В огне сгорают её чувства.

Нет, с каких пор это началось? С тех самых, с того вынужденного выбора, которого на самом деле и не было? Почему она возненавидела себя? Почему сейчас думает об этом? Или только скорое появление Перидот в её жизни уберегло от этих мыслей с самого начала? Чем бы то ни было, все мотивы оставаться счастливой как-то испарились когда-то, и непонятно, собираются ли возвращаться.

Ты идиотка, Лазурит, такая идиотка. И всё равно ты не можешь разобраться в себе. Несмотря ни на что, всё равно ты возвращаешься к вопросу: «А что такое любовь для меня?»

***

      Ляпис никак не может привыкнуть к своему нахождению здесь. Уже в разгаре лето, которое она так хотела провести с Перидот, с новыми знакомыми, больше не сдерживаемая Голубым Алмазом. Но, кажется, ей никогда не посчастливится провести этот чудесный сезон года за пределами чьего-то контроля. Девушке едва разрешилось сдать экзамены, но даже от этого практически нет смысла: умом она давно понимает, что Джаспер будет держать её рядом столько, сколько ей захочется, только сердце всё никак не смиряется, и всё сильнее стучит от каждой мысли о физиономии Яшмы. Разве что не так сильно, как при воспоминании о Перидот: даже прямо сейчас Лазурь стоит перед распахнутым окном, впитывая лёгкую прохладу ночи и вспоминая тепло Хризолит.       Как она сейчас? Справляется ли? Конечно справляется, быть иначе не может. И всё-таки так тревожно за неё. За её Пери, которая, быть может, уже давно не её. И правда, только лучше, если теперь она принадлежит кому-то получше Лазурит, и вдвое чудеснее, если она принадлежит себе одной. Блондинке в самом деле не мешало бы жить ради себя, не опираясь ни на кого, кто так же сам по себе неустойчив, подобно Ляпис.       — Блондинке…— одними губами произносит девушка, обращая внимание на своё отражение в окне. Ведь у неё самой её волосы успели отрасти, она тоже успела их укоротить и выровнять длину, да даже Джаспер позволила ей такую роскошь, как упаковку синей тоники! Что, на самом деле, не является таким уж достижением, ведь Яшме нет никакого дела от внешнего вида Лазурит. «Ничего не важно до тех пор, пока ты остаёшься здесь, со мной», — так часто любила повторять рыжая. От буквально ощутимого на губах вкуса этих слов девушку покоробило, вызвав что-то совсем немного не похожее на рвотных рефлекс.       Лазурь ненавидит это место, ненавидит Джаспер, и вдвойне ненавидит своих сестёр и прочих гостей дома, которым в иной раз посчастливится лицезреть её состояние. Девушка будто снова прикована цепями в материнском доме; конечно, такими же воображаемыми, и оттого не менее ощутимыми. И снова её рассматривают как измученную зверушку, оставленную дома ради забавы.       Ненависть выливается на все её действия: сперва на проклятия безумного холода в доме, не исчезающего даже в зной, затем на тщательное стачивание тех углов, которые могли бы хоть как-то повлиять на настроение Джаспер; и даже так, разве давало это гарантий тому, что она будет в хорошем расположении духа? Точно нет. Достаточно попасться под руку в момент, когда она недовольна действиями своих посредников, и тогда никакая уборка или что-либо ещё не спасёт её. Поэтому сразу после осознания всей бесполезности её идеи, всю ненависть она направила на свою же внешнюю оболочку, на своё тело.       Ляпис опускает взгляд на голый подоконник, вдыхая холодный воздух и прислушиваясь к тихим шагам Яшмы за спиной. Лазурь знает, что пора было бы поговорить, но страх, как цепи, сковывает её. Джаспер как всегда в своей чертовой манере, со своим раздражающим умением подойти с правильной стороны, словно хищник, который выжидает момент для атаки. Лазурит вовсе не остаётся делать ничего, кроме как закипать от злости каждый раз как в первый. И всё равно молчать.       — Ты же знаешь, что я только защищаю тебя, — произносит сладким, и всё-таки леденящим изнутри голосом Яшма, наклоняясь над Ляпис. Даже такой девушке как Лазурит с её вовсе не низким ростом не удастся сравниться с рыжей: Джаспер метра два ростом, не может быть меньше в этой громаде, — Без меня Перидот могла бы за тобой не уследить.       Воспоминания о Хризолит, о той любви, которую Ляпис потеряла, разрывают её изнутри, но страх утраты ещё сильнее. Каждый раз, когда Лазурь пыталась сопротивляться, Джаспер с лёгкостью заставляла её тут же засомневаться в собственных чувствах, от нечего делать подпитывая чувства вины и страха в Лазурит.       Небольшой кухонный нож, так же крепко сжимаемый, насколько сильно стиснуты зубы девушки, едва не вываливается из хватки Ляпис. Глаза Лазурь застилает гнев, отчего та резко поворачивается к Яшме. Вернее к её заледеневшему образу, который теперь всплывает перед Лазурит в любой неподходящий момент. Ляпис не обнаруживает ничего, кроме пустоты комнаты и распахнутой двери, из которой она выходила минутой, а быть может, часом назад. По-идиотски течёт время здесь, рядом с ней. За чертой дверного проёма её ждёт другая холодная комната, двуспальная кровать с её пустующим и до ужаса холодным местом и, вишенкой на торте, сама Джаспер, мирно, должно быть, спящая. Конечно, тут уж можно было бы поспорить, насколько холодна она, и всё-таки синевласка немного не в том расположении духа прямо сейчас.       Лазурь выравнивает дыхание, опуская взгляд на свои руки. Снова сталь. Снова холодный блеск. Теперь в лезвии ножа отражается свет луны, и девушка может рассмотреть в нём немного искривлённое, и всё-таки своё отражение. В зеркалах Лазурит ни во что не узнаёт себя, на подмогу приходят расплывчатые отражения от стёкол и ножей. Её короткие, небрежно отрезанные волосы, их синий цвет, и это чёртово выражение лица… Теперь ей всё понятно. Она припоминает, где в последний раз видела такую картину; губы Ляпис изображают подобие улыбки. Она всё осознала: сегодня произойдёт нечто очень важное.       Лазурь влачится в соседнюю комнату, по привычке сливаясь с тенью. Пара плавных мгновений — и она уже в запредельной близости к Яшме: настолько близко, насколько она может себе позволить подобраться по своей воле. Ещё немного времени не столько на то, чтобы собраться с мыслями, — никаких мыслей в голове синевласки нет и быть не может в такой момент, — сколько для соблюдения какого-то неведомого ритма, что, как кажется Лазурит, позволит сделать всё правильно.       Девушка возносит нож над Джаспер, когда та беспристрастно открывает глаза: ей даже не требуется время на осознание пробуждения и всего происходящего; она уже всё поняла и теперь всё так же холодно сверлит взглядом Ляпис, будто бросая ей вызов: «Не посмеешь, я-то знаю». И, кажется, она действительно уверена, и в случае серьёзной попытки Ляпис та даже не сопротивлялась бы. Лишь продолжила смотреть на неё.       Лазурь больше не может выносить этих мыслей — так хорошо жилось с тишиной в голове секундой ранее, когда всё оставалось прежним с каждым движением, а сердце не торопилось, — и вонзает холодную сталь в плечо рыжей. И правда, никакого сопротивления. Только вот лицо её таки выразило хоть что-то кроме этой надменности! Лишь небольшой жест боли: нахмуренные брови и сщуренные глаза, и Яшма снова надевает маску беспристрастия, поднимаясь с кровати и направляясь в ванную. Нет сомнений, завтра она будет вести себя как обычно, лишь перевязка на плече будет немым свидетелем этой ночи, доказывающим, что это всё не просто плод фантазии Лазурит.       Ляпис будто сходит с ума с ней. И на эту мысль её наталкивают не её же действия сейчас, что могло бы сделать всё донельзя очевидным; девушка вонзила нож в её руку, но при том не получила никакой реакции, ничего не изменилось абсолютно. Лазурит будто вовсе одна, нет ни души рядом с ней! Если уж опустить такой аспект людей, как наличие душ, то никакого человека рядом с ней и подавно нет. Не могут люди так спокойно реагировать на чёртово ножевое ранение! Только если они не под наркотическим опьянением, или, чего похуже, — если они не Джаспер. Вдвойне дереализующе, если эти два понятия совмещаются. И всё же, чувствовать такое агрессивное одиночество, находясь в компании Яшмы постоянно — это какое-то издевательство: это даже как-то жутко, когда от неимения вокруг достаточного количества людей начинаешь видеть в ком-то одном сразу и единственного верного друга, и искреннюю и вечную любовь, и злейшего врага. Ещё страшнее, разве что, находить их всех в себе, оставаясь в совершенном одиночестве.       Почему она вновь не может услышать эту приятную тишину в мыслях? Почему сейчас она садится на пол, обхватывая голову руками, однако не испытывая никаких угрызений совести? Что-то нужно срочно делать с этим, пока Лазурит окончательно не сошла с ума. Ведь это не всегда будет просто ненависть к Джаспер: да даже так, нельзя просто брать и вонзать ножи в людей! А что будет, если этот её шаблон поведения заденет кого-то другого, получше Яшмы?!       Только одно на самом деле не даёт потерять рассудок Ляпис: в её сознании они с Перидот остаются вместе, несмотря ни на что, хоть и выглядят их образы со временем всё более искажённо…       В одну ночь от них не осталось ничего, кроме двух немых силуэтов, созданных из неисчислимого количества фотонов, пусть и до сих пор отчего-то осязаемых. Последнее Лазурит поняла очень внезапно, как и то, что, даже избавившись от органики в своём теле, она не потеряла возможности плакать. Не выдержав мысли, что лицо Хризолит она не сможет видеть даже фантомным воспоминанием, ей не удалось сдержать слёз, стоило только вновь коснуться запястий любимой. И так эти слёзы, попавшие на запястья девушки и по какой-то причине на миг рассеявшие кванты света, вновь обнажили вид нежной кожи Перидот, однако было в них что-то несовместимое с действительностью…       Отчего они исполосованы бледными шрамами?       На этот вопрос однажды Ляпис найдёт ответ. Ведь не может быть такого, что в её фантазиях боли есть хоть какое-то место. Это она. Это Перидот. Это её милая, чей свет души светит так ярко, что ослепляет её глаза каждым своим проявлением. Не должно её «солнце» оставлять себе эти царапины. Её любимая ведь куда лучше чем она, она не должна совершать тех же ошибок, разве нет?

***

      Ляпис снова здесь. Снова на полу в ванной, сжимает заострённую до безобразия металлическую пластинку, носящую другое название — лезвие. Девушке прекрасно известно о её психологическом барьере: не он ли оберегал её от намеренного самоповреждения всё это время, в последний момент заставляя пальцы предательски задрожать? Как бы Лазурит ни привыкла к боли за всю жизнь, даже факт её кульминации за последние четыре месяца, конечно, не поможет ей преодолеть эту черту, которую установило её тело, защищая себя от своего же воздействия. И всё же, нет ведь ничего плохого в том, чтобы перекрыть уродливые шрамы, к появлению которых так кстати приложила руку Джаспер, более красивыми, более ровными и, может, даже менее болезненными? В конце концов людям свойственно тянуться к красоте во всём, не так ли? Может, ей вместе с этим удастся отскоблить грязь со своего тела, особенно въевшуюся в затянувшиеся порезы…       Почему тогда, устремив взгляд на первый такой, поставленный тлеющей сигаретой каким-то летним днём на бедре девушки, Ляпис орудует лезвием куда спокойнее? Словно кроме одной небольшой вспышки боли нет ничего, никаких чувств. Не остаётся ни следа ни от настоящих, ни от пережитых ранее эмоций. Это ли не счастье — наконец избавиться от обременяющего долга чувствовать что-то на протяжении жизни хотя бы на минуту?       …Однако это неоправданно названное счастьем уродливое чувство в самом деле не длится дольше минуты. Возвращается страх, возвращается ощущение боли, не заставляет себя долго ждать и дрожь в руках, усиливающаяся от вида крови на исполосованной коже. Но кого же бояться ей теперь? Кто поставил ей эти рубцы её рукой, сжимающей лезвие?       Она сама. Она сама довела себя до этого состояния, и в этом нет вины ни Перидот, ни Джаспер. Перидот никто не обязал спасать эту дурочку, которая из собственных наивно-альтруистичных доводов и побуждений пошла к Яшме. Её тоже никто не заставлял, но она сделала хуже всем, позволив себе выбрать этот вариант решения проблем. И сейчас она делает плохо только себе, по своей воле и прихоти нанося себе увечья. Некому за неё волноваться, некому и волноваться на этот счёт.       Осознание остаётся морем в сердце Ляпис, которое она безуспешно пытается выплакать, забываясь в горе. Порезы не вышли красивыми. Былые шрамы не перекрыты, и грязь в них осталась прежняя, только теперь она обнажена. Солоноватые слезы попадают на свежие кровоточащие раны, заставляя девушку сжиматься от боли.

***

      Но нет, это происходит не сейчас, не с ней, не происходит вовсе. Сейчас ванна занята, каждое лезвие предварительно вырвано из её хватки Яшмой, сейчас она лишь пожинает плоды своего решения опуститься до уровня Джас, нанеся первые увечья тому же самому телу двумя месяцами ранее. Только вот остановиться уже не получится, никак. И продолжить тоже нельзя. Что тогда можно поделать?.. впрочем, вовсе ничего и не нужно делать: здесь время остановилось, поэтому нет никакого смысла ни в «продолжении», ни в «остановке», ни в жизни, как таковой.       Лазурь всего навсего существует. Она есть. Точно так же просто, как если бы её не было. И её в самом деле нет, ни для кого в этом мире. Кроме Джаспер.       — Ложись спать, Лазурит. Тебе снова чудится всякое из-за недосыпа, — доносится внезапно поблизости голос Яшмы. До мерзости мягкий, до ужаса заботливый.       Ляпис поднимает взгляд на рыжую, слегка фокусируясь на ней доли секунды. Девушка сама не понимает, начала она уже плакать, либо же это просто усталость слезит её глаза; и всё-таки ей удаётся рассмотреть повязку на плече Джаспер и сопроводить осознание недалёкого прошлого обречённым вздохом. Долго на Яшму пялиться не приходится, и та вскоре садится на кровать, укладываясь на прежнее место и похлопывая по месту рядом для Лазурит.       Что тут поделаешь, когда не можешь смириться с заевшей в голове фразе рыжей, но не можешь противиться и пререкаться? Остаётся лишь думать. А думать Ляпис ой как не любит. Ещё с тех пор, как впервые попала сюда.       — «Да как ты можешь просто сделать вид, что ничего не произошло? Как ты можешь говорить таким тоном, будто это была лишь случайность, и на самом деле это была не я?! Как можно заботливо укладывать спать ту, кто всадил тебе нож в плечо? — Лазурит снова не находит себе места, и снова не может остановиться поток мыслей, начиная всерьёз тосковать по минувшей паре минут, когда в голове царила вполне себе славная тишина, — это была я. Никто больше.»       И всё-таки Лазурь безвольно встаёт со своего прежнего места, перетаскивая своё тело на кровать. И, как уж умело отгадала Яшма, девушке в самом деле не хватало хорошего сна. Или хотя бы первого мгновения прикосновения головой к подушке. Дальше уж воля случая. А если точнее — кошмара.

***

      Но, конечно, спать не удаётся слишком долго, несмотря на смертельную усталость Ляпис. Уже на рассвете девушка просыпается то ли от ужасной головной боли, вызванной таким расписанием сна, то ли непосредственно от прикосновений Джаспер. В самом деле, ещё одной причиной ненависти к рыжей ещё с самого начала для Лазурит стало непостоянство её идей и противоречия самой себе:       «Не ты ли только что меня укладывала спать?» — успевает язвительно пронестись в мыслях синевласки, как вдруг руки Яшмы скользят к её ногам, грозясь вновь усилить хватку вокруг свежих царапин. И вот девушка, ещё не успевшая прийти в себя после пробуждения, вновь вынуждена сдерживать крик, так и срывающийся от жгучих ощущений, запускающих непрекращающуюся дрожь по телу.       Ведь порезы Ляпис не может показать Яшме. Боится. Не может допустить этого. И всё равно ведь это не выйдет скрыть, так? Она искренне желает, но не получится ровным счётом ничего. Одна прихоть той — и Лазурит вновь раздета, лежит на её кровати и содрогается от каждого её касания, едва сдерживающая крик при очередном сжимании её изрезанный ног. Такова натура Джаспер: перед ней Ляпис не предпринимает и попытки скрыть что-то, лёжа обнажённо честной, точно свеженький открытый перелом, протягивая свою душу на раскрытой ладони. А она и того не поймёт и, уставшая лицезреть её натуру, снова сожмёт руку девушки до появления на запястье красных следов от пальцев, роняя и разбивая эту самую душу о кафельную плитку.       И это происходит снова и снова. И произойдёт сейчас, и произойдёт ещё не раз, и ни один из этих самых разов не будет никак отличаться от сотни других. Ничего не останется в сознании Лазури. Стоит Ляпис разорвать весь этот круг — и достаточно будет забыть одну только подобную ночь или утро, чтобы забыть о сотне других в тот же момент.       Но она не разорвёт. Точно так же не сможет. Точно так же боится, но уже не за себя, а за Перидот. Или уже нет? Может, Лазурь уже вовсе не помнит девушку, и эти её фантазии, где они навсегда вместе, становятся всё менее красочными, и всё чаще некогда миловидное лицо Хризолит становится ничем иным, кроме как абсолютным отсутствием хотя бы каких-то запоминаемых черт? Всё в самом деле так. Но не может же Ляпис в самом деле разорвать своё обещание лишь из-за того, что она стала забывать ту, ради которой это всё начиналось! Ведь никто не учил её запоминать чьи-то лица на такой долгий период. Только один человек её по-настоящему и учил, и именно он и отстранил её от общества, став единственным его представителем. И именно он — а вернее она — сейчас смотрит на Ляпис сверху вниз, расплываясь в едкой ухмылке.       Она услышала этот крик, она снова знает о том, что сейчас творится на ногах Лазурит. И её это снова раззадоривает. Джаспер тут же начинает пробираться под одежду Ляпис, обронив с губ что-то такое же мерзкое, что синевласка предпочитает игнорировать и не запоминать и на секунду.       В мгновение ока Яшма добирается до израненной кожи, проводя по отдельным царапинам пальцами, заставляя Лазурь, безрассудно хватающую воздух сквозь стиснутые зубы, сжиматься под её хваткой и молиться, лишь бы это скорее закончилось. Но ни её вздохи, ни молитвы уж подавно не погасят в Джаспер её приступ садизма, конечно. Последней и самой рискованной мыслью в голове Ляпис застревает вариант прислушаться к словам рыжей, лишь бы отвлечься от самих ощущений, но и тот, конечно, совершенно никуда не годится. Тем более уж с этими речами, которые так любит Яшма:       — Что такое, Лазурь? Ты сама нанесла себе эти порезы. Я не могу игнорировать царапины на моей собственности,— процеживает Джаспер, проводя заострёнными ногтями по едва спёкшейся крови, не давая Ляпис и секунды на передышку.       — Я ненавижу тебя, ты слышишь? Ненавижу, — по слогам диктует синевласка, так и норовя сорваться на крик от каждого нового прикосновения. И в самом деле, это не удаётся долго сдерживать, — ненавижу!       Искреннее признание никак не замедляет движения Яшмы, однако заставляет её умолкнуть на секунду-другую. И даже это молчание не длится долго, резко прерываясь мягким смешком. Девушке уже известно, что либо рыжая сейчас скажет что-то непредсказуемое, либо её хохот разразится пуще прежнего.       — Я тоже тебя, Ляпис, я тоже. Представить не можешь, насколько, — отвечает таким же искренним признанием Джаспер, прекращая свои поглаживания пальцами и на последок сжимая ноги девушки руками. Наконец отстраняясь, рыжая садится на край кровати спиной к Лазурит, будто даже не желая смотреть на ту.       Получив возможность отдышаться, Ляпис какое-то время тихо лежит, восстанавливая дыхание и ожидая, когда ноги перестанут безумно гореть от сомнительных прикосновений. Как подсказывает девушке практика, Яшма тоже вскоре должна бы уйти по своим делам, не удосужившись посвятить в них синевласку. И всё-таки, Джаспер остаётся на том же месте, будто и не собираясь лишний раз шевелиться.       — Почему тогда не отпустишь? — слегка безразлично интересуется Лазурит, уже придумывая за рыжую очередную отговорку. В ответ ей, будто очнувшись от оцепенения, Яшма вновь заливается смехом. В каком-то плане, даже обречённым. Или, может, она просто «поражена недогадливостью Ляпис», как часто бывает. Ведь казалось бы, такая чудесная девушка, настолько безоговорочно смышлёная, но так далека от очевидных вещей!       — Ты погляди на себя, Лазурь, — насмешливо протягивает Яшма, окидывая взглядом всё изнеможённое тело девушки, многозначительно задерживая взгляд на её ногах. И всё-таки она отводит с них взгляд, обронив новую насмешку, — что там говорить о Перидот, которую ты хотела защитить своей жертвой, раз уж ты не можешь постоять за себя? Более того, ты сама настроена против себя же, — едва срывающимся шёпотом договаривает последнюю свою фразу рыжая, вновь заглядывая в голубые глаза Лазурит, после чего поспешно отворачивается, всё-таки поднимаясь со своего места.       Ляпис такой ответ устраивает. В прочем, другого варианта нет: устраивает её что-то или нет — это ни на что не влияет; всё равно ничего не изменится. К тому же, Джаспер по-своему права в этом. Как можно думать о том, чтобы деться куда-то от рыжей, когда ты сама себе враг, и враг такой, что в каждом столкновении оставляет тебе шрамы?       — Это не так, — совсем безосновательно протестует Лазурит, останавливая Яшму в проходе. И за этой мыслью не следует ничего, никакого развития. Лишь тишина… И очередной отголосок смеха в тоне Джаспер, как кажется, погружённой в раздумья. Неприлично глубоких, если судить о длительности паузы, и абсолютно противоположных тем, что были в самом деле, если судить о следущих сказанных ею словами.       — Я ухожу, Ляпис. И мы ещё посмотрим, останешься ли здесь ты к моему приходу. У тебя есть добрых 15 часов, — к превеликому удивлению синевласки, произносит Яшма. Конечно, никуда не делись ни её превосходно, заледеневшее в широких плечах, ни её внутренний стержень, ни изрядно надоевшая усмешка на губах, однако можно понять и её ход мыслей.       Лазурь не справится. Это то, что твердит ей и самой себе Джаспер изо дня в день, отпечатываясь в каждом кошмаре, в каждом всплеске волны в воспоминаниях Ляпис. Из этих фраз синевласка могла бы написать целую книгу о своей жизни. Однако ни одна из таких не записана дословно, а девушка не может припомнить точное время своего нахождения во владении Яшмы. Ведь, как бы это глупо ни было, в этом доме нет ничего, напоминающего календарь, и девушка не догадалась рисовать чёрточки с каждым наступающим новым днём, как если бы находилась в тюрьме. Можно и рыжую понять, ведь твердить каждый день одну и ту же фразу вовсе не в её манере. Да и кого не вымотает такое?       …Ну, может, это не так уж и отдалённо напоминает заточение в тюрьме. Выходит, между выбором бежать или оставаться нет никакого другого варианта.       Хлопает входная дверь, и Ляпис, с раннего утра обречённая недосыпом и болью в ногах, начинает свою подготовку.