зависимость? — Леон выбирает нейтральное, и так сразу не скажешь — облегчение от этого вопроса или зудящая боль. Вот как. Ладно. — Очень хотелось быть лучшим, — Луис пожимает плечом, переболел уже давно. — В университете, потом в лаборатории. Для этого желательно не спать двадцать четыре часа в сутках. А для этого — нужны… — качает ребром ладони. — Лекарства. Обоюдная усмешка. — Ага. Лекарства. Леон равнодушно смотрит на вагонетку, которая вскоре повезет их на следующий адский круг. Или — прямо в небо. Тут уж как повезет. — Но ты справился, — сообщает нижнему ржавому колесу. — Раз можешь отказаться. Даже в таких условиях. — Вопрос точки зрения. Каждую старую зависимость — выбиваю новой. Я… Я сейчас не про тебя. Не обижайся. Как будто на это можно обидеться. Лицо Леона насмешливое и серое, после вколотого ингибитора — обманчиво здоровое. Мимические морщинки у губ и глаз собираются невидимой сеточкой. Луис знает, что это такое: мумифицированный остов того, в чем — если захотеть в это вглядываться — все еще можно увидеть былое. Человеческую улыбку. — Азарт исследований, — голос хрипит и ломается; на языке от происходящего вспыхивает безусловный рефлекс — потребность в никотине, алкоголе, да хоть в чем-то, чтобы заглушить. Но такие вещи требуют стеклянной трезвости. — Научные головоломки. Возможность подыскивать ключ, подбирать комбинацию… Словом, я работал на Los Iluminados. — Поясняет на всякий: — На Сэддлера. По шкале от одного до десяти — насколько херово он выбрал момент для признания? А по шкале от десяти до минус бесконечности? — Ясно. Луис соображает не сразу, поэтому просто моргает. Пытается отыскать другие звуки, но их нет. Серьезно? И это все? Леон вздыхает раздраженно, прикрывает глаза. — Научный сотрудник с опытом разработки биооружия в одной из ведущих лабораторий. В центре деревни, где людей мутируют в паразитов с помощью вируса. Знающий о нем достаточно, чтобы приготовить лекарство. Знающий потайные ходы, где достать еду и как выглядит хозяйская спальня. Да, я догадался. Я не настолько тупой. Надо запомнить. — Тогда — почему не сказал ничего? — А ты бы хотел, чтобы я сказал? Есть разница между честным чистосердечным и вытащенным насильно, вырванным, как пружинка из часового механизма. Другое дело, что… Луис усмехается. Выходит горько. …кажется, что парень замечает гораздо больше, чем озвучивает. Да. Кажется. Еще кажется, Леон становится удручающе самоуверенным и сухим, как наждачка, когда чует чужую слабость; когда чует, что может кого-то спасти. Это тоже — давно пора запомнить. С такого вот взгляда они начинали. Одна-единственная фраза, блять, и его откинуло на добрую сотню ярдов, как слабую руку от отдачи дробовика. Одна-единственная фраза — и вовсе не та, которая про неудачный карьерный выбор. — Можешь идти? — спрашивает Леон, поднимаясь. Продолжения всего остального, видимо, не будет. Что ж. — А иначе что, понесёшь меня на руках? — Не проблема, — и он не шутит. — Давай без этого, сказочный принц. Не рань моё мужское самолюбие. Леон в ответ не улыбается.        Вагонетки. Ебучие вагонетки. Луис помнит вспышки — арбалетные болты с зажженным маслом, рикошеты пуль от досок и стрелочные переводы на путях; какая-то хтонь с бензопилой, другая хтонь — это ж надо додуматься — с бочками горючего прямо в несущейся в пропасть тележке. Экстремально весело, экстремально тупо. Охрип от собственных криков, оглох от чужих выстрелов. До сих пор не верится — что Леон не оставил его болтаться на уступе после прыжка, или после того, как он сломал у вагонетки тормоз. — В порядке? Луис поднимает голову, тут же жалеет. Молчание в лифте вязкое, как разведенный в солярке керосин и деготь, в которых давят жуков. Леону в нем привычно — он смотрит спокойно, теперь только в глаза и никуда больше. Серый, равнодушный, сухой. Его вопрос искренний, но все же — таким тоном медсестра предлагает чай перед тем, как сказать, что твой единственный родственник умер на реанимационном столе. В ответ не хочется даже кивнуть, но Луис все-таки выдавливает дежурную улыбку. Лифт останавливается как раз после. Спасительно лязгает дверьми, и кажется, что даже сквозняк подталкивает Луиса в спину. Если идти (бежать) вперед достаточно быстро, не оглядываться и не видеть выражения на лице — можно потерять проблему по дороге. Почти выбрались, почти поднялись к небесам. Луис Серра Наварро выведет кого угодно, он в этом мастак. Его дергает назад так, будто подцепило на гарпун. Разворачивает за плечо. Глаза напротив — колючий серый наст. — Ну куда ты лезешь, — Леон раздражается неожиданно, переключается сразу на третью. И тянет, и тянет назад. — Да брось, — этот наст хрупкий, и дыхание от злости такое горячее, и Луис проваливается разом. — Тут же никого. Что со мной может случиться?.. Ровно ничего, ровно ничего. Леон идет первым — недалеко и недолго. Пока его не выдергивает из реальности целиком — как будто забрасывает внутрь волшебного торнадо, который отнесет его в страну Оз. Луис даже ухватиться за рукав не успевает — просто смотрит беспомощно, словно внутрь ярко освещенного аквариума, сам запертый в тени. Они оба светлые, огромные, в одинаковом снаряжении, с зеркально равными движениями мускулов в руках, несущих неминуемую погибель. Одинаково друг на друга дышат, одинаково выхватывают и перехватывают ножи, вспарывая воздух. Сумрак от их движений вспухает кипенно-белым. Единственное отличие между — дурацкая красная шапка. Солдатский берет набекрень. Еще они трепятся, просто бесконечное, по меркам боя на ножах, время. Вспоминают былое, уточняют настоящее, обмениваясь отрывистыми жестами, кожа к коже. Выясняют отношения. Теперь ты знаешь, кто научил его быть тем, кем он стал, Луис. Тебе стало легче? Луис пытается целиться в этого огромного свирепого чертилу, но они с Леоном меняются местами по три раза за вздох, сливаются в одноцветный поток, будто не в первый раз — будто это спарринг или танец, которому целая тысяча лет и движения заучены насмерть, обоюдно вписаны в генетический код. Кажется, если выстрелить и даже попасть в нужного — второй словит рану, как кукла вуду наоборот. И они кружат, и кружат, и скалят волчьи клыки. Леон бьется честно, но не в полную силу. Словно «ты точно уверен? это не розыгрыш?» Оставляет за собой эту блядскую паузу на отступление — чтобы отдернуть самого себя за ошейник, успеть отвести нож от сонной в последний момент. Не хочет убивать. И жив — только потому что в ответ то же самое. Или почти то же. Краузер может гораздо быстрее, но вместо этого — играется лениво. Не доводит удар до конца, сбрасывает скорость до столкновения. Усмешка, запертая в его губах, в фигурной, переломанной когда-то челюсти — ядовитая и явная, присваивающая. Луис больше не может на это смотреть. Это мерзко. Забивает внутрь предательское «я так никогда не смогу» и стреляет. В любой бы другой раз, попав пулей ровно в подставленное лезвие — похлопал себе в ладоши; выкрутил историю до нелепости и пересказывал потом, приукрашивая и черное, и белое, и бесцветное. Но он просто хочет этого не видеть. Какого хера, cabrón. Отъебись. И забери свою страхолюдную шапку. Краузер поднимает голову. Выражение, как у новоиспеченного супруга, в чью квартиру вломились во время первой брачной ночи. И у этого супруга есть охотничье ружье. — А, это ты… — нехорошо улыбается, и его шрам стягивает кожу гримасой. — Меня просили отстрелять пару крыс. Последнюю как раз не отыщу. Сука. Луис удерживает Краузера в прицеле, удерживает взгляд взглядом — ну же, смотри на меня, только на меня, не отворачивайся. И не может выстрелить снова, просто не может. Долбаная кукла вуду. И прорва времени, чтобы что-нибудь сделать, правда, Леон?.. Краузер ухмыляется — раз-два-три — но ничего не происходит. Отпрыгивает, как кузнечик, на крышу контейнера. Вовсе не выглядит отступившим, когда пробирается спиной в темноту, когда коротко убирает нож, вбивая в ножны до рукояти — знакомым до оторопи движением. Отпускает напоследок побасенку и взгляд. Этот взгляд предназначается исключительно ему, Луису, и не сулит ровно ничего хорошего. Я знаю, говорит взгляд, я все понял. Ты мертвец. Да и наплевать. — Почему всем так важно сказать мне, что я не изменился?.. — слышится сбоку. — Заебали. Луис согласно роняет себя на пол, за собой — руку, за ней — пистолет. Он целый, абсолютно. И абсолютно же разбит. Если сейчас не… По обе стороны лица появляются шершавые ладони. Из ниоткуда, из воображения. Сбитые и стертые, пахнущие соленым металлом и сладким анисом. Первый раз янки к нему так прикасается — и Луис узнает все равно, потому что ждал; знал, что дождется. — Где?.. Луис хлопает себя рукой по груди. Кажется. — Покажи, — говорит Леон и сразу, сам, принимается за пуговицы куртки, больше отрывая, чем расстегивая. Выдыхает коротко, сквозь стиснутые зубы, когда распахивает и ее, и рубашку. На коже под ключицами от взгляда вскипает невидимая полоса — в тон имеющимся. Ну да, узоры вышли не самые эстетичные, зато цветовая палитра — закачаешься. — Не хуже, чем у тебя, а? — смеется Луис беззвучно, и это обходится ему в какой-то по счету приступ. Леон уже тянется к аптечке, стучит склянками и шуршит бинтами. Суетливый и беспокойный, и это совсем ему не идет. Хочется положить ладонь поверх его, сказать: не спеши. Я живучий. И не хочу быть причиной того, что сейчас в твоих глазах. — Только не… — Луис закашливается, пытаясь перехватить чужую руку, но попадает, кажется, на бедро. — Я помню. Даже если будешь от боли кричать. Луиса от собственной беспомощности, от слабости в пальцах, от ноющего в костях — тошнит. Он и так слишком вспомогательное звено, чтобы разваливаться посреди затхлого закутка и тратить на себя чужое время. Еще и мысль. Момент откровенно дрянной, но незнание ответа как будто вычитает из отведенных ему дней сразу половину, безвозвратно. — Рас…скажешь? Леон замешивает что-то в перламутровой баночке. Машинально хмурится на голос, мимолетно взглядывает. Со лба стекает тусклая капля пота, на руках откуда-то кровь, но темная и уже сворачивается. — Что? — реально не понимает. — Что… это был за обмудок? Леон останавливается окончательно. Теперь удивлен по-настоящему. Почему-то улыбается. — Мы же не в средней школе, чтобы так обзываться. — Но ты не выстрелил, — режет Луис. — Что? Что. Что. Что. Сам не знает. Просто чувствует паршивое и чужое личное, в которое не сунулся бы ни за что, если бы уже не свалился под самое горло. Теперь вот — пытается выплыть, да только легкие порвались. Возможно, что и буквально. — Ты мог изрикошетить его пулями, пока он на меня глазел. Но не сделал этого. — Ты тоже. Ты же держал его на прицеле. Допустим, стоило бы. Допустим, претензия странновата, но… На вопрос-то ответь. Хотя бы и на этот. Леон всматривается в Луиса, как в скрижаль с седьмой заповедью Моисея. Прикрывает глаза, поджимая уголок губы. — Это Джек. Просто Джек. Ах, он еще и Джек. Над ухом сварливо трещат бинты и едко пахнет мазями. Суетливые движения пальцев возобновляются, становятся слишком быстрыми, чтобы пытаться отследить намерение. Луис думает, что ему не так уж и больно; что основная беда — в гребаной злости, отраженной в кривом зеркале отравляющей ревности. Его тело провело в вагонетках, на извивающихся рельсах — едва ли пятнадцать минут, зато сердце последние несколько часов — скачет по ним, не переставая. — Нужен лед, — бормочет Леон в пустоту. Приложи себя — хочет сказать Луис. Пальцы Леона зачерпывают мазь, замирают над пряжкой ремня — там, где полоска черных волос и поджавшиеся от холода мышцы, и совершенно точно нет никаких ребер. Недоприкосновение-вопрос: можно? ты не против? я не слишком… Луис откидывает голову, смотрит разрешающе из-под прикрытых век. Распахнутая на груди одежда, как вскрытая по шву кожа — обнажает до кости, но неуютно почему-то Леону. Это у него вздрагивают серые ресницы, это у него поднимается и опускается кадык — боже, что это, родинка?.. — это у него дыхание перебитое, будто он все еще там — на арене с Просто Джеком. Леон тянется вперед — хорошо. Передумывает — больно. Зачем-то приподнимается на коленях, зачем-то сдвигается ближе, зачем-то… Луис видит сквозь седую пелену в глазах: изломы футболки с неотстиранной кровью, плотный шов воротника и маленькую синюю ниточку, из него выбившуюся. Он сам сейчас — эта ниточка. Янки придвигается, нависает сверху, упирается коленями по обе стороны от бедер Луиса, каким-то непостижимым образом умудряясь удерживать целомудренное расстояние «между». И взять его за бока, потянуть вниз, чтобы до основания — нет никаких сил. — Так удобнее, — оправдывается, и у него снова — тот самый, очень-мать-его-хриплый голос. Это неправда. Все рассыпается. Под ребрами печет — даже сквозь мазь и стылые сквозняки, и мятный страх. Под ребрами — не пальцы, а цельные ладони. Торопливые, плотные, огромные, бережно сдерживающие усилия в мышцах, чтобы Луис не умер хотя бы от мысли о том, что здесь происходит — или произойдет. Сверху — если запрокинуть голову еще чуть больше — яремная венка. Столько раз на нее смотрел, как на самое сокровенное мерило этой беспокойной души. Только она и крупные линии вен на тугой шее, и росчерки-крылья ключиц, которых уже касался пальцами, которые уже почти целовал — и посеребренные пряди, влажные на кончиках. Луис видит над собой упрямый, приподнимающийся в такт дыханию подбородок — и больше ничего. Что ты делаешь. Что ты делаешь. Что ты делаешь. У него руки повсюду. Как накатывающая волна, которая заберет тебя с собой вместе с отливом. И похоронит. У него руки повсюду — и там, где больно, и там, где необходимо жизненно. Путаются в волосах на груди, вычерчивают ключицы пальцами — ни с чем не перепутаешь — обжигающим лезвием заходят под шею, под край челюсти, откатываются обратно, так и не полоснув по живому. Обнимают под сердцем. Или — вонзаются в него насквозь. Луис сопоставляет: все, что натворил; как рассматривал; о чем раздумывал. Луис сопоставляет, и так выходит, что он — все это уже делал. Он делал с Леоном все то, что тот — сейчас делает с ним. Что посеешь, то и пожнешь. И эта дикая азалия — кажется, только что дала свой первый бутон. Леон отводит руки, когда мази на них почти нет — когда он сам и Луис в ней целиком, и жирные пятна стынут и на коже, и на хлопке, и холодят кончик носа. Просто роняет их по обе стороны от тела и дышит, как наново воскресший. Широкая грудь вздымается, и на каждом вдохе — Луис становится к ней чуточку ближе. Когда решается: оставляет невидимый поцелуй сквозь нагретый, пропитанный влажным хлопок, утыкается в него же лбом и тянет запах глубже. — Я п-перевяжу, — говорит Леон, неуклюже вытирая ладони о бедра. Его голос где-то сверху, опускается с небес сияющей дымкой. — Сейч-час, — поднимает руки, скользит ладонями вдоль излома лопаток и изгиба плеч, укладывает их Луису на затылок. Придерживает аккуратно, пуская ток на задней стороне шеи. Сейчас, да. Еще сколько-то «сейчас». Луис малодушно закрывает глаза, когда Леон отстраняется, забирает себя — ощущение такое, будто из раны вынимают кривой осколок, который ты — отчаянно хочешь вернуть обратно. Вслушивается в выравнивающееся дыхание, вяло приподнимает руки, позволяет обнять себя теперь уже через бинты. — Ты, главное, держись, — тихо говорит Леон, затягивая последний хвостик у него над солнечным. — Немного осталось. Луис в ответ утомленно улыбается. Конечно, Санчо, какие проблемы. Все хорошо. Все в порядке. Просто Луис не знает, что девятнадцать минут и девять секунд назад — ангел-хранитель взял его своей рукой за плечо, и рука эта пахла анисом. Просто Луис не знает, что сегодня — он должен был умереть. И не узнает об этом никогда.