Даю тебе слово

      Дин открывает глаза. Пытается сообразить, уже утро или еще ночь. Тянет руку к телефону, который лежит на тумбочке. Вздрагивает, когда чувствует движение за спиной. Забывает про телефон мгновенно. Надеяться на то, что Михаил спит, было, конечно, глупо. Дин стискивает зубы, когда широкая горячая ладонь по-хозяйски оглаживает плечо, бок, бедро. Замирает на ягодице. Дин тяжело сглатывает. Думает, что больше не выдержит. Щеки обжигает жар, когда вспоминаются несколько часов непрерывного секса, закончившиеся провалом вроде в сон, но скорее в обморок. Дину кажется, что не осталось ничего, что Михаил с ним еще не сделал. Но почти по-настоящему он боится того, что старую добрую классику никто не отменял. Рука Михаила сдвигается к расщелине между ягодицами.       — Да сколько можно, гребаный ты маньячила? — Дин взрывается бессмысленным криком.       Не впервые проклинает вчерашний вечер в баре, когда после третьего бокала виски решил, что пофлиртовать с липнущей к нему знойной брюнеткой, это хорошая идея. Невинный флирт отлично разбавлял скуку и заставлял почувствовать себя в тонусе ровно до того момента, как Дин всей кожей ощутил обжигающий недобрый взгляд. Дин дергается, когда пальцы касаются все еще растянутого, чуть саднящего входа. Он не против секса. Он любит секс. Но это слишком. Дин закрывает глаза. Вспоминает, как под тяжелым, давящим взглядом Михаила в баре возникло желание сбежать на край света. Думает, что стоило попытаться. Почти всхлипывает, когда пальцы Михаила уверенно проникают внутрь и в считанные секунды добираются до истерзанной постоянным трением простаты.       Болезненное удовольствие не заставляет себя ждать. Расходится по телу маленькими разрядами тока. Член встает. Дин не понимает, как тот еще может. Почти считает его в мыслях предателем. Признает то, что рьяно отрицал до сегодняшней ночи: секса и удовольствия бывает много. Пальцы исчезают. Возвращаются уже густо обмазанные смазкой. Ловко орудуют внутри. Их вроде два. Но через миг уже четыре. Дин давит стон. Дает себе слово, что этого Михаил от него не получит. Срывается на короткий, мигом оборванный вскрик, когда пальцы аккуратно, почти нежно растягивают кольцо мышц в разные стороны. Сдается, когда Михаил решительно укладывает его на живот. Чувствует легкое отвращение к себе. Потому что правда в том, что он может оттолкнуть Михаила, но не хочет этого делать на самом деле.       Подушка поглощает звук, когда член въезжает в него резко и до упора. Мышцы протестуют, отзываются легкой ноющей болью. Вот только Михаил прекрасно знает, что делает. Головка прицельно попадает по простате. Член проходится по ней с нажимом при каждом мощном движении. Михаил двигается без жалости, без перерыва, без возможности перевести дух. Дину кажется, что его задница выдолблена до предела. Он кусает подушку, когда его член плотно обхватывает рука. Энергичные, грубоватые поглаживания быстро вписываются в общий ритм. Хорошо. Ему хорошо. Дин это знает. Даже понимает. Вот только почувствовать это сил нет. Сил нет вообще ни на что. Ни капли. Кулаки бьют по кровати. Дин не знает, как назвать чувство внутри. Это не отчаяние. Не безнадежность. Может, досада на себя из-за добровольно попранной гордости. Из глаз капают две ненавистных слезы.       — Дин, — Михаил убирает руку, покидает его тело и переворачивает его на спину. Пасмурно смотрит в глаза. — Это, по-твоему, изнасилование?       — Чего? — сознание проясняется мигом. Дин открывает рот. Хлопает глазами. — Ты реально нахрен съехал что ли? Похоже блять, что я чего-то не хочу? — Дин выразительно смотрит на свой возбужденный член, который сочится смазкой. Глотает едкое замечание, что хотеть не всегда значит мочь. Это слабость, и показывать он ее не намерен. Ни за что на свете. Даже зная, что Михаил чувствует его на клеточном уровне. — Или ты думаешь, что я не найду способ тебе врезать, если припрет? — ухмылка усталая, зато настоящая. Михаил не отвечает. Смотрит в глаза еще долгое мгновение. Перемещается по кровати. Садится так, чтобы опереться на ее спинку. Хлопает ладонью по своим бедрам. Жест лишний. Дин понимает предложение и без него. Стискивает зубы. Знает, что Михаил не уступит. Или так, или никак. Тело ноет. Под кожей дрожь. Возбуждение все-таки побеждает усталость, хотя еще пару секунд назад это казалось невозможным. Требует удовлетворения и действия. — Ты иногда такая сука, Миш, — цедит Дин сквозь зубы и седлает бедра Михаила, который только усмехается.       На привычное бешеное родео нет сил. Дин твердо верит в это до того момента, как удачно насаживается на член так, что головка бьет по простате. Откуда-то все-таки собирается легкая злость. Разжигает желание равноценно отплатить Михаилу. Затрахать его настолько, чтобы тот забыл слова. Миссия невыполнима. Но Дину наплевать. Он ловит странное состояние, которое не получить даже под хорошей дозой наркотика. Второе дыхание или агония, — это неважно. Дин смотрит в глаза. На принцип. И начинает двигаться: резко, быстро, грубо. Так, чтобы воздух из легких выбило у обоих. Плевать, что Михаилу он вообще не нужен. Дин мстительно думает, что совместная жизнь успела приучить Михаила к множеству человеческих мелочей. Дыхание было первой из них. Низкий, глухой стон Дин считает заслуженной наградой. Насаживается на член яростнее.       — Остановись, — голос Михаила хрипит. Может, это должно было стать просьбой. Но звучит как приказ. — Дин.       — Что, пощады захотелось? — сарказма в ответе слишком много даже для него. Реальность размывается. — Придется попросить нормально.       — Дин, — резче одергивает Михаил. Сжимает его бедра. Не позволяет продолжить движения. — Ты желаешь отомстить мне. Но навредишь себе.       — Господи, ты реально не догоняешь? — Дин коротко смеется. Чувствует себя так, словно он на самом деле под кайфом. В голове шумит. Дин смотрит на Михаила. Глаза в глаза. — Миш, тебя либо любить, либо убить. И что-то ты до сих пор живее всех живых. Ни на какие мыслишки не наводит, а?       Дин не знает, ждет ли он какой-то реакции. Вопрос риторический. Шум в голове нарастает. Происходящее воспринимается все хуже. Он на грани чего-то. Словно на краю. Может, пропасти. И это развязывает язык. Дин не жалеет. На это сил уж точно нет. Думает, что пожалеет потом. Хмыкает, когда ловит мысль, что если они так продолжат, то для него потом может и не наступить. Снять руки Михаила с бедер неожиданно удается легко. Дин хочет возобновить бешеную гонку. Тело все еще колотит дрожь. Член ноет от перевозбуждения. За удовольствием хочется гнаться слепо. Но вместо этого он вдруг летит. Не сразу понимает, что на кровать. Затылок проваливается в подушку. Михаил нависает сверху. Взгляд снова пасмурный. А может, он таким и оставался. Дин не может вспомнить. Но теперь в нем есть что-то еще. Что-то, что заставляет сильнее биться пульс.       — Когда-нибудь упрямство тебя погубит, Дин, — по голосу Михаила не понять ничего, хотя он и полон эмоций.       — Ты воскресишь, — отмахивается Дин, хотя неожиданно четко знает, что Михаил говорит серьезно. Но сейчас все равно. — Какого черта ты вообще?..       Вроде бы важный вопрос о перерыве остается незаконченным, когда Михаил целует. Дин понятия не имеет, почему ждет нежности или осторожности. Наверное, из-за того, что осталось до конца непонятым во взгляде Михаила, но достало до души. Дин готов обороняться и воевать за то, чтобы они продолжили так, как начали: грубо, жарко и иссушающее. Но Дин не готов к тому, что поцелуй именно такой: грубый, жаркий, иссушающий. Словно передышку Михаил брал для себя. Словно они и не прерывались на странный диалог. На стон нет сил и он застревает вибрацией в горле. Губы Михаила скользят по лицу. Настойчиво, но будто бы более бережно. Дин с силой проводит пальцами по спине Михаила. Жестко. Напоминает так о правилах игры. Ногти короткие, но поверхностно повредить кожу вполне могут. И Дин этим пользуется.       Михаил усмехается. Мягко и непонятно загадочно. Прокладывает дорожку поцелуев от шеи до паха. Дыхание сбивается окончательно. Дин глупо говорит себе, что Михаил этого не сделает. Но член оказывается в сладком, желанном и влажном плену рта, и убеждение приходится пересмотреть. Дин хочет протянуть момент. Все ярко и остро до боли. Но сил сдерживаться нет тоже. Нескольких настойчивых движений хватает, чтобы сорваться далеко и глубоко за грань. Тело трусит в припадке сродни истерике: усилие воли прекратить крупную дрожь не помогает. Перед глазами сияют звезды. Время теряет значение. Упущенный, но важный момент Дин понимает слишком поздно: каждым поцелуем Михаил исцелял. Внутри вспыхивают противоречивые эмоции. Дин шумно тянет воздух. Замечает, что Михаил всё-таки кончил. Скатился на кровать и лег рядом.       — Я воскрешу, — ответ опаздывает как самолет, чей вылет задержан без срока. Михаил ненавязчиво обнимает. — Дин…       — Мы договаривались, — злость перебивает все и не позволяет вникнуть в слова до конца. — Ты не исцеляешь. Точно блять не после секса.       — Этот случай исключение, — тон у Михаила утвердительный настолько, что варианта спорить нет. — Я… несколько погорячился. Мне жаль, Дин. Я не предполагал, насколько неприятным для меня может оказаться увидеть тебя с кем-то другим. Сейчас я понимаю, что это не было серьезным. И я даю тебе слово, что впредь я предпочту беседу действиям.       — То есть пошлешь меня к черту словами, — это не столько вопрос, сколько констатация. Дин кривится. Гонит мысли, что предпочел бы что угодно в сексе с Михаилом тысячи разговоров и даже часу без него. — Я учту, чувак. Знаешь, и сейчас еще не поздно.       — Дин, — Михаил перекатывается. Вновь нависает сверху. Гладит висок и щеку. Оставляет поцелуй на кадыке. Улыбается. Особенной улыбкой счастливого человека. — Тебя либо любить, либо убить. Но ты все еще жив. Ни на какие мысли не наводит?       Дин пропускает вдох. Смотрит широко раскрытыми глазами. Медленно понимает, что на самом деле он не ждал ответа на признание. Давно смирился с тем, что Михаил ангел, которому многое человеческое чуждо. Адаптация смягчила немало моментов, но все равно оставила слишком много пробелов. По крайней мере, до этого момента так казалось. Дин сглатывает. Вжимается щекой в ладонь Михаила, когда тот приближает ее к его лицу. Смотрит. Думает, что готов флиртовать с сотнями брюнеток и блондинок, если это будет заканчиваться так. Тело звенит негой и энергией. От усталости не осталось и следа. Дин щурится. Усмехается. Он слепо рискнул, сдав Михаилу козырный туз. Тот вернул его, уравнивая шансы. Карта бита. У них идеальная ничья. Это пьянит. Дин напрягается. Сбрасывает Михаила на кровать. Нависает сверху. И целует, открывая новый кон игры.