О моей любви к тебе

      Аль-Хайтам вдыхает полной грудью свежий, без привычно остро бьющих в нос различных специй, воздух и расслабляется, закрывая глаза и откидываясь назад, на поросшую мхом крепкую ветвь Священного Древа.       У него время законного обеденного перерыва, и ничто больше не смогло оставить его в душном кабинете Великого Мудреца перебирать многочисленные кипы бумаг, поэтому сбежать через хитро открываемое окно, — защита от воров и желающих подобраться ближе врагов, очевидно, — и забраться повыше, чтобы лишь в звуке дуновения ветра и пении птиц наконец почитать интересную ему литературу, для Аль-Хайтама не составляет особого труда.       И сейчас, отпуская напряжение суетливого утра, полного бесполезной полемики со сгрудящимися в его кабинете Мудрецами, он чувствует довольство собой и миром вокруг.       Вытащенная из сумки книга свободно лежит на бёдрах, ещё новая, закрытая; привлекающая к себе внимание яркой обложкой и недвусмысленным названием "Прикладная нелинейная оптика".       Аль-Хайтам придерживает её ладонью, когда усаживается удобнее и полностью вытягивает ноги — благо, длина и ширина ветви позволяет устроиться с комфортом, а мох достаточно мягкий, чтобы не думать о твёрдости дерева под ним.       На короткое мгновение Аль-Хайтам выпрямляет спину, ведёт плечами, снимая лишнее напряжение с тела, и выдыхает, приноравливаясь к умиротворяющему, окутывающему его спокойствию достаточной удалённости от кричащих и шумевших людей внизу, прежде чем открыть жёсткую обложку и с головой погрузиться в написанный текст.       Он уже на середине крайне познавательной книги, когда слышит лёгкие шаги и шелест потревоженных листьев — и гадать, кто же так просто находит его и взбирается по уходящему ввысь, огромному Древу, не приходится: Аль-Хайтам поднимает голову как раз в тот момент, когда смуглая рука в неизменных тёмно-золотых наручах протягивает ему пакет, источающий приятный пряный аромат.       Желудок сжимается в ответ на хорошо уловимый аппетитный запах, напоминая, что утром он выпил лишь кружку крепкого кофе, нетерпящий полноценный завтрак в самую рань, когда даже кусочек рассыпающегося в руках печенья в горло не лезет — и Аль-Хайтам поднимает взгляд, встречаясь со слегка обеспокоенным — алым.       — Спасибо, — он ставит закладку на нужной странице, закрывая книгу и убирая её обратно в сумку, прежде чем протянуть руку и забрать пакет, с любопытством заглядывая внутрь: никогда не угадать, что именно в качестве обеда Сайно принесёт ему в следующий раз — это может быть как пахлава из кафе "Пуспа", так и ароматные мясные шарики из таверны Ламбада, сытная шаурма из ближайшего киоска, многочисленные закуски с Большого Базара, или даже редкая домашняя еда, приготовленная лично Сайно.       Сегодня в контейнере его ждёт впечатляющая золотисто-коричневая пирамида тахчина, гордо украшенная знакомым красным знаком всевидящего ока — и не сдерживает мелькающую на губах нежную улыбку, почти физически ощущая на себе пристальный, внимательно считывающий его реакцию, взгляд Сайно.       Аль-Хайтам поднимает голову, наблюдая за тем, как он садится удобнее на соседней ветке, свешивая ноги вниз и начиная беззаботно болтать ими, и тянется к свободно лежащей на коленях ладони, притягивая её ближе к себе и к своим губам, мягко целуя шершавые, бесконечное количество раз разбитые в бою и столько же заживающие, костяшки длинных пальцев, и прикрывая глаза:       — Спасибо, Сайно.       Его супруг нашёл силы и драгоценное в нынешние времена время, чтобы приготовить для него своё фирменное блюдо — и это достойно того, чтобы отдать ему должные уважение и благодарность, и... хм. Во сколько тогда вообще встал Сайно?       — Не за что, — Сайно кивает в ответ, переплетая их пальцы, и легко улыбается, когда замечает его сощуренный в подозрении взгляд.       Ах, ну что за человек. Абсолютно невозможный.