Guárdate del agua mansa

Первая часть: Zack Hemsey — The Way (Instrumental) Вторая-третья: Kina Grannis — Chandelier Moby — Extreme Ways (Reprise Version) James Vincent McMorrow — Wicked Game

— Это тот вертолет? Который нас спасет. — Это не тот вертолет. Еще чего себе придумал. Луис смотрит вверх: у парня в летающей хреновине с лопастями порядочно оптимизма. Он много разговаривает и постоянно смеется, поджигая местных напалмом за неимением других источников освещения. Подсечно-огневое земледелие. Нужно спалить старый лес дотла, чтобы на его месте взошли действительно благородные культуры. — Ну хоть веселый, — бормочет Луис. По себе знает: так смеются люди либо в клинической депрессии, либо пробывшие на этом острове исчезающе мало времени. — Скажи-ка, — присаживается перед Леоном на корточки, чуть кривясь от боли в колене. — Как парень, который отдает тебе приказы, аргументирует свой беспробудный идиотизм? Леон приваливается к стене, тяжело дышит и морщится от движений. Скрыть это — даже не пытается. Вернулся из боя победителем и с трофейным клинком, да только душа у него обуглилась до сердцевины. Пара мелких стычек после и вот, разломало на части. — К-какой идиотизм?.. — Ну, послать тебя сюда. Одного. Леон усмехается от боли и от очевидных попыток Луиса удерживать его в сознании. — Люблю б-быть… в центре внимания. Луис усмехается тоже, карикатурно и чересчур — будто Леон чертовски умелый комик, помимо всех прочих своих талантов. Признаться, иногда он и правда неплохо шутит, только взгляд поверх — неуместно вопросительный, ждущий одобрения. — Сколько… Эшли еще продержится? — спрашивает Леон, пытаясь сжать пальцы на рукояти пистолета. Луис честно прикидывает. Вряд ли янки задал вопрос из праздного любопытства и вряд ли стерпит недостаточный ответ. — Она заражена дольше тебя, — приваливается к противоположной стене, подтягивает колено к подбородку, безотчетно зеркаля чужую позу. — И организм слабее. Но ваше обоюдное сопротивление заражению — поражает. Я не думаю, что… — не хочется этого говорить, но случаи бывали, и этот конкретный — очень на них похож. — Я не думаю, что она действительно заразится. Скорее, погибнет, борясь за свой разум. И паразит просто проглотит ее мозг после. Леон, вопреки всему, улыбается легонько. И гордо. Веки у него начинают медленно опускаться. — Кем ты хотел стать, когда вырастешь? — спрашивает Луис негромко. Выуживает из кармана зажигалку, и та с характерным звоном и жестом вспыхивает в пальцах. Леон на это вскидывается по-кошачьи, фокусируется на прыгающих в сумраке искрах. Отвечает рассеянно: — Ветеринаром. — Ого, — улыбается Луис, больше удивлен тому, что без прелюдий, чем честности ответа. — Правда? — Да, — смаргивает. — …Ты? — Патологоанатомом. Секунда на осмысление. — Ну, — янки обводит взглядом пейзаж за пределами их маленького лагеря — там целое море трупов. — В каком-то смысле… В каком-то смысле, да. — Л-ладно, — вздыхает раз-второй-третий, пытается оттолкнуться от стены, цветом с которой сливается. — Нужно идти. — Помочь Майклу, — понятливо усмехается Луис, первым поднимается на ноги, протягивает руку. — Да, только… — дыхание у янки каким-то чудом начинает выравниваться. — Он тоже… погибнет. — Ты этого не знаешь. Леон усмехается горько и скупо, хватается за протянутую руку, поднимаясь, и даже почти не качается из стороны в сторону. — В этой деревне погибают все, кто не нужен Сэддлеру. Луис смотрит, как он отряхивается и проверяет ритуальными движениями все те славные вещи, которые отнимают у людей жизнь, сохраняя ее же — им обоим. Эту его фразу можно трактовать по-разному, но Луис понимает сразу. — Думаешь, я все еще нужен ему? — приглушенно улыбается. Ему бы не хотелось, чтобы Леон понял. Ему бы не хотелось, чтобы он думал — о чем сам думает. Как будто янки недостаточно той боли, что он упрямо продолжает тащить в одиночку и не желает делиться. — Ты основной его исследователь, — пожимает плечом Леон. — Захотел бы убить — не бросал в том мешке связанным. Звучит логично. Почему, правда, кажется, что сказал вовсе не то, о чем подумал?.. И у кого только мог научиться. — Нужно подорвать зенитку, — Леон щурится, прикладывая ладонь козырьком: Майкл в небе продолжает нарезать вокруг острова малопонятные круги по форме восьмерки бесконечности. — Для такого нужна пушка помощнее. — Хоть в этот раз — дашь мне пострелять? — Нет, — Леон начинает идти, и это, как обычно, похоже на сорвавшуюся с тетивы стрелу. — Я же не лезу на твою территорию. — И какая же у меня территория? — улыбается Луис загадочно, зачем-то начинает беспокойно прокручивать на пальцах кольца. Леон оглядывается, не сбавляя шага. Хмурится. Цепляется за серебряно-золотой блеск. — Вот именно эта. И ведь так и не скажешь, неприятно ему или нет. И ведь так и не скажешь, как на самом деле его пробивают все удачные и неудачные попытки Луиса во флирт всех мастей, пород и окрасов. Только пожалуйста, говорит сумрачный взгляд Леона с привычно посеревшей радужкой — давай не будем сейчас целоваться, ладно?.. Там человек в небе не умереть пытается. Луис стоически затыкается.        Это странно. Потому что Леон все равно кричит вслед пикирующему вниз в своем последнем полете вертолету. Луису не нужны подтверждения, он знает и так: этот мучительный крик, и выражение лица, и кратко сжавшийся кулак — не имеют ничего общего с тем фактом, что Майк мог бы вытащить их с острова. Луис знает, что Леон знает, что в девяти (десяти, просто Луис — исключение) случаях из десяти, парень, пришедший ему на подмогу — кончит плачевно. Просто, потому что не потянет. Или потому — что люди вокруг Леона дохнут пачками. И он кричит им вслед все равно. И его рука ненавязчивым жестом касается рукояти ножа и тут же отходит в сторону. — Сколько патронов у тебя осталось? — спрашивает Леон перед входом в святилище. Передвигается по частям, переставляя себя на каждую новую ступеньку половина за половиной. Выглядит сейчас на тон светлее Iron Maiden, и выпускает такие же шипы-иглы, яд на которых уже свернулся. Луис думает о том, что его заражение перешло всяческие пределы; и о том, что исцеление — это тоже операция, которую тоже нужно пережить. Как и все остальное. Отвечает без улыбки: — Застрелиться хватит. Этот простой план почему-то никак не выходит из головы. Леон в ответ не меняется в лице. Говорит отрывисто, неприятно царапая равнодушным тоном: — Если станет слишком поздно — застрелишь меня, — это приказ. — Потом… поможешь Эшли, — это просьба. Как бы тебе сказать, mi cielo, что слишком поздно — стало еще несколько дней назад, когда я впервые тебя поцеловал. Как бы тебе сказать, что по всем стандартам — ты негодный образец. Потому что слишком долго борешься и — потому что слишком долго не умираешь. — Нет уж, — отрезает Луис. — На меня не рассчитывай. Если сгинешь — Эшли никто не спасет. И она погибнет — как и остальные. Так что придется тебе дожить до конца. И вытащить ее лично. Мать твою, смотрит янки отчаянно. Как же ты меня достал. Просто согласись один раз нормально, хотя бы сейчас, когда мы буквально на пороге, зачем это все — — Я не шучу, — пресекает Луис. — Я сволочь. Эгоистичная. Самовлюбленная. Либо с тобой — либо никак. Ты меня услышал. И он правда не шутит. Леон смотрит так долго, что, кажется, у Луиса все-таки разорвалось сердце, и он видит последний свой кадр, и его больше некому перемотать. А может, Леон и вовсе, наконец, его застрелил, как самую бесполезную запчасть с костлявым языком. Но Леон медленно отворачивает голову. Сжимает челюсть. И поднимается на последнюю ступень.        Оказывается, последнюю обойму можно использовать несколько иначе. Когда Луис отстреливается от Сэддлера, как единственный, у кого есть на это одновременно патроны и силы — ему кажется, что реальность преломляется. Ты кое-что задолжал мне, объясняет выгибающаяся дугой явь. Я не могу сказать точнее, но оно так велико, что вытесняет тебя из пространства. Тебе придется что-нибудь с этим сделать, если не хочешь оказаться за пределом времени, в котором тебе места нет. Хорошо, что Ада положила безлицых близняшек с простыней на голове, размышляет Луис в окружении галлюцинаций, от которых немеют нервные окончания. Так бы не справился. Хорошо, что у Леона есть силы стянуть Эшли с постамента и поднять ее на руки, и понести на сгибающихся ногах в сторону черной дыры, которая вовсе не кажется светом в конце тоннеля. Хорошо, что подвешенные на поясе у Сэддлера кресты и иконки блестят в темноте, как путеводный символ, и в них так удобно целиться. Сначала — та, что по центру. Портрет в вычурной золоченой рамочке. Женщина с каштановыми завитками волос, нежными морщинками у глаз и белой пудрой на скулах. На щеках у нее ямочки — но Сэддлер их не унаследовал. Забавное дело, прикидывает Луис сквозь прицел пистолета, у Эшли, когда она улыбается — такие ямочки есть тоже. Разбивает иконку пулей так же, как разбил ту самую статуэтку ангела, и замены которой — на самом деле — нет. Слушает беззвучный вопль, так страшно похожий на крик Леона, разбившийся о землю еще прежде рухнувшего вертолета. Больно тебе?.. И Сэддлеру больно. Ему так больно, он даже не может кричать. Больше не придется летним вечером, в сумрачном свете одинокой лампадки, становиться на колени, молиться святости своей матери и прикладывать ее лицо к губам в целомудренном поцелуе. У Сэддлера прогрессирует гипомнезия, без подсказки он вскоре не вспомнит и собственное имя. Потом посох. Но это не просто посох. У него есть имя. Осмунд рассказывал об этом Луису не от глупости — всего лишь хотел поделиться, как делятся совершившимся путешествием в магазин за сладостями; или замеченной на проводах забавной вороной; или дождем, необыкновенно сильным для этой ранней весны. Не так-то это просто — единолично носить в душе божественное величие, оборачивающееся бесконечной смертью для всех живых тварей. Еще сложнее — быть одиноким абсолютно на своей, искрящейся от белизны, вершине. Луис целится так, как не целился никогда. Последний патрон — и это действительно придает такой меткости, что даже дышать от собственной удачи выходит лишь с третьей попытки. Посох кричит испуганно и бьет о воздух израненными щупальцами. Плачет и просит у отца помощи. И Сэддлер закрывает его собой. Сэддлер падает на колени и оглаживает грубыми пальцами глаза, безумно вращающиеся от боли; уговаривает и утешает. Я знаю, соглашается Луис безмолвно, вылечить малыша сложнее, чем самого себя — и это ранит сердце, которое есть даже у такого, как ты, Осмунд. Ада что-то кричит Луису и указывает рукой в сторону, как недобрый предвестник. Ада, прежде чем исчезнуть в спасительном коридоре — стреляет в цепь на плечах седовласой статуи. У нее тоже — последний патрон, и она тоже — попадает сразу. Луис должен бежать, но он немеет, как застывает человек за мгновение перед столкновением с несущимся на него грузовым поездом. Молитвенно сложенные руки приближаются к Луису, замедляясь, как планирующая в воздухе птица. Божья кара, думает Луис. Вот, как она выглядит. Оглядывается за спину в последний раз, на Сэддлера — скорчившегося у пола, с трясущимися руками, баюкающими извивающийся отросток. Оглядывается вперед, на черный, как нефть, провал, сожравший свет и Леона целиком. Смотрит вверх. Видит. На лице у седого ангела печальная улыбка. Пустые глазницы смотрят на Луиса поверх сцепленных воедино кончиков пальцев. Выносят свой нерушимый вердикт в суровом молчании. Это против законов гравитации, так не бывает. Смешной, говорит ангел, размыкая каменные губы в доброй усмешке. Конечно, бывает. Ну что ты стоишь, говорит ангел, смыкая губы обратно. Иди же. Я отпускаю. И разбивается о пол, выталкивая Луиса обратно — во время, в котором место ему все-таки есть.        — Что ты видишь? — спрашивает Луис почему-то шепотом. Он не может толком разогнуться и под ребрами печет. Что бы это могло быть. Леон заторможенно качает головой, покачивается с Эшли на руках. У него глаза мертвеца. У Эшли — они просто закрыты, как будто бы навсегда. — Что ты видишь? — шепчет Луис. Здесь тени повсюду, и им не по вкусу голоса живых. — Воду, — говорит Леон так громко, что у Луиса уши закладывает. Леон смелый. — За ней — свет. Нет-нет. Это не тот свет, на который нужно идти. Он неправильный. Так на небе открываются ворота, но если небо переворачивается, они ведут не вверх, а вниз. — Не смотри туда, — шепчет Луис заговорщически. — Иди со мной. На мой голос. — В воде нет отражений, — у Леона удивленный голос, он будто не слышит. — Как так? Еще у него холодные руки, и Луис цепляется за край локтя, потому что по-другому не выходит. Он сейчас словно молекула, слишком малая, чтобы сравниться хотя бы с этой вот, чудовищно могучей рукой, поддерживающей Эшли под спину. — Остерегайся стоячей воды, — повторяет Луис тихо. — Она ядовитая. Не трогай ее. — Как я могу ее не трогать, если я в ней — по колено?.. Не знаю, смиренно соглашается Луис. Я не знаю. Я даже ее не вижу. — Правее, — говорит он, потому что Леон не реагирует на касания руки и не видит его лица, и сворачивает все время не туда, ходит кругами и под углом. — Левее, — говорит он. — Прямо, — говорит он. — Почему ты петляешь? — Здесь тени, — объясняет Леон. — Я пытаюсь их обойти. Что за глупости. — Ты можешь идти насквозь. — Ты думаешь? — Ты можешь пройти насквозь что угодно. Леон кивает. У него на лице сомнение, когда он делает шаг вперед. У него на лице тень — как будто ее отбрасывает кто-то, кого здесь нет. Но она исчезает, когда Леон заканчивает шаг и начинает следующий. — Вода на потолке, — усмехается любопытно. — Ты видишь, Луис? — Вижу, — подтверждает Луис, на потолке и правда какая-то странная рябь. — Мир перевернулся. Но это ничего. Ты можешь идти и по такому. Кто из них больше умалишенный: тот, кто видит перевернутую воду или тот, кто о ней рассуждает? Важнее другое. Луис хочет забежать вперед, чтобы открыть дверь лаборатории заранее. Под кожей зудит настойчиво: вдруг ключ заржавел? а вдруг он вообще не тот? или Луис его, скажем, потерял?.. Мало ли дверей и ключей он за свою жизнь проворонил, ошибаясь на поворотах и падая с лестниц. Еще и обойма закончилась. Застрелиться — не получится. Но Луис не может отойти от Леона, потому что кажется, что без его голоса — тот не дойдет. Не так-то это просто — идти сквозь зловещие тени в ядовитой воде по перевернутому миру. И удерживать на руках душу, которую выдирают из пальцев. Или — даже две души. А ключ подходит. Он не ржавый, не обломившийся и лежит на месте, нагретый живым человеческим теплом. В том же нагрудном кармане, в который положил целую жизнь тому назад, надежно застегнутый на дурацкую пуговичку. Луис считал эту пуговичку очень глупой и хотел отрезать. Ключ беззвучно входит кончиком в замочную скважину, проворачивается с гладким щелчком, и дверь без скрипа открывается, не заедая в петлях. Внутри тепло и работают машины. Пахнет клеем и фиолетовыми фломастерами. Потолочные лампы приветственно потрескивают, зеленые экраны насмешливо светятся — белые строчки на них плывут в глазах, и пароль, впечатанный пальцами по мышечной памяти — подходит сразу. Кто-то кладет Луису руку на плечо и тепло выдыхает в ухо: …Здесь все началось, ты помнишь? Наверное, это Адель. Она была одной из первых добровольцев на вживление и первой же застрелилась, когда все поняла. А может, Лара — Луис застрелил ее сам, когда она перестала… перестала. Где-то здесь еще лежит фотография, состоящая из белых халатов, гордых улыбок и кофейных пятен. Леон опускает Эшли на кушетку, будто из всего мира вокруг способен видеть одну только ее. Беспомощно озирается, как слепой. Смотреть на него больно до ирреальной ломоты в суставах — Луис все еще не понимает, когда движется, а когда плывет через воздух. Все такое зыбкое, он точно существует? И все-таки. Он был прав. Его присутствие делает Леона слабым. Если бы не он — Леон бы справился сам, запустил бы все сам. Не рассчитывал бы безоговорочно на человека, чье слово дешевле прибрежного песка. Луис запускает машины выученным до дрожи жестом. Полная мощность и никаких полумер. Руки трясутся, на нем огромная ответственность по размеру чужого доверия — двойная и двусторонняя. Un poquito más, nene. Еще чуть-чуть. Я пошутил, думает, когда подает в медицинские лампы и двигатели колючий ток. Я ведь все время говорю то, чего после никогда не делаю. Он думает: Когда грудь Эшли выворачивается ребрами наружу — я сделаю все, чтобы вытащить тебя с острова, принцесса, даже если Леона не будет рядом. Когда Леон на кушетке не помещается, когда сползает с нее и им с Эшли приходится держать его вдвоем, и это кажется невозможным — я сделаю все, чтобы ты больше никогда не кричал так, мой славный рыцарь. Я пошутил, но все это неважно. Ведь мы почти справились. Осталось только убить бессмертного бога, но и это — совсем не сложно. Знай своего врага и ты победишь.        …так тихо. Луис помнит на этих обоях каждую линию. Сколько раз засыпал под утро, заворачиваясь в половину простыни не всегда трезвым и с зажатым в руке клочком несошедшейся рецептуры. Как коллеги будили стуком в дверь спустя пару беспокойных часов, как ассистенты приносили на подносе скупой завтрак и пузатую кружку отменного итальянского кофе — просто так, из уважения и личной симпатии. Какие по-испански шумные вечеринки устраивали всей лабораторией, празднуя успех — очередную прижившуюся la plaga — и кому улыбался чуть теплее, чуть чаще, чуть ближе. Калейдоскоп человеческих лиц. Сломанная шкатулка воспоминаний. Их становилось все меньше, месяц за месяцем, неделя за неделей. Их становилось все меньше, но ты до последнего тянешь, отрицаешь гангрену, отказываясь от ампутации. Пока не станет… …так тихо. Пыль плавает на свету, серебрится лениво. Пыль забирается в нос и глаза, царапает горло, как песок. Или дело не в ней. Луис чутко вслушивается в дыхание, придерживая собственное: его так много в этой комнате, в этом воздухе. Путает пальцы в гладких прядях: волосы у Леона мягкие и вспыхивают тускло, как солнечные зайчики на озерной воде. Только корни отросшие, потемневшие, похожие на неровную тень и серый жемчуг. Ровно, как на той фотографии. В каком-то смысле у Луиса теперь — целых два Леона. Полчаса назад Леон был холоднее базальта, и его тяжелая голова давила Луису на живот, как камень, привязанный к утопленнику. Три часа назад — Луис не верил, что в этой комнате хватит одеял, чтобы сохранить тепло в неподвижных стылых пальцах, и они падали безжизненно, когда он выпускал их. Пять часов назад — сердце Леона остановилось. Потом пошло. Само. День долбанных чудес, куда деваться. У Луиса кровать из лакированного дерева, со столбиками, на ней семь разноцветных подушек и покрывало с махрящимися кисточками. Довольно просторная и с матрасом, обтянутым в сиреневый жаккард и кремовую простынь. Леон размером в добрую ее половину, но Луис отвлекается на мысли, а после — все не может его отыскать. Так теряют котят под смятой простыней, чтобы обнаружить их беззаботно заснувшими у себя на коленях. И встать — даже если по какой-то дикой причине этого захотеть — невозможно. Для этого придется поднимать с живота тяжелую голову, и по одному отцеплять от себя едва-едва нагревшиеся пальцы, и пытаться отодвинуться, преодолевая рой мурашек в онемевшей ноге. Кому это надо. Ресницы у Леона согласно вздрагивают. Луис усмехается беззвучно — когда проснется, первое его слово будет начинаться на «Э». И второе тоже, потому что горло охрипло, и с первой попытки просто не получится. Луис вроде бы ждет этого момента, как рождественского чуда, а вроде и боится, что ему в этом году подарков не выдадут. Смотрит искоса на тумбочку: там кувшин с водой и металлическая кружка. Уже покрылись пылью, дожидаясь. Он и сам ей покрылся. — Э… шли?.. — звучит приглушенное, знакомое, и у Луиса, хоть и ждал, сводит желудок. — Эш…ли?.. Он расслабленно придерживает Леона за плечо, когда тот приподнимается на локте, проваливаясь в матрас. Пытается осматриваться расфокусированным зрачками, пытается куда-то идти и кого-то защищать. Сейчас, сейчас. Пара секунд, и его героический порыв окончится тихим стоном и возвратным движением по ровно той же траектории. — В соседней комнате, — сообщает Луис, запуская пальцы Леону в воротник — посветлевшая яремная венка теперь бьется даже слабее, чем у спящего человека, но все же. — С ней Ада. Это непростая информация, и ей требуется время. Леон ворочается, больно продавливая Луису ребра; бездумно цепляется за его колено, как за подлокотник кресла, не справляется. — А…да? Луис аккуратно перехватывает с колена вздрогнувшие пальцы, греет своими. — Нашему боевому ферзю пришло в голову, что выбивать из Сэддлера образец доминанта — все же проще вчетвером, чем в одиночку. Необычайно светлая мысль. Хоть кто-то здесь на нее способен. Леон сонно хмурится, прикрывает веки. Возвращается совсем назад, в защищенное тепло, и его рука тянется, обнимая Луиса за бок. Пытается подтащить к себе, как родную плюшевую игрушку. То ли рефлекс, то ли… нет. Вот так просто. Ничего не понял, но поверил на слово. Впрочем, Луис сказал правду — в который уже раз. — Сколько у нас времени?.. — бормочет Леон куда-то ему в рубашку на животе, истончающуюся от этого беспокойного дыхания. Все время этого мира, ángel. — Я ударил Сэддлера в спину, — рука Луиса сама собой поднимается и пробирается под футболку, выглаживает вдоль позвоночника. Леон на это как будто… Да нет, ерунда. Послышалось. — Ему нужно восстановиться. Правда и злее он станет раза в четыре… Но да ладно. Скормим ему Аду. Может, подавится. — Ты злой, — приглушенно фыркает Леон. Чего и не скрывал. — Эшли в порядке, — тезисно обозначает Луис. — Пришла в себя первой. Слопала половину индейки, которую приволокла наша роковая королева… Жареную, не сырую. С тобой подольше провозились, — (это был ад), — но все удалось, — (кромешный ад). — Нам нужно собираться? — и это именно вопрос. Луис катает на языке слова. У самого сейчас мышцы — подтаявшая карамель, и отвечать от этого совсем не хочется. Слова, они… тянут ко дну. — Вам нужны хотя бы сутки прийти в себя. Паразита невозможно извлечь без последствий. Это же опухоль, — говорит резче нужного. — Которая выжигается вместе с клетками тела и обычно — у людей их количество ограничено, — но Леон не спорит, вообще. — Мышечная слабость, легкие галлюцинации, голод, замутненность сознания… словом, это нормально для первых дней. Не пугайся. Леон фыркает снова, уже громче и уверенней, как вставший на лапы щенок — я и не собирался. Луис вздыхает устало. Я знаю. Но сказать-то — должен. Молчание после, как сладкий кисель. Вяжет на языке и, выпитое целиком, греет под ребрами. Леон опасно затихший, и интонация дыхания непонятная, слишком ломкая в тишине, такой звенящей, что слышен ток крови в перегруженных артериях. Когда вздыхает в дреме, снова ворочается, и Луис молчит, не двигается, не желая спугнуть. Мысль малодушно стечь с изголовья кровати вниз, в умиротворенное тепло, ответно подтянуть Леона к себе, закапываясь носом в волосы — такая смелая, что Луису кажется, сейчас сам начнет краснеть, как мальчишка. Дурацкий Леон. Ну что с ним творит. Почему-то предсказать следующую фразу не выходит. Почему-то кажется, будет что-то мучительное, откровенное и ледяное. Тем более не получается удержаться от смешка, когда слышит: — Так и что там с той жареной индейкой?.. В кончиках пальцев от расслабленного голоса ежатся мурашки. Что-то новенькое, ни разу ранее не слышанное, хрупкое до хрустального звона. — Если закончилась, — Луис возвращает в голос улыбку, — попрошу Аду метнуться.        Леон равнодушно глазеет в незашторенное окно, на блеклый полдень и бесцветное солнце. Облаков так много, что лучи растянуты по небу безобразным масляным пятном и светят бледным со всех сторон. Вместо того чтобы отвернуться, облокачивается об узкий подоконник целиком и смотрит на море, будто в первый раз его видит. Провожает взглядом одинокую залетную чайку, занесенную шальным ветром. Ни разу после пробуждения не спросил: почему сюда никто не заходит? почему Эшли заглянула всего раз, за коробкой шахмат, обняла порывисто и так же быстро исчезла? На любопытный вопрос «играешь?», ответил только: — Не люблю их, — и поморщился. — Зачем ходить наискосок, когда можно прямо? Действительно. Луис попросил девчонок не входить. Только если не смертельная угроза для жизни — но если для жизни Сэддлера, то тоже не надо. Когда «просил» — внутри проснулся позабытый тон, от которого, казалось, избавился. Тот самый, которым отдавал приказы десяткам подчиненных в сверхсекретной правительственной лаборатории. Может, янки его услышал и поэтому притих больше прежнего. А может, и нет. Изменился. Они оба что-то видели этой ночью. Оба к чему-то пришли. И не знают, с чего начать. Леон поворачивается к окну боком, но как будто бы все еще остается в нем мыслью — в ревущих волнах и шквальном ветре. Тусклое солнце серебрит ему волосы и целует в висок. Он смотрит на Луиса из дали своего сознания, наблюдает, как тот бессмысленно копается в тумбочке — там фантики и бумажки, и триллион ручек, и гаечный ключ с примотанной скотчем розовой открыткой. Смотрит так, словно знает, что Луис ничего на самом деле не ищет; словно ждет, когда он остановится, капитулируя под взглядом. Ему самому здесь неловко и на сколько-то косых взглядов неуютно — потому что чужая территория, и метки другого человека слишком явные, чтобы не задевать их собой. Например, забытая щетка для волос с исцарапанной ручкой. Лежит, всеми позабытая, на резном столике у стены. На зеркале над ним — приклеенные скопом заметки с извилистым почерком и в чернильных пятнах. Дверца платяного шкафа покосилась, и ее золоченая ручка вытерта от частых прикосновений. Если всмотреться в пузатую утробу — внутри армада шелковых рубашек неотличимого цвета, но разных оттенков; слишком нежных на ощупь для руки обычного солдата. Мнутся от одного касания и плюются пуговицами. В углу зев раскрытого сундука с перевязанными нитью свитками, ветхими книжками и напоказ свеженькими блокнотами в прозрачных пластиковых обложках. Каждый из них исписан едва ли на четверть и тут же позабыт. Луис находит в недрах тумбочки старую цепочку, отряхивает от налипшей пыли, потирает звенья пальцами. Зачем? Да хер его знает. А Леон все смотрит. Без выражения, без интонации, без вопроса. Они могли бы вместе жить. Луис бы сетовал на отсутствие у янки нормальной одежды и узорчатых галстуков; Леон бы в ответ благородно кривился и закатывал глаза. По утрам завтракал пресной овсянкой с сухофруктами, проворачивая все тот же жест с глазами, пока Луис укладывает на тарелку жареный бекон, поливая тост сырным соусом. По вечерам Луис бы рассказывал о своих исследованиях, а Леон хмурился известным «это не про меня», чтобы под конец уточнить третье предложение с пятьдесят третьей страницы его докторской диссертации — единственное, которое не понял. Луис наматывает цепочку на руку вместо браслета — либо порвется, либо потеряется. Поднимает взгляд — Леон запрокидывает голову. Разглядывает теперь люстру с хрустальными капельками, каждая из которых ловит вовнутрь его драгоценное отражение. — У тебя даже была своя комната, — комментирует колюче. Ну да, не военные казармы ведь, пожимает плечом Луис. — Сэддлер не очень-то приветствовал, чтобы его ведущие исследователи тратили время на дорогу до острова. А я — не очень-то приветствовал местных. — «Ведущие», — тихо повторяет Леон для себя, как единственно важное. Судя по изгибу губ, ему эта мысль нравится. — Ты возглавлял разработку? — Ты же знаешь, что да, — ворчит Луис. У этой иглы два острия, и оба отравленные. «Я возглавлял лабораторию, будучи выдающимся ученым, способным вести за собой людей». И «Я возглавлял лабораторию, будучи эгоцентричным безумцем, не оглядываясь на трупы». Выбери своего бойца. Леон ничего не выбирает и ничего не говорит, аккуратно обходит кровать по кругу, чтобы забраться с другой стороны. Подминает под себя подушки и сбитое одеяло, или сколько их тут. Неловко озирается, пытаясь уместиться в незаметно малом пространстве, словно кровать — это лава и безопасно здесь лишь на руках у Луиса. Спрашивает негромко: — Расскажешь что-нибудь? — Например? Леон поднимает и опускает плечи. — Почему небо голубое? Луис закашливается. Улыбается, разгадывая подвох. — Ты про рэлеевское рассеяние?.. — уточняет, и Леон в ответ согласно приподнимает краешек губ. — Ужасно скучная тема, Санчо. Тебя не заинтересует. И Луис рассказывает. Трепаться без остановки — это его тема. О чем угодно. Он может поэму на ходу сочинить, а через пять минут откинуть крышку с блокнота и нарисовать в нем прыгающую утку. Почему нет, утки — это же чертовски весело. Вот, кстати, есть формула, чтобы рассчитать силу утиного прыжка… Леон сидит на кровати, подобрав под себя ноги. Он без ботинок, в домашних штанах на резинке, отысканных в глубине шкафа, и истрепанной футболке. У него зябнут пальцы на ногах, и он забирается ими глубже под одеяло, а пальцы на руках закладывает между сгибом коленей. — Ты гипотоник? — спрашивает Луис между кратким монологом про вкусовые рецепторы ящерицы и последующей заметкой о творчестве Федерико Лорки. — Да. Федерико Лорка как будто бы действительно интересует Леона. Его как будто бы все интересует. Он все время смотрит на губы Луиса, как если бы просто слышать слова ему недостаточно. Кивает в такт и задает уточняющие вопросы — один к одному бессмысленные, из того учебника по искусству дискуссии, по которому, видимо, учат в той самой президентской школе для суперагентов. Совсем не клюет носом — Луис бы столько не выдержал кого-то слушать, если только не самого себя, конечно. — Хочешь спать? — на всякий уточняет, когда слабое электричество в комнате и распахнутые шторы перестают помогать. Закат нынче ослепительный, предвосхищающе кровавый и стремительно угасает. Леон осторожно качает головой: — Нет. — Точно?.. — Луис не замечает, а должен бы. — Я думаю, тебе будет кстати, если… Леон поджимает губы и сглатывает, и косится на подушки, и на Луиса, и на дверь за его спиной, и куда-то еще. Луис не знает, скольких лет жизни Леону стоит спросить то, что он спрашивает: — Мы будем спать? И посмотреть в глаза. Завтра сложный бой, говорит его взгляд. Кто знает, как пойдет. Я вот не знаю. А ты знаешь, Луис?.. Ты ведь все знаешь, если только тебя послушать. Так быстро переходит в нападение, что прочитать очевидный страх Луис сумел бы с закрытыми глазами, находясь без сознания и в другой комнате. Еще не успевает ничего ответить, а Леона от собственной смелости уже начинает заливать, и закатное небо в сравнении с этим — серый картон. И Луиса перемыкает. Как назло. Все его шаловливые бескостные подначки и около-пошлые шуточки, и загадочные намеки — превращаются в ровную линию. Когда гоняешься за пугливой птицей, вовсе не думаешь, что однажды — она приземлится тебя прямо на руку. И выпустит когти. — Ты не хочешь? — спрашивает в ответ. Это фиаско. — Спать? — переспрашивает Леон. Un fracaso. Ну да, соглашается Луис. Спать. Я определенно не хочу, а ты? Но я и не намеревался ничего делать. В любой бы другой ситуации — да. С любым бы другим человеком — почему нет. Я сделал выбор в надежде позднее его изменить, но я не думал, что это действительно произойдет — так быстро. Можно ли намереваться ничего не делать, если собираешься поменять свое мнение позже?.. Это хуже долбанной головоломки Кавки. — Ты хочешь сделать что-то другое? — спрашивает Луис, от иносказательности вопросов скоро язык в спираль завернется. Леон опускает взгляд на свои руки, потирает костяшки. — Да, — пауза. — Довольно давно. Давно. Каким таким образом тот секундный промежуток времени, за который им чудом удалось познакомиться, не убить друг друга, не умереть в процессе и добраться в эту самую точку — тянет на «давно»?.. Луис пытается прийти в сознание, пытается держать себя в руках. Опрометчиво верит, что время подобрать ответ еще есть, но ведь он сам обломал с этого циферблата все стрелки. Часы в соседней комнате отбивают серию насмешливых ударов. После седьмого и последнего Леон разжимается пружиной: — Почему я? — у него глухой, как из-под воды, голос, и он смотрит прямо на Луиса. Все время, безостановочно, пока они молчат. Взгляд жжется, как нагревающийся через лупу солнечный луч. Луис устало усмехается. — Это так не работает, Санчо. Не успевает даже губы сомкнуть, когда отбивает рикошетом: — А как это работает? — Если хочешь критерии, — Луис разводит руками. — Их не будет. Их просто нет. Либо совпадает, либо мимо. На самом деле, они есть. Но как облечь их в слова, чтобы не вышло дешево и приторно лестно? И как заставить себя признаться. Так, чтобы по-честному и вслух. Леон закусывает щеку. Взгляд зябкий и недоверчивый: «ты ученый или что». Падает Луису под подбородок, в раскрытый ворот рубашки, где следы и тени, и штрихи, и линии. Видимые метки. До Луиса отдаленно доходит: за сегодняшний вечер ведь уже видел эту траекторию опасное число раз. Это вот движение глаз: неловкое падение ниже на пару градусов и подъем, повторяющиеся минута за минутой. Леон не дожидается пояснений. Зачем-то бросает взгляд на кровать, на подушки, на которых они оба сидят — вязкий, неприязненный. Спрашивает с тоскливой усмешкой: — Какой я у тебя по счету? Просто прекрасно. Один вопрос слаще другого. — Если назову цифру, — отвечает Луис мягко в противовес жестокосердечной честности, — ты расстроишься. Если солгу — почувствуешь… Последний. Такой ответ тебя устроит? — Да брось. Леон фыркает и снова — прежде окончания. От услышанного даже отодвигается, елозит на месте и сминает одеяло пальцами. Гвоздит взглядом кроватный столбик. Недоволен явной ирреальностью ответа, привычно вздыбливает на холке шерсть, но Луис ничего из этого не замечает. Он думает, что у Леона порозовели кончики ушей, и это первый раз, когда он видит услышанное от Эшли — воочию. — В это так сложно поверить?.. — улыбается, ну что за зрелище. — Что я не захочу тебя на кого-то променять? Конечно, блять, в это сложно поверить, качает головой Леон. Этот жест похож на движение недоверчивого щенка с непропорционально большой головой. Сейчас напоказ отвернется, а после, когда отвернешься сам — толкнется лбом в ладонь и вывернет шею, подставляя тонкую кожу за ухом. Луис и сам думает: почему? Он знавал многих парней и девчонок, недостаток внимания — и вовсе не про его жизнь. Признаться честно, если бы выбрал комфорт, а не славу — сидел бы сейчас на похрустывающем кожаном диване в пустой, как аквариум, квартире на вершине небоскреба; загадочно пил виски из граненого стакана и слушал, как потрескивает виниловая пластинка. В понедельник и среду принимал бы в гости старых любовников и любовниц — может, и всех разом. В следующую пятницу, напомадившись, отправился бы читать лекцию в университет в качестве приглашенного профессора, а по дороге, выходя из шоколадного Астон Мартина — столкнулся со спешащей на лекции бойкой девчонкой и ее молчаливым сопровождающим. По цвету волос принял бы их за брата и сестру, машинально подмигнул обоим и пошел восвояси. И ничего бы не было. Ничего из этого. — Y eso es todo… — бормочет Луис. Штормовой ветер за окнами колюче смеется, бросает в стекла горсть дождевой воды. Смазывает реальность пятнами, запирая внутри комнаты, как в мыльном пузыре. Это помимо всех тех ключей, которыми Луис предусмотрительно блокировал входы и выходы в лабораторное крыло. И пусть Сэддлер, местные свиные туши и летающие тараканы делают себе свои собственные, чтобы их отсюда выковырять. Луис приподнимается осторожно, почти касается напряженного плеча и сведенных лопаток. Не планирует ничего особенного, но Леон, как обычно, понимает по-своему. — Нет, — тон тихий, не похожий на отказ. Дополняет: — Я… хочу не так. Луис закусывает губу изнутри, возвращает себя на орбиту. Людям известно про десять заповедей Моисея, но на самом деле их одиннадцать. И последняя звучит очень просто: не проебись. Спрашивает: — А как ты хочешь? Леон смотрит в угол комнаты. Долго. Морщится, прежде чем ответить, будто сам с собой спорит: — Как… как тогда. — Позавчера, перед… Осекается. Перед тем, как ты убил человека, которому был обязан, и я отчего-то считаю это своей виной?.. — Нет. Раньше. Когда я спросил… сколько мне осталось. Луис пытается вспомнить, кажется, что одну из прошлых жизней. В ней янки рычал на него и скалился, выворачивался из хватки и опасно щелкал зубами, только поднеси руку. А теперь вот… просит. Сам. И черт его знает, почему именно «как тогда». Что такого было в этом «как тогда», которое «довольно давно» и как это повторить, но чтобы попросил еще. Луис поднимается-соскальзывает с покрывала. Обходит кровать, пока Леон просто смотрит на свои стертые руки в синяках и царапинах; обходит его негромкую тень. В голове шумит от штормовых мыслей, на языке колюче и сухо и вдохнуть выходит через раз. Останавливается напротив, наклоняется вниз… Нет, неправильно. Самому не нравится, что нависает сверху, еще и не видит ни черта. Оглядывается, как будто не знает эту опостылевшую комнату до последней трещинки на плинтусе. — Иди сюда, — просит, и голос начинает срываться, а они даже не делают ничего особенного. Кажется, что Леон в ответ фыркнет и покрутит пальцем у виска, или просто выйдет из комнаты, но он послушно цепляется за протянутую руку. Тянется на ощупь, как вчера, когда они шли по коридору смерти, перевернутому небом вверх, и все что у них на самом деле было — вот это прикосновение на пару дюймов и сломанный голос Луиса. Плафон над письменным столом полукруглый и пыльный. Свет сквозь него проливается неровными пятнами, и на обоях тускло мерцают золотые нити. На верхней полке еще мутнеет колба из кварцевого стекла, в которой разводил еловое масло. Смести остатки прошлой жизни с дерева, освобождая место, кажется единственно верным. От вздрогнувшей в ответ улыбки Леона — проваливается сердце. Не переживай, Санчо, думает Луис, на этом столе меня трахала только моя работа. Подталкивает Леона спиной к краю столешницы, не сумеет подхватить и приподнять, о таком и мечтать не приходится (не должны ли вообще поменяться местами?..), но Леон делает все сам. Коротко, будто выученно, упирается ладонями в прохладное дерево, подтягивает себя вверх и назад, по инерции (или нет) раскрывая колени. Каждое движение — угловатое, ломкое, болезненно-неуверенное. Взгляд, блеснувший из-под ресниц — зеркально такой же. Тусклый свет за его ссутулившейся спиной разливается свечением над головой и режет глаза. Луис останавливается: посмотреть, запомнить, попробовать не задохнуться. Теперь можно. И прикоснуться, и посмотреть — и не только. — Ты ведь знаешь, насколько красивый, правда?.. — выдает первую и единственную мысль из головы. Вопрос риторический и застает Леона врасплох. — Мне об этом говорили, — он жмет плечом неловко, замолкает на паузе. Хуево, видимо, говорили. Луис поддевает пальцами край футболки, и те на опасную секунду немеют — от смелости, от сорванного вздоха напротив. Тянет вверх, задевая подушечками озябшую кожу (бесцельно) и начавшие твердеть соски (намеренно). Стягивает выше. Край ткани неприятно скрывает Леону лицо, он путается в ней, чтобы под конец раздраженно сдернуть целиком — Луис слышит тихий треск, удовлетворенно прижимает к нёбу язык. Наверное, та синяя ниточка, выбившаяся из воротника, теперь стала еще длиннее. Наверное, если потянуть ее чуть сильнее — получится распутать этот клубок до конца. Луис отступает на полшага, как фотограф, запечатлевающий красоту десерта, прежде чем попробовать тот на вкус. Леон в ответ слепо щурится, смотрит на свои руки, оглядывается на лампу. Слишком освещен в сравнении с чем угодно другим в этой бесцветной комнате. Движения простые и маленькие, и каждое — тянет за собой мышцу за мышцей, превращаясь в безупречный ансамбль. — И это все, что ты скажешь?.. — улыбается Луис из сумрака. Новое движение плечом: — Я вижу себя в зеркале каждый день, — и еще одно. — Давно привык… Что здесь особенного? И ты ведь хочешь, чтобы я сказал тебе об этом. Ждешь, даже не скрывая. Но можно сделать кое-что получше. Луис пластично тянется вбок, в угрюмое пятно нависающего шкафа, к тускло мерцающей ручке. Леон жадно провожает его движение, озадаченно хмурится, пока дверца под пальцами Луиса не открывается целиком. Со внутренней стороны — прямоугольное зеркало и попавшее в него, как в ловушку, отражение. От неожиданности вздрагивающее, цепляющееся ладонями за край стола. — Чт… — Я покажу, — Луис возвращается назад: преодолевает границу зеркального мира, входя в него целиком. Леон потерянно смотрит вправо — на второго себя и на второго Луиса; смотрит, как смуглые пальцы ложатся под челюсть, неторопливо соскальзывают вдоль крупных жил на шее, выглаживая из мышц усталость и боль. Смотрит, не моргая, как они спускаются от ключиц к груди, обрисовывая рельеф мышц, как набрасывают человеческий эскиз угольным карандашом на акварельной бумаге. Луис наклоняется к Леону, к его уху, отводя прядь пальцами. — С тебя можно было бы вырезать гравюру, — поцелуй в мочку. — Или фреску, — в краешек ушной раковины. — Или витраж, — в висок. Леон сжимает зубы и дышит. С каждый словом его обнаженная грудь вздымается все выше и с каждым разом — падает все резче. Все еще смотрит вправо, наблюдает представление, в котором приглашен на роль главного актера и единственного зрителя. Луис в него не смотрит — не желает мешать. Ему есть чем заняться: провести пальцами вниз по реберной клетке, аккуратно соскальзывая с выступа на выступ. Плотно обхватить ладонью вдоль косой мышцы живота, чередуя мягкое и настойчивое. Шагнуть еще ближе, еще шире раздвигая бедра и тут же прижать правое рукой. Поцеловать на грани укуса — отомстить за то, что у самого чернеет на шее клеймом. Наконец, поддеть пряжку того самого ремня и вот теперь — взяться за нее самому. Леон потерянный и подрагивающий от каждого касания, как свечка на ветру. Покорно приподнимает бедра, разрешает стянуть с себя остатки одежды и даже, кажется, пытается сделать это сам. Слишком путанно и рвано, чтобы действительно помогал, но Луис от каждого движения навстречу — захлебывается. А ему ведь нужно держать темп. Самоконтроль. Не сфальшивить ни в одной ноте. Как же это сложно. Особенно теперь, когда он видит его целиком — во всей безукоризненной, античной красоте. Леон ловит откровенно восхищенный взгляд, как будто ждал. Смущается и пытается отодвинуться, но ему некуда. Неловко отводит глаза, снова попадает в собственное отражение, в котором все тот же взгляд Луиса, застигнутый теперь с ракурса, с которого видно лишь лучше. Запутывается окончательно. — Ну конечно, — шепчет Луис, глядя вниз; неспешно обводит мыслью каждый штрих, представляя, как сделает это пальцами. — Ты красивый везде. Не удерживается, наклоняется. Невесомо целует головку и, может быть, совсем чуть-чуть задевает языком… Что-то бьется на периферии. Та самая баночка с еловым маслом — падает и разбивается о дорогой паркет ленивым пятном. Ладно-ладно. Притормозить, я понял. Когда разгибается, видит перед собой сначала побелевшие пальцы, вдавливающиеся в край столешницы; потом — рельефные тени поджавшегося живота; и уже в конце — запрокинутый подбородок и родинку на уязвимо подставленной шее. Кстати, об этом. Если у Леона и есть уязвимое место, его ахиллесова пята — то это оно. Касается языком сначала вокруг. Шершаво и плотно, не сдерживаясь. Меняет на поцелуй и наоборот. Прижимается губами — если постоять так еще немного, сможет измерить пульс. Или нет, потому что не успеет сосчитать ритм зачастившего сердца. Леон где-то за периферией взгляда. Упрямо проглатывает стоны, давится ими — и Луис не против. Здесь слишком тонкие стены, а он вовсе не желает делиться. Может быть позже, когда рядом не будет никого, ни единой мошки, он попросит Леона ему спеть. Думать об этом — уже немножко слишком. И еще — оторваться, чтобы украдкой посмотреть туда же, в проклятое зеркало. Твою мать. У Леона кожа светлая, даже в этом освещении, превращающем все цвета в пресно-серый. У Луиса — смуглая, кофе с молоком, на самой грани. Леон гладкий почти везде, ну кроме… И лицо, и руки, и задняя сторона шеи — светлый пушок волос на них едва угадывается. Луис таким похвастаться не может, даже на тыльной стороне ладони у него темные штрихи, как у дикого зверя. Еще лица. Живая мимика Луиса, откровенная и контролируемая до последней ноты — и неуклюжая у Леона. Простая, если не примитивная, и бьющая искренностью, как нож под горло, как подкатывающее к берегу цунами. Не ошибешься и не успеешь увернуться. Они разные от и до, несуразно отличные до абсолютной противоположности. Луис прикусывает язык, чтобы стало больно, чтобы вернуться в реальность, которая в кои-то веки слаще воображения. Как Леон на них смотрел. От этого же можно сойти с ума. Луис и сходит. Теряется, попадается в ловушку, как стрекоза в янтарную каплю. Поглаживает пальцами теплое колено с выступающим суставом, мягко прижимает его к краю стола, когда оно приподнимается на вдохе. Разглядывает красивый, слегка загибающийся к животу член с каплей стекающей смазки, к которому, как бы не хотелось, прикасаться пока не рискует: вряд ли Леон будет рад, если кончит спустя пару секунд, а они даже не перешли от прелюдии к первому акту. Его слабые пальцы цепляются Луису за рубашку, тянут неловко, требуют внимания. Луис возвращает взгляд — падает сразу в раскаленные, как кипящая прорубь, глаза и сваривается заживо. Помнит, что уже использовал это сравнение, но, кажется, в тот раз поторопился. Недооценил потенциал температуры. — А ты?.. — слабым голосом спрашивает Леон. Не сразу доходит, что он про одежду, которой на нем нет, и которая есть на Луисе. Первая мысль простая: да, я сейчас. Вторая: — Позже, — сладко улыбается и не скрывает. Леон шумно вдыхает и его заливает какой-то по счету волной. Рефлекторно пытается закрыться, свести колени, от этого только больше прижимается к Луису, втягивает его внутрь себя. Луис мягко опускает ладонь ему на бедро, обозначая территорию. Говорит то, что однажды уже сказал. Говорит ровным, как будто бы ничего не значащим тоном. Говорит, «как тогда»: — Не закрывайся. Ответный вздох рваный, яркий до раскаленно-алой вспышки перед глазами. Резкое движение ресниц и настоящая судорога сквозь губы и челюсть, и плечи — до самых кончиков пальцев на босых ступнях. Ах вот оно что… У Луиса на губах расплывается дьявольская улыбка — и Леон должен ее увидеть. Луис подцепляет пальцами упрямый подбородок, хищно рассматривает милый румянец, и закушенную нижнюю губу, и тонкую капельку крови, стекающую вниз. Тянет на себя, аккуратно смазывая кровь подушечкой пальца. Зацеловывает ранку и говорит тем же тоном: — Не отворачивайся. Леон вскидывается, пытается в нападение и безотчетно проигрывает. В этот раз уже не отводит взгляд. Голодно цепляется за каждую мимическую линию на лице Луиса, скользит по лицу вниз, останавливается на губах. Опускает глаза ниже — на темные метки — и так там и остается. Выражение лица — сходу не разобрать. Тонкая нотка гордости, отравленный укол вины, голодная, если не хищная тень. Неповторимая композиция взгляда. Поднимает руку сам. Тянется. Пальцы касаются подживших синяков на шее Луиса, ложатся плотнее, и это больно. Так же, как и пришедшая из ниоткуда мысль, что, черт возьми, могли бы встретиться раньше. Где угодно еще. Когда угодно еще. Скажем, лет семь назад, когда не пришлось бы пробиваться сквозь колючие тернии сломанных костей к еще живой душе; когда не пришлось бы за эти тернии — быть ответственным. Кажется, что сейчас его сорвет снова, в этот раз уже до конца, но пальцы останавливаются, медлят непонятно. Леон позавчера, врезающийся в Луиса губами, вылизывающий ему кожу до прозрачной тонкости и Леон сейчас — вовсе не одно и то же. Ломкость слишком скованная, пусть и чувствительность запредельная. Луис расслабленно бродит пальцами вдоль его кожи, куда дотягивается, электрически поднимает волоски. Ждет до последнего, пока Леон не отдергивает пальцы, отодвигаясь, и теперь смотрит Луису в грудь, слишком неуверенно, чтобы это игнорировать. — Что-то не так? — подталкивает Луис. Секунда-две-пять. Ответь. Ради бога. — Мы будем делать что-то ещё? — спрашивает Леон осторожно. Луис выворачивает слова всеми смыслами наизнанку, подбирает нужный алгоритм дешифровки на скоростях, приближенных к релятивистским. От пришедшей внутрь мысли — пробивает насквозь и не сказать, какой у этого тока цвет. — В смысле… — подбирает слова. — Попытаюсь ли я порвать тебя в твой первый раз, в ебучей деревне ужасов без смазки и подготовки?.. Ты серьезно спрашиваешь? Леон проглатывает колючий комок неуверенности целиком, вместе с шипами. Возвращает взгляд ко взгляду. Отвечает упрямо и на три тона суше: — Я справлюсь. Да блять. Причем здесь. — А я нет, — отрезает Луис. — Тут слишком убого для моей голубой крови, — нажимает, когда Леон пытается спорить: — Мне нужны атласные простыни, «Мятный джулеп» в стакане от «Тиффани» и шестидесяти трехпроцентная влажность воздуха. На иное, Санчо, я не согласен. Леон смеется тихонько, размякает мышца за мышцей и так же, по ступенькам — открывается. Даже не прячет ту пронзительную благодарность, от которой в груди проворачивается ржавая спица, пронзая позвоночник. Луис не понимает, почему из них двоих от этого именно ему — так больно. Спрашивает просто: — Разденешь меня? Леон перестает улыбаться, вслушивается в тишину, в оставшееся после вопроса эхо. Послышалось, нет?.. Медленно поднимает руки, берется за шлевки джинсы и тянет Луиса на себя резче нужного, чтобы удобнее, чтобы ближе. Луис в ответ разводит руки, подставляясь, смотрит сверху вниз подбадривающе. Неловко только вначале, когда Леон еще украдкой оглядывается вверх, проверяет, точно ли все в порядке?.. Забывается так же легко, как Луис уже привык. Короткими движениями выпрастывает ткань из пуговиц — или отрывает бедняжкам головы, как он один это умеет. Нетерпеливо вытягивает ткань из-под линии брюк. — Какой ты ловкий, — ласково подначивает Луис. И это, конечно, ни хрена не так, но все дело в реакции; в том, как Леон прячет взгляд и как улыбается, и как вслушивается — а будет ли продолжение. Невозможно даже представить эту улыбку и на этом лице, пока не увидишь ее воочию. Луис на всякий напоминает сам себе — эта выставка специально для него и повторений, возможно, не предвидится. Нужно запомнить каждую деталь, выжечь в памяти. Леон распахивает на нем рубашку до конца. Нетерпеливо и путанно, как человек, который слишком часто представлял, как сделает это по-настоящему. Замирает. Удивленно и любопытно — в первый раз, очевидно, не разглядел. — Это… Его дыхание впитывается сквозь кожу и ребра, застывает внутри янтарной смолой, обтекая кости. — «Антиподы», — поясняет Луис, ото взгляда некомфортно и что-то дрожит внутри, готовое лопнуть струной. — С гравюры Vesselin Vassilev. Это… — сглатывает, потому что шершавые пальцы ложатся вокруг татуировки, как будто бы все сразу, — …французский художник. Был на его выставке в Париже год назад и… Да-да, это очень-очень увлекательная информация, Луис. Расскажи еще. Леон усмехается так же, как далекие дни или недели, или бесконечность назад: хрипловато и каплю цинично, будто и не сдерживал очередной капитулирующий стон за какую-то минуту до. — Конечно же у тебя есть татуировка. А еще, он курит, пьет, раньше кололся и вообще — такой плохой мальчик. Да-да, Леон, тебя так и тянет на вредное. Звучит не обидно, но Луис на всякий случай хмыкает напоказ недовольно. — Антиподы, — продолжает Леон, улыбается так же, как в лодке, когда Луис рассказывал про подмененный образец la plaga. Загадочно и невыносимо. — Интересно. Это бесит. Он слишком быстро схватывает и слишком быстро привыкает. Луис снимает с себя рубашку широким открытым жестом: разводит руки, выпутываясь из рукавов; чуть подается грудью вперед, едва касаясь кожей губ Леона; отбрасывает белый шелк в сторону изящно и просто, как истинный маэстро. Движение текучее и переходит без остановки в новое — которое про выстегивающийся из шлевок ремень и тихий звук молнии. Срабатывает безоговорочно. Леон перестает улыбаться, перестает думать. Только смотрит. Как в одном человеке может быть столько взгляда. Луис, разумеется, знает, как выглядит — и ему не нужно показывать собственное отражение в зеркале и шептать на ухо, потому что излишне и прозвучит очевидно. Луис знает, что даже самая простая его поза, если добавить в нее капельку уверенности и толику улыбки — прозвучит выстрелом в голову. Луис не закрывается и не мешает себя рассматривать, но, возможно, стоило все же дозировать. На языке вертится дурацкое «не стесняйся, потрогай», но срывать с Леона предохранители стоит по одному. Так вкуснее и безопаснее. Возвращается ближе, в чужие объятия, как уже делал опасное число раз. Выдыхает сквозь зубы, когда упирается членом Леону в живот — и когда у того в ответ поджимаются мышцы. Сначала вовнутрь, а потом ответно подаются навстречу, и от этого — воздух в легких взрывается, как связка тротила. Удержать его дернувшуюся руку сейчас — действительно сложно. Но если добавить строгое, тихое: — Не трогай, — то немножко проще. Леон вскидывается. Теперь вовсе не так неуверенно и смущенно, начинает возражать, пусть только и глазами, но время, оставшееся у его терпения — исчезающе мало. Ну и пусть. Играть с огнем — чертовски весело. Луис улыбается ему в глаза: каплю насмешливо, но больше расслабленно. Опускает руку между ними, пробует пальцами нежную кожу. Прежде чем продолжить: одно за одним стягивает с пальцев кольца. У них слишком острые грани для того, что собирается сделать — ловит растягивающийся, как ниточка слюды, взгляд Леона. Сбрасывает кольца вниз, и пока те обиженно позвякивают, закатываясь в углы, возвращает руку туда, где ей самое место. Обхватывает без раскачки и ведет вверх от основания. Член у Леона тяжелый, невыносимо горячий и пульсирующий от учащенного тока крови. Луис чувствует под ладонью выступающие вены и мягкий бархат кожи. Чуть иначе перехватывает возле головки, чтобы захватить ладонью стекающую смазку, чтобы между ней и ладонью оставалась крайняя плоть, потому что по-другому — будет слишком чувствительно, если не больно. Особенно, в их безнадежной ситуации. Запястье Леона, зажатое у Луиса в другой руке, подергивается, как от электрического тока. Слабо поднимается и опускается, не может справиться даже с таким усилием, хотя Луис даже не держит. Слишком занят тем, чтобы скользить рукой вниз и вверх, изучая все, до чего может дотянуться взглядом — и мышцы пресса, и показательно темную полоску волос, уходящую с живота. Она слегка темнее, чем отросшие корни, но после фотографии — цвет не кажется непривычным. — Abrázame. Луис забывается, смаргивает. Кажется, услышал, а, кажется, и нет. — Abrázame… Por favor. Поднимает голову: перед взглядом плывет и ни хрена не видно, даже в свете их обоюдно раскрасневшихся, излучающих смертельную радиацию лиц. Всматривается, облизывая пересохшую губу, и Леона от жеста переворачивает до судороги через все тело — Луис понимает это, наверное, только потому, что член в ладони дергается, и на секунду становится страшно: неужели кончит уже сейчас? Нет-нет-нет, они еще… — Что?.. — не понимает. Леон неуверенно ведет плечом. Добавляет с вымученной улыбкой: — Холодно. Только ли в этом дело. Луису вдруг больно. Будто с ребер, тех, что под татуировкой — заживо содрали кожу. Неужели до сих пор не понимает, что, спасаясь за барьером чужого языка — говорит на том, что для Луиса родной до кровавой дымки в глазах. И воспринимается чувствительно до мяса. Луис выпускает запястье Леона, и оно безжизненно рушится на стол. Толкает себя вперед. Невыносимо хочется оттолкнуться обратно и повторить движение снова и снова, или положить руку на собственный член, чтобы хоть как-то… Но если сделает так — вообще забудет, где находится. Сил все-таки хватает: обнять за пояс, подтянуть к себе разом подавшееся навстречу тело, упасть губами в сгиб шеи, около уха и сорваться к херам. — Не смей стонать, — тихо шепчет Луис, — так громко. Ты мой. Я не собираюсь делиться. Леон в ответ пытается проглотить собственный голос и захлебывается. Его кожа — расплавленный воск и соленый пот, смешивается с Луисом в единый сплав, пока они движутся друг ко другу беспорядочно и глупо, но разделиться на двоих уже не выйдет. — Как же красиво ты дышишь… — Луис на пробу цепляет зубами кожу, пока не обнаруживает самую тонкую, самую чувствительную. — Ты ведь знаешь об этом, mi luna?.. Может, знает. Может, нет. Луису кажется, что дыхание у Леона умирает, воскресает и под конец складывается в невозможное «еще», прозвучавшее потерянном хрипом в залитой темнотой комнате. Сколько угодно, mi corazon, сколько угодно. — Ты не можешь быть гипотоником, — Луис вжимается грудью в Леона, согревает собой за двоих. — Я не верю. У тебя кожа раскаленная. Неужели это все из-за меня?.. Ответ у уха складывается в беззвучное «да». Да-да-да. Это как трехкратная доза прямо в центр удовольствия мозга. Один укол и ты погиб. Леон срывается, как и полагается всем безнадежно зависимым; выходит на финишную своего самообладания. Подается навстречу бедрами, бесконтрольно вбиваясь в чужую руку. Его пальцы путаются в волосах Луиса, болезненно тянут назад. Тут же падают на спину и блуждают, с силой вдавливаясь вдоль позвоночника, будто запоминают слепок хребта или же — пытаются его сломать; чтобы присвоить, чтобы больше никому. Он сдавленно стонет, тут же вспоминает, что не должен, и потерянно ищет губы Луиса, попадая то в висок, то в скулу, и каждый раз от этого — тихо, нехорошо рычит. Луис теряется на одну секундочку. Всего на одну долбанную секунду. Думает, что может позволить себе забыться, выпустить невидимый поводок и просто закрыть глаза, чтобы… Приходит в себя, когда его разворачивает и вбивает в тот же самый край столешницы спиной. Так вот, что чувствовали те парни в деревне. Бедняги. Они меняются местами, и если тот, позавчерашний и сорванный с предохранителей Леон казался пугающим — то стоящий сейчас напротив страшит наверняка. Искрит, как фитиль на зажженной хлопушке, а ты — не успеваешь выпустить ее из руки. Уже знаешь, что оторвет пальцы до обломанных костей и просто молишься. Луис кратко морщится: неосознанно и потому что действительно больно, пытается отодвинуться на рефлексах, и этого неожиданно оказывается достаточно. Леон останавливается. — Я… делаю… что-то не так? — выдыхает по словам — тормозной путь у него огромный. Ну, как тебе сказать, mi cariño. Как тебе сказать. Луис смотрит в распахнутые чистые глаза, в которых одни только огромные зрачки, засасывающие тебя внутрь. — Нет, — тихо отзывается, успокаивающе ведет ладонью вдоль плеча. Рука мокрая от пота и дрожит, чтоб ее. — Ты невероятный. Просто я… поиздержался, пока бегал тут. Кости болят. Тем более я старше. — На один год, — фыркает Леон, но взгляд от беспокойства сереет. Выглядит выбитым из колеи, как и любой человек, для которого баланс — это «все или ничего», и сейчас он в нуле. — Помнишь, у тебя почти сломался нож? — хрипло вспоминает Луис. — И ты берег его каждый бой, не растрачивал попусту и бил в полсилы, чтобы дотянуть до торговца? Леон слушает внимательно, понимает с полуслова. Кивает медленно. Наклоняется, упираясь Луису лбом в плечо, глубоко дышит, с трудом выходя на уровень, где у людей от его касаний перестанут ломаться кости. Луис в ответ устало гладит вдоль лопаток: все нормально, я понимаю, что этот заниженный уровень силы едва ли бы помог тебе выжить. Ничего удивительного, что ты не в курсе про его существование. Когда Леон пытается снова — становится… сосредоточеннее. Аккуратней, бережней. Это все еще немножко больше, чем нужно, все еще чересчур, но это «немножко» такое сладкое, что перебивает боль. Луис спрашивает себя: кто в последний раз для него так старался? Хоть кто-то для него так старался?.. Леон этого не слышит. Тянется взглядом, потом прикосновением. Чередует, потому что ему важно видеть и ощущать одновременно. Сверяется после каждого движения с лицом Луиса, на котором каждая эмоция описана во всей многогранности мимики, которую только может себе позволить человеческое лицо. Целует у ключицы, потом на ребрах — сначала верхнего, ангельского антипода; следом, соскальзывая губами вдоль соединяющего их копья — нижнего, с бесовскими рожками. Гладит пальцами по груди, прокладывает дорожку сквозь темные волосы и в очевидном направлении. Все еще грубовато, все еще неуклюже и — пронзительно искренне. — Я солгал, — шепчет, когда опускается губами на уровень солнечного. Момент изящный. Даже если воткнет нож прямо внутрь — Луис уже не успеет увернуться. — Я думал… если ты не будешь… понимать… — и в каждой паузе теплый поцелуй вместо удара, и каждый поцелуй — вязнет в сгустке нервных окончаний, — что я… понимаю тебя… то скажешь больше. Луис разбирает не сразу. Луис видит, как над ним вращается потолок. Там нет ни созвездий, ни хвостатых комет — одна только закручивающаяся к центру черная дыра с неземной гравитацией. — Когда мы выберемся отсюда, — отвечает вслух и в воздух, наверное, слишком громко, потому что губы на животе вздрагивают. — Я буду трахать тебя до потери пульса, mi cielo. Каждый день. И говорить. И только попробуй не понять хотя бы одно слово. Сначала говорит, потом думает — все как обычно. Провоцирует того, кто и так едва держится на остатках самоконтроля. Чудом успевает среагировать на чужое движение, придержать Леона под локоть, прежде чем уже не захочет этого делать. Потрескавшиеся губы опасно близко от того, чтобы вывернуть из Луиса душу самым примитивным из всех возможных способов — и думать из-за этого невозможно. — Я хочу, чтобы тебе тоже… — возражает Леон, смотрит красноречиво Луису на бедра. Луис фыркает тихо. Возвращает зеркальное: — Я справлюсь. Это не помогает ни черта. Поверить — сложно все равно. Чертов тихий мальчик с ангельскими глазами цвета неба. Ну конечно же, демонов в тебе больше, чем в аду. — Я серьезно, Леон, — Луис все еще пытается, откуда только находит это бессмысленное благородство. В груди стучит паническое: это уже чересчур, о таком не может быть и речь. — Ты не должен, тем более в первый наш… Леон толику отодвигается, смотрит снизу вверх: спокойно и может быть совсем чуть-чуть вопросительно. Говорит низким хриплым голосом, от которого сводит горло: — Но я хочу, — аккуратно отводит руку Луиса в сторону. — Можно?.. И как будто на это — на взгляд и вопрос, и интонацию, и позу — можно сказать «нет». Луис откидывает голову назад. Ответить вслух — выше его сил. Наверное, он снова солгал сам себе — когда сказал, что чужое восхищение ему не нужно. Наверное, он просто не знал, каким оно может быть, когда тебя выбирает совершенный из людей. И это пиздец какой-то. Это ощущение там, внизу. Неумелое, горячее, намеренно осторожное. Теплые губы смыкаются на головке, затягивают внутрь, чуть царапая о ребристое нёбо, и это всего в первые несколько взрывов в голове — звучит так, как почувствовал. А потом Леон просто прижимает его к столу до врезающегося в спину края, придерживает за бедра впивающимися в кожу пальцами — не вывернешься — и делает то, что хочет. Это похоже на поцелуй, в результате которого тебя проглотят целиком. Луис вспоминает сквозь лиловую дымку — примерно так же Леон выцеловывал ему шею. Не старался красиво или правильно, просто пробовал его на вкус, пропадая в фантазиях, о которых не предупредил ни единого раза — и получалось ахренительно. Примерно, как и все что угодно другое, что он пробует, а потом делает. Луис задыхается — нет ни влаги в горле, ни воздуха в легких, ни мыслей в гулко пустом черепе. Луиса будто вскрывают по шву души ножичком для писем, и каждым вздохом-прикосновением выворачивают наружу розовое кровоточащее мясо. Это не может иметь ничего общего с тем, чем они тут пытаются заниматься. Это вообще не похоже ни на что, что у него когда-то было. Луис мог бы сейчас дать какие-то инструкции. Объяснить, как сделать еще лучше и приятнее — мог бы показать сам. Но это все вторично. Важна только проклятая искренность чужих губ, слишком мягких для человека, убившего столько людей и нелюдей; слишком вопросительных для того, кто сносит голову одним выверенным ударом ноги, одним выстрелом в упор, не вздрагивая от отдачи. — Леон, пожалуйста… Луис проигрывает. С самого начала, с первой встречи, но сейчас — это ощущается до невыносимости больно. Пожалуйста, прекрати. Это слишком. Я не заслуживаю. Приходится повторить дважды или трижды, и, может быть, часть из этого он даже не произносит вслух, а может, просто сам себя не слышит, потому что теряет все шесть чувств одно за одним. Горячее дыхание исчезает за секунду до срыва. Сначала соскальзывает вдоль длины, неохотно выпуская Луиса с характерным тихим звуком, оставляя между ним и губами ниточку слюны. Потом отдаляется, все еще опаляя головку и внутреннюю кожу бедра. Поднимается дюйм за дюймом, вдоль срединной линии живота, оказывается, наконец, совсем рядом — напротив лица. Леон в сломанном фокусе взгляда расплывчатый, затерянный в сумраке — Луис думает, что теперь он сам сейчас уязвимо и предательски освещен. Леон обеспокоенно заглядывает Луису в глаза, и от этого тысячекратно хуже. Он не понимает, он и не поймет, разве что надумает не то и не в ту сторону. — Я… — начинает очередное про «что-то не так». Луис мотает головой. Прижимается лбом ко лбу, настойчиво смотрит в глаза «ты вообще не причем», обхватывает лицо ладонями. Потом целует, как может, крепко. Выбивает любые мысли, в которых хоть унция сомнения в самом себе. Кажется, получается. — Хочу смотреть на тебя, — единственное, на что хватает, пусть и правда. Слава Господня, что за спиной тот самый стол, потому что иначе бы уже упал навзничь — разве что Леон бы его удержал. Конечно, он бы удержал. Аккуратно опускает ладонь ниже, на член Леона, тесно зажатый между ними обоими, и тот навстречу вздрагивает, будто узнает. Уже привычно правильно и все еще невыразимо приятно. Надо завершить то, что начали, пока оба в рассудке. Леон почти не реагирует, все еще смотрит: как будто все происходящее стало неважно, и только зыбкая боль, просвечивающая в глазах Луиса, имеет значение. Сначала не знает, куда деть руки; все же отзывается зеркальным движением, и его костяшки небольно царапают Луису живот мозолистой кожей. Да, это хорошо. Это… все еще на грани, но с этим Луис сумеет жить. — Ты мне, я тебе?.. — Луис улыбается, как демон, которому ты только что продал свою душу взамен на доброе слово. Хотя сейчас, наверное, больше выглядит, как жалкий бес с подпаленным хвостом. Леон в ответ улыбается уголком губы. Коротко и вопросительно, ждет подсказки. Луис начинает медленно, вдумчиво, так же, как уже начинал сегодня. Показывает, как нужно. Задает темп и угол, дистанцию между. Смотрит в слезящиеся от подступающего оргазма глаза — сам едва держит веки открытыми — отлавливает мельчайшие оттенки бьющих изнутри эмоций. Леон отстает, быть может, на жалкую микросекунду. Конечно же стремительно сокращает разрыв. Знакомо закусывает нижнюю губу, и без того откровенно припухшую. Разглядывает лицо Луиса из-под ресниц, и ему хватает стойкости не отворачиваться до самого конца. Проигрывает эту негласную дуэль первым. Ломается на сколько-то секунд раньше: мимолетный укол разочарования во взгляде и следом — шквальная волна. У Луиса перед собственным срывом есть скоротечная фора: чтобы сосредоточиться на остатках сознания; успеть увидеть, как Леона после столького воздержания выкручивает невыносимый оргазм — от его, Луиса, блять, руки. Успеть подумать, что кроме руки были еще и мысли, очевидно навязчивые, безостановочные, в которых малыш варился с того самого «как тогда». И не проговорился ни полусловом. Представить, что там еще может быть, при учете с чего начали… От этого выкручивает уже самого. Это просто… ч-черт. И если бы не белоснежные вспышки перед глазами — от того, как за него хватается Леон, беспомощно и потерянно, могло бы быть по-настоящему больно. Хорошо, рассеянно размышляет Луис, вспоминая, как дышать. Не понимает, как удерживает навалившегося на себя Леона — этого огромного теплого котенка, чье дыхание успокаивается у самого уха, сопит уютно и жмется носом в сгиб шеи. Не понимает, как жить дальше с тем разбитым в грудной клетке ощущением, похожим на расколовшийся стеклянный шар, осколки от которого теперь торчат между ребер. Остерегайся стоячей воды. Она проглотит тебя и затопит легкие. А когда вынырнешь, поймешь, что дышать без нее ты уже не способен. И от воздуха — задохнешься.