Guárdate del agua mansa

…На кухонной стойке пузатая ваза и букет белоголовых ромашек с плотными листьями и желтыми сердцевинками. Ему уже дня три, и несколько лепестков опали на стол, в чашку с печеньем и крекерами-утками. На холодильнике сколько-то длинных списков с продуктами, незаконченными делами и просто фигурками животных, нарисованных разноцветной ручкой. По центру — вырванный листок с начатой перепиской про сбежавший с боковой полки йогурт. На пробковой доске над тумбочкой заметки и журнальные вырезки, и картинки — совместная карта желаний — и две нестареющие фотографии, приколотые крупными кнопками. Одна, снятая на полароид, со старательно (ревниво) соскобленной сзади надписью, вторая — та самая, которая про «вперед, влево и с табличкой в руках». Ему все-таки удалось ее сделать. Где-то в глубине квартиры тихонько трещит телефон, переключаясь на автоответчик. Записывает раннее сообщение от Эшли — защитилась и выпустилась, и приглашает в летний парк на мороженое и карусели. Леон опять будет бурчать, чтобы они не лезли на американские горки и старчески потирать шею. Следующее сообщение уже иного тона. Обманчиво вежливое, по-сухому настойчивое — от того парня, который сидит в доме из белого кирпича, с зажатой в пальцах сигарой, и пялится в скучные строчки в пластиковых папках. Потом. Все потом. Луис дожидается, когда звук стихнет, заполнится дымчатым утром. Вдыхает глубоко и потягивается. Рассеянно сжимает и разжимает пальцы в затекшей под чужой головой руке. Под кожей от этого теплые мурашки и сонная истома. — Нет, правда, — говорит очень тихо в уязвимо подставленное ухо. — Киноа и ежевика. Я такое даже не ем. Подозреваешь меня почем зря. — Лжец, — тут же фыркает Леон; на задней стороне шеи от теплых поцелуев поднимаются волоски, как бравые солдатики. — Стал бы я скрывать хищение какого-то там йогурта. — Лжец, — он крепче вжимается спиной в грудь позади себя, сводя лопатки. — Тем более — боже — с полуторапроцентной жирностью. За кого ты меня принимаешь?.. — За лжеца и мошенника. Луис фыркает тоже, обнимает Леона через бок. Чуть придерживает под грудью, когда подается вперед бедрами на одну унцию силы резче, пресекая диалог. Леон в ответ вздыхает потерянно, сквозь сжатые зубы, и прикрывает веки. Горячий изнутри и снаружи, даже прикасаться больно. Утренний секс — зверь слишком мифический, чтобы Луис позволил себе его упустить. Особенно вот так, когда Леон просыпается первым и после контрастного душа вместо спартанской тренировки выбирает вернуться в постель, прижаться плотно всем телом (обнаженным, блять), накрыть сам себя рукой Луиса и начать ерзать. Луис не торопится и не пытается держать темп. Двигается лениво, утыкаясь губами Леону в шею, рассеянно бродит пальцами по груди. Лакомится моментом. Тысячу лет назад, когда Леона приходилось бесконечно долго растягивать пальцами, и он смущался, и просил выключить свет, и не всегда они переходили хоть к чему-то еще; когда подставлялся неуверенно, все время оглядываясь, и от собственных стонов вздрагивал, как от выстрелов — Луис думал, что однажды станет проще, но скучнее; что они научатся и тут же привыкнут. Но это же Леон. Ты никогда не знаешь, что творится в его голове. Луис обхватывает упрямый подбородок пальцами, чуть выворачивает в сторону, чтобы зацепить ушную раковину зубами. Спрашивает: — А знаешь, как называется эта поза?.. — и практически слышит, как глаза Леона устало закатываются под самый череп. — Да, — вздыхает тот; по голосу так и не скажешь, что член Луиса внутри него уже на всю длину. — Ты говорил. Предыдущие несколько десятков раз. — Телохранитель, — сияет Луис, выговаривая каждую букву. — Чертовски иронично, не правда ли?.. Да-да, ворчит что-то в груди янки, совсем незлое и уютное. Просто закачаешься. Не отвлекайся. Как можно, mi caballero. Луис привычно перехватывает руку Леона за запястье — почти уже рефлекс, заученная мышечная память музыканта, не расстающегося со своей виолончелью. — Не трогай себя, — и улыбается, когда Леон послушно стонет, разом срываясь до хрипа и запрокидывая голову. Знал ведь, что Луис так скажет. Провокатор. Добавляет насмешливое: — Не вынуждай снова тебя связывать. — Не напоминай, — Леон фыркает резче и даже, кажется, морщится. Эта территория еще свежая и слишком ранимая, и Луис на ней еще, бывает, наступает не туда. Выражение лица янки разглядеть не способен — у самого от этих звуков привычно лопаются мозговые клетки, и перед глазами сплошное мыло. — Это нормально, — рассуждает, придерживая Леона за бедро, чтобы прекратил так извиваться и не сбивал угол. На боку все же неудобно. — Сильные люди в постели хотят быть беспомощными. Леон в ответ только дышит или рычит, и не факт, что слышит хоть что-либо. Переплетает пальцы с пальцами Луиса у себя на бедре, одеяло сваливается с него и с кровати к чертям, и Луис в очередной раз жалеет, что не повесил на противоположную стену зеркало. Ну, как жалеет. Янки клялся разбить это зеркало об его же голову, если Луис вздумает провернуть такое за его спиной. Правда, при каждом возражении — кончики ушей у него розовели подозрительней прежнего. Но все это третично. Луис и так знает, что там. Налипшая на лоб, спутанная челка. Закушенная, распухшая губа. Подрагивающие, как в приступе, ресницы. Словом, то самое выражение, на которое Луис все еще способен смотреть не всегда — все еще кажется, что подобное чудо ему принадлежать не может ни в каком из миров, даже и в самом галлюциногенном. — Ты же знаешь, — улыбается, выпрастывает из чужой, липкой хватки пальцы, чуть отодвигается и кладет ладонь Леону между лопаток — там горячая, влажная от соленого пота кожа и розовые следы укусов. — Мы всегда можем поменяться. Леон вздыхает, прогибается в пояснице, чтобы крепче прижаться ягодицами. — Не хочу я… — дыхание частит, — меняться… Когда-нибудь захочешь. Когда-нибудь этот сосуд переполнится, и ты перестанешь нуждаться в беззащитном и слабом себе — захочешь попробовать власть, которую так щедро вверяешь в мои руки из раза в раз. Луис перестает двигаться, вытягивает собственную руку в сторону, подкладывая плечо под голову. Добавляет вымеренную каплю строгости: — Давай теперь сам. Леон похож на стекло, облитое сначала кипятком, а после — опущенное в лед. Замирает на грани, как в первый раз, будто ни разу не слышал ни этого тона, ни предложения, опасно близкого к приказательному. Запоздало включается, начинает двигаться, нанизывая себя на Луиса, и в его кулаке тоскливо трещит сатиновая простыня. Наблюдать за этим можно вечно и бесконечно. — Eres caliente, — Луис сбрасывает голос до хриплого шепота, — suave y dulce como el chocolate. Сценарий одинаковый — слова разные. Сначала думалось, что подбирать новые и новые комплименты до бесконечности не выйдет; однажды наскучит и заскрипит заевшей пластинкой. Потом оказалось, что это неплохая игра, в которой Луис еще ни разу не проиграл, а Леон — ни разу не пожалел о поражении. Разгромном, можно сказать. — Tan obediente, — сдерживаться сложно уже самому и, слава богам, что все-таки не повешали зеркало, — en mis manos. Леон упрямо проглатывает всхлипы, как делает всегда, если слишком светло — как будто звук можно увидеть. Луис от этих аккордов безвозвратно сходит с ума, но… Есть в этой игре и кое-что еще. Недавно вот придумал. Придерживает Леона за плечо, подтягивает самого себя ближе, к светлому уху. Говорит ласково: — Повтори, что я тебе сказал. Он ведь обещал — проверять каждое сказанное на испанском слово. — Н-нет… — Леон почти скулит, хотя знал же. — П-пожалуйста, давай не… — Повтори. Еще один сломанный вздох: ладно. Сделаю, как ты хочешь. Как всегда. — Что я… — Леону как будто физически тяжело, особенно вслух и на английском, в котором каждый оттенок звенит в нервных окончаниях натянутой струной, — что я с-сладкий… и мягкий, как… боже, Луис, давай сегодня без этого? И может ли быть этот низкий, сломленный и суровый голос еще уязвимее, чем сейчас? — Минус два сегодня — плюс десять завтра. — У тебя б-бешеные проценты. — Что поделать, — тихий смешок. — Сложный клиент. Приходится крутиться. Леон дергает плечом — то ли согласно, то ли бессознательно. У него дикая одышка, и ребра грозятся вспороть красивые мышцы груди прямо изнутри. Он на грани, но его оргазмы слишком нездорово завязаны на психику и на чужой язык без костей. — Поможешь мне?.. — голос совсем слабый, уставший. Луис в ответ сам жмется, как по команде. Придвигается щекой, тянет легкой щетиной по чувствительной коже спины — Леону так нравится, он в ответ почти мурлычет, в чем, конечно, ни за что не признается. Луис обхватывает рукой его липкий от смазки член, выходит почти на всю длину, чтобы войти снова, гораздо медленнее, чем хотелось бы; провести в такт движению рукой от головки до основания. Эта музыка требует синхронности. — Я сделаю с тобой все, что захочу, — шепчет заученное, как мантру. — От тебя ничего не зависит. И ты ничего не контролируешь. Леон выворачивает голову, насколько может. Как будто оглядывается и проверяет, что Луис все еще здесь, и этот шепот ему не чудится. Успевает соприкоснуться, сорвать с пересохших губ голодный поцелуй язык к языку. Взгляд болезненный и плывет. Обессиленно валится вперед, почти что на живот. Луис согласно подминает его под себя — такого огромного, чудовищно сильного и абсолютного безобидного только для него одного. В этой позе неудобно и слишком жарко, и постель под ними сбивается мокрыми от пота складками, и Луис очень, мать его, близко, и держится только потому, что чувствует — будет что-то еще. Не самое любимое, скорее, даже наоборот, но это — один из тех загонов, который делает человека именно таким, каким его любишь, несмотря на. Просто иногда, до или во время оргазма, Леон начинает говорить странные вещи. Нечто, что доверит, лишь срывая с расколотого сердца очередной клочок изоленты. — Мне снился кош-шмар, — тихо бормочет, пока Луис вбивается в него, а он сам — вбивается в кулак Луиса. Что же, это объясняет резкое пробуждение и все происходящее. — Так?.. — подталкивает Луис, дыхание срывается, они оба уже проебали всякий ритм. — Как б-будто я н-не смог, — стонет тихо в противовес смыслу слов, — и ты… остался… там… Остался на клятом острове. — В какой из моментов это случилось на этот раз?.. Голову уже кружит, но если Леон не выскажется сейчас — эта дрянь внутри него прорастет глубже, как чертова отрава. Без мяса не вырвешь. — Остался там… один… — начинает заканчивать Леон во всех смыслах. — Потому что я… умер… Наверное, из-за произнесенного — и звучащего в черепе вибрирующей пулей — Луис сегодня откровенно проигрывает в скорости. Все же успевает прийти в себя, взять в руки, вовремя выйти — не считает правильным кончать внутрь, как бы Леон не просил. Лежит обескровленный, вжимаясь в крупно вздрагивающую влажную спину, по которой растекается его собственный пот и сперма. Аккуратно оглаживает плечи и бедра, насколько хватает сил, успокаивая. — Это не более, чем глупый кошмар, mi amor, — не будет же взаправду рассказывать про ту остановку сердца, от которого остановка едва не случилась у него самого. — Сраное сновидение, типа игр подсознания и всего такого. Ты ведь знаешь, если что — я достану тебя на любом свете. …Гребаные военные психологи раз в неделю. За что им только платят столько? И пары абы каких фраз, как обычно, оказывается достаточно и даже чересчур — их и еще краткого поцелуя в висок и в скулу, когда Леон переворачивается на спину, смотрит преданно снизу вверх, и волосы нависающего на локтях Луиса щекочут ему лицо. Спрашивает разбито, пытаясь держать веки открытыми: — Свяжешь меня вечером?        Луис, в пушистом халате и распаренный после душа, сидит на кухонной тумбе, болтая ногами. Леон рядом, в домашних штанах и розовыми пятнами по всему телу. Готовит свой необъяснимо скучный завтрак, нарезая зерновой хлеб унылым кухонным ножом. Недобро косится на Луиса: — Что это? — М-м?.. — Луис вынимает из чашки с белым и сливочным ложку, на ней зернышко и крупинка ежевики. — Сгущенка. — Сгущенка. — Ну да. Леон фыркает, отворачивается. Отросшая прядь волос падает ему на скулу, перерезая взгляд на две половинки. Ему неудобно, но Луис упрашивал не срезать, сколько сможет — потому что так удобнее наматывать на пальцы, и оттягивать за затылок, утыкаясь губами в незащищенный кадык. На газовой конфорке булькает гейзерная кофеварка, стеклянный чайник с желтой подсветкой дышит разогретым паром. В их доме много пространства, пустого, хромированного пластикового — Леон; на этом пространстве множество несочетаемых фенечек, блокнотов, пестрых безделиц — Луис. В их доме нет стеклянных бутылок с янтарной жидкостью и витиеватыми этикетками, подтверждающими многолетнюю выдержку. Нет ни вина, ни джина, ни коктейльных трубочек. В их доме множество панорамных окон и плотные блэкаут шторы, и пахнет хорошим табаком и свежими цветами. — Когда у тебя миссия? — Луис облизывает ложку, исподлобья наблюдает. Леон дергает плечом. Всегда такой «после»: компенсирует очередной эмоциональный срыв и слабость, в которой заподозрить его способен лишь один человек. Жить с ним тяжело, без него — невозможно. — Послезавтра, — хлеб квадратный, как из-под фигурной линейки, и тонкие пластинки сыра на нем просвечивают. — Как обычно, утром, в полшестого. У него все еще ужасная работа и все еще ПТСР, и Луис никогда не затрагивает эту тему и не жалуется. Предупреждали ведь. Луис не спрашивает куда, зачем и как надолго. НДА, или Леон просто не хочет его беспокоить. Леон не спрашивает, почему в квартире появилась новая дверь и что случилось со старой. Сломалась, наверное, или Луис просто не хочет его беспокоить. — Мне предложили работу, — говорит Луис. Ложка чище, чем из посудомойки, но он любит тащить в рот всякое, особенно когда вот так нервничает. Леон останавливает движение, оборачивается. Лицо ровно такое, как когда они впервые встретились. Ровное, спокойное, фальшиво равнодушное. — Тот же парень, на которого работаешь ты, — поясняет Луис, смягчая тон. Тот же парень, который отправил тебя умирать в ту деревню. Тот же парень, который выдал мне амнистию и билет в новую жизнь. Тот же парень, на которого орала до хрипа его почти прозрачная двадцатилетняя дочь, когда он пытался возражать, что возвращаться на взорванный остров за каким-то непутевым ученым опасно и безрассудно — и выслал целый отряд. Леон оставляет в покое то скудное и геометрическое, что печально глядит на него с разделочной доски. — Что за работа? — прислоняется спиной к стойке, скрещивает на груди руки. Взгляд от беспокойства темнеет, и лепестки ромашек рядом с его локтем кажутся кипенно-белыми. — «Противодействие группировкам, ведущим несанкционированные исследования и разработку биохимического оружия», — цитирует Луис. — Консультант детективного отдела. Секунда на осмысление. Леон начинает елозить на своем месте, переминается с ноги на ноги. Вопреки услышанному, дурацкая улыбка так и лезет из него и дрожит в сжатых губах. — То есть… — тянет он, и Луис со вздохом прикрывает глаза. — Ты теперь… типа коп? — Несмешно, — бурчит Луис. — Коп с судимостью?.. — Леона так и подмывает. — Слушай, должность не придуманная, — возмущается. — Им правда нужен такой парень. Ясное дело, Эшли мой золотой билет, и я завишу от нее — от вас обоих — как пес с оторванными лапами, но… Все по-настоящему. Леон качает головой, недоверчиво щурится. Луис знает, что его янки все это против шерсти. Он предпочел бы, чтобы Луис заимел какой-нибудь бар или антикварный магазинчик на углу седьмой и тринадцатой, чтобы не высовывался и не лез на рожон до самых похорон. Но они оба знают — отношения между людьми становятся крайне дерьмовыми, если один из них спасает мир по вторникам, а второй — может посчитать лишь то, сколько чашек протер за день. — Заступаю на должность послезавтра… в одиннадцать. Лояльное начальство, — подмигивает Луис. Леон вздыхает, зажимает зубами первый бутерброд, зажевывает прямо так, стоя и всухомятку. На него не похоже. — Вопрос времени, — поясняет в ответ на вопросительный взгляд, — когда они попросят тебя вернуться в лабораторию. Под каким-нибудь «дело жизни и смерти», — делает пальцами кавычки, — предлогом. Луис не спорит. Он же не идиот и способен провести параллели. Никто не слезет с него живого, пока он не утратит рассудок или, скажем, не перенесет лоботомию. Неловко пожимает плечами: — Не одобряешь? И что он, собственно, сделает, если да? Леон томительно медленно двигает челюстями, уничтожая второй бутерброд. Смотрит на остывающую конфорку и кофеварку с темным ободком вокруг носика. — Раньше я хотел спасать мир, — говорит конфорке. — Это не изменилось. Разве что… — морщится, как солдат, которого заставили читать стихи. — Мир стал меньше. Или количество людей, которые для меня его означают. Звучит просто, как инструкция к спасательному жилету. Но Луису кажется, это первый раз, когда… когда он признался. — Это значит, ты не против? — улыбается на пробу. И как странно у кого-то такое спрашивать. — Я не могу быть против, — Леон раздражается, но больше от беспокойства. — Это твой выбор. В любом из случаев, даже если ты захочешь... Я не стану отговаривать. Просто… не смешивай что-нибудь, что может взорваться, ладно? Луис фыркает. Ожидал чего угодно другого — иных взглядов и слов, и подозрения, и разочарованного «опять ты за старое» — но Леон в очередной раз просто сделал то, чего от него никто не ожидал. И сделает еще не раз. — Эшли звала в парк, — Луис тянется, мнет в пальцах шершавый лепесток ромашки. От других цветов Леон отказывается, они для него, видите ли, недостаточно простые. — На мороженое. — На мороженое, — хмыкает. — И на карусели. — Вы с ума меня сведете. А ты еще не?.. И еще с час они собираются — как обычно. Леон выбирает самую скучную футболку и самые серые брюки, ложится на кровать, свешивая вниз босые ноги и читает новостную ленту, поднимая телефон над головой. Будет красивым даже обмотанный в мокрую газету. Луис рядом, крутится перед зеркалом, примеривая галстуки и переодевая рубашки, ходит туда-сюда и обратно, вспоминая то про кольца, то про расческу, то про недопитый кофе, и уже с порога, засовывая ногу в лакированную туфлю, кричит янки, почему тот так долго?.. Как обычно. Все как обычно. Все, как и должно быть.

***

В парке шумно и ярко, и солнце слепит глаза. Небо голубое, как лепестки этой странной капризной штуки — азалии, которую Луис выращивает на северном окне, разговаривая с ней чаще, чем с ним. Карусели противно скрипят, и Леон думает лениво — как можно добровольно забраться в эдакую колымагу и так радостно из нее же вопить?.. Как будто того раза им обоим не хватило. Они с ума его сведут. А послезавтра миссия. Очередная, вроде бы довольно скучная, и возвращаться с нее — будет самым сладким. Но и уходить — совсем иначе, чем до. Еще и тот ублюдок. Которому не понравилось, что Луиса амнистировали; который сломал им дверь в квартиру, пока Леона не было, и пытался угрожать его Дон Кихоту пушкой и чем-то еще — Леон видел на записях. Смешной. Мертвый. Леон отклоняется на спинку скамейки, вытягивает ноги, прикрывает глаза. Солнце припекает, просвечивает сквозь веки. Прохожие парни и девчонки косятся на него завистливо или игриво, изредка перешептываются, прикрывая рты ладонью. Может, узнали, а может, все дело в его внешности. В последний раз Луис заявил ему с Совершенно Серьезным Лицом, что Венера Милосская потеряла свои руки, потому что те — не смогли прикоснуться к Леону. Комик. Леон дышит размеренно (с Луисом это нечастая возможность), пропитывается летом. Греется на свету, в непрямых лучах, проливающихся через листья старых каштанов. Поцелуи под кожей все еще жгутся, как вплавленные. Слова в висках стучат, и сердце разгоняется до аритмического, как его новехонький чернопанцирный Ducati XDiavel, на котором обещал покатать. Невзначай коснуться мыслью утреннего-вечернего-вчерашнего-позавчерашнего — провалиться под воду. Безотказная таблетка от кошмара любой степени тяжести. …Я сделаю с тобой все, что захочу. Леон коротко вдавливает ногти в ладонь — в сравнении с чем угодно из его опыта не больно ни капли. И ни черта не помогает. …Tan obediente en mis manos. Ни черта. Не помогает. Поднимается изнутри, как по удару хлыста. …No tienes que matarlos a los demonios, que mi alma creó. Это уже из того прошлого, про которое не думал, что будет вспоминать так. И каждое из — драгоценный винтажный осколок. Нахватался сравнений понятно у кого. Отталкивается локтями от спинки, упирает их в колени, ворчит тихонько. Нависает над собственной тенью и смотрит вперед исподлобья. Уже сошли с карусели, растрепанные и живые. Эшли в невыносимо узких джинсах с заниженной талией и белом топе на бретельках-ниточках. В руках белоснежная сахарная вата, глаза и губы улыбаются, маленькое ухо заинтересованно повернуто вбок. У Луиса пальцы вымазаны в шоколаде, он рассказывает что-то без пауз, вышагивая сбоку в мятной рубашке и лавандовом галстуке — да, Леон теперь разбирается в оттенках и цветах. Последнего у них в доме не переводится, как ни старайся. Леон разглядывает в упор, пока можно, пока не замечают и не сумеют парировать. У Луиса мягкие волосы, руки и губы пахнут табаком и кофе, глаза от улыбки блестят, и Леон не знает, как попросить еще откровеннее — чтобы снова и еще, и везде, чтобы внутри, и с рукой под горлом, и горячечным шепотом у уха. Чтобы — каждый день. Разве что на колени встать, но и так уже там добровольно, хотя бы раз в неделю. Устало улыбается. Никаких ампул, ни пятых, ни вторых, ни последних. Никакого алкоголя и сумрачных душных баров, и даже — никаких сигарет. У него иной наркотик, незаменимый абсолютно. Тот, к которому возвращаешься, не задерживаясь после миссий с коллегами за кружечкой пива; тот, которому целуешь руки украдкой и поправляешь одеяло, и покупаешь эти дурацкие йогурты в холодильник, делая вид, что любишь их безбожно, потому что иначе — к человеческой еде Луиса не приманишь. Мелочи, мелочи, мелочи. Клятые мелочи, внутри которых кроется дьявол и все ждет, когда же представится шанс, чтобы… Только бы эта его чертова новая работа, так опасно похожая на сделку с демоном, его не… И знает — этого не будет. Луис, единственный, кто выстоял против Сэддлера на самой страшной арене из возможных — в своей голове. Сначала в одиночку, потом — вытащил за собой еще пару душ. Человек с несгибаемой волей и беспечной улыбкой бродячего музыканта. Человек, который достал его самого до сердца, будто ему это — ничего не стоило. И кто Леон такой, чтобы говорить ему, что делать, а что нет?.. Леон набрасывает беззлобную усмешку, со скрипом поднимается — Эшли уже перед ним, искрит, как бенгальский огонь, тянется обнять. Луис на периферии облизывает пальцы, прежде чем выкинуть блестящую и пустую фольгу, и понятия не имеет — как от этого жеста бьет в мозг. Леон только поэтому и придерживает Эшли за талию, чтобы не соприкасаться бедрами слишком близко. Ни к чему ей понимать столько. — Все? — вздыхает ворчливо. — Уже можем идти?.. — В Baskin Robbins! — восклицает Эшли, и Леон качает головой. Луис за ее спиной довольно растягивает губы в улыбке, и на уголке у него — крохотное шоколадное пятнышко. Это блядское пятнышко. Такое же темное, как то, что Леон стер пальцем, сидя на покосившейся ограде у бани в деревне ужасов, думая, что это его последняя неделя. То самое пятнышко, после которого его душа разогналась и полетела по рельсам прямо в ад. То самое, после которого снов стало кратно больше, чем кошмаров. Леон чуть отодвигается от Эшли, делает размашистый шаг вперед — Луис навстречу вскидывает брови. Удивленный, расслабленный жест. Он еще не понимает. Как обычно. Подцепить его пальцами за расстегнутый ворот, потянуть к себе — на глазах у всех прохожих — правильно и нужно. Прижаться губами к губам так же крепко, как в тот раз — когда думал, что уже в последний; когда думал, что уже никогда. Толкнуться языком внутрь; рассеянно подумать, что одному из них пошел бы пирсинг; задержаться сколько-то секунд и отодвинуться, напоследок проведя языком по чужой нижней губе так, чтобы было ясно — он это намеренно. Пусть и сорвался к чертям посреди детского парка развлечений. Луис в ответ смотрит восхищенно и насмешливо, разреженно дышит. «Ты чего?..» Ничего. Не хрен облизывать пальцы и думать, что тебе за это ничего не будет. Леон оборачивается к Эшли, к ее хитро приподнятым бровям и сжатой в губах улыбке. Чувствует, как сведенных лопаток касается мысль, и собственное утреннее «свяжешь меня?..» вторит этой мысли без слов, как тычущийся в ладонь пес за любимым угощением. Кивает в сторону распахнутых парковых ворот: — Идем? За воротами солнце и вода, и коралловый песок на побережье, а над ним — дымка горизонта и ни единого облачка. Эшли кивает и начинает идти первой, обрывая клочки от ваты, как лепестки ромашки. Луис, невзначай коснувшись пальцами его руки, вторым. Леон смотрит им вслед совсем немножко. Запоминает. И тоже начинает идти.