Дети тьмы

Сон - это самое близкое, к чему можно приблизиться, не умирая на самом деле, и все же Дазай никогда не находил удовольствия в том, чтобы предаваться этому акту, несмотря на свое увлечение смертью. Это всегда было чем-то, что нужно было делать, потому что даже ему приходилось подчиняться биологическим прихотям, чтобы не сойти с ума от недостатка сна. И хотя иногда потеря рассудка действительно звучит привлекательно, он не думает, что последующие события, связанные со смирительными рубашками и электрошоковой терапией, доставят ему особое удовольствие. По сей день он терпеть не может боль любого масштаба. Как иронично, что это единственная константа в его жизни. Дело не в том, что ему не нравится идея сна, и Куникида мог бы подтвердить это, учитывая, сколько Дазай дремлет на работе. Возможно, более правдивым утверждением было бы то, что ему стало не нравиться ночное время, когда у него нет никого, кроме него самого, в компании. Это когда насилие в его голове становится громче, и Дазай ничего так не хочет, как положить конец напряженной тишине. Когда он был моложе, он просто злоупотреблял алкоголем, чтобы избавиться от собственного уныния, но с тех пор, как он присоединился к Агентству, ему действительно приходится отвечать за себя, и похмелье того не стоит. Поэтому он страдает в течение нескольких часов, прежде чем к нему наконец приходит сон, слушая биение собственного мертвого сердца и чувствуя внутри себя зияющую дыру, которая, как он боится, когда-нибудь поглотит его целиком. Намного хуже, когда он просыпается ото сна, а впереди у него несколько часов, прежде чем он сможет начать свой день, зная, что он никак не сможет снова заснуть, и нет ничего, кроме его собственного одиночества в компании. К сожалению, именно таким он оказался сегодня вечером, тупо уставившись в потолок. Если бы кто-нибудь посмотрел на него в этот момент, его могли бы принять за труп, что, честно говоря, недалеко от того, что он чувствует. Он чувствует себя холодным и безжизненным, за исключением того, что все еще слышит, как бьется его предательское сердце. Когда тяжелую тишину нарушает звонок его телефона, Дазай застывает от удивления. Он не может вспомнить никого, кто мог бы позвонить в неурочный час в четыре утра. Он сомневается, что это Агентство - ни одна детективная организация, скорее всего, не будет функционировать в четыре часа утра, сверхъестественная она или нет. Единственный способ выяснить это - убедиться самому, и он со вздохом это делает. - У меня было предчувствие, что ты встанешь. Голос заставляет его сесть, часть жизни возвращается в его организм. Дазай по привычке ухмыляется. - Чему я обязан таким удовольствием, моя дорогая? - его голос хриплый от неиспользования, но ему удается придать своему тону хоть какую-то изюминку, хотя он знает, что энчи, скорее всего, видит его насквозь. В конце концов, она знает его лучше всех. К счастью, его "Паслен" не призывает его к этому. Дазаю не нужен другой человек, чтобы сделать его неудачи в достижении счастья вопиюще очевидными для него. Энчи напевает, как будто обдумывает наиболее удобную фразу. - У меня есть предложение, - наконец говорит она, и Дазай практически слышит улыбку в ее голосе. - Ты не хочешь сбежать на несколько часов? Дазай знает это как свои пять пальцев, но время от времени ей удается найти способы сбросить его с толку, и, возможно, это одна из причин, почему он не может насытиться ею. Может быть, потому, что, когда он не считает себя способным на это, она наполняет его теплом и вызывает хотя бы мимолетную радость. Он улыбается. - Я бы никогда не смог отказаться от такого заманчивого предложения. - и хотя его слова звучат кокетливо, он действительно говорит серьезно. Если бы ему дали шанс, он бы сбежал с ней в мгновение ока, хотя и не думает, что она захотела бы сделать то же самое. Для них никогда не было подходящего времени быть эгоистичными друг по отношению к другу. Или, точнее, Энчи всегда была связана чувством ответственности, которое свидетельствует о ее человечности, в то время как Дазай не обладает этим качеством, подавляющим его эгоизм. - Одевайся, - говорит она. - Я скоро буду у твоей двери. Детское возбуждение - вот что заставляет его вскакивать с постели, радуясь предлогу покинуть свое уединение - к тому же такое прекрасное развлечение. Он одевается в рекордно короткие сроки, и это довольно нелепое занятие, потому что он чувствует себя подростком на первом свидании, хватающим ключи от своей квартиры как раз в тот момент, когда серия тихих стуков оповещает его о прибытии Энчи. - У меня такое чувство, что мы сбегаем, - это первое, что она говорит, когда он открывает дверь, приветствуя его кривой улыбкой. Дазай фыркает, выходит, как только надевает ботинки, и запирает за собой дверь. - Как романтично, - сухо комментирует он. - Сомневаюсь, что твой брат будет благодарен мне за то, что я увез тебя, Паслен. Она подходит ближе, встречая его пристальный взгляд с лукавой улыбкой, которая достаточно близка ему по вкусу. - Если уж на то пошло, я та, кто убирает. Ее наглость восхищает его, и он выражает это широко раскрытыми глазами и ухмылкой. - Ты опасная женщина, - мурлычет он, наслаждаясь звуком ее последующего смеха и целомудренным поцелуем, который она прижимает к его губам, прежде чем отстранилась, чтобы взять его за руку. Эти моменты с ней иногда являются напоминанием, в котором он нуждается, о своей человечности. Моменты, в которые он не чувствует себя грешником или чудовищем. Его личность не имеет значения ни на секунду, потому что величайшее, чем ему когда-либо удавалось стать, принадлежит ей. - Не сочтут ли меня в Агентстве дурно влияющей за то, что я намекнула, что мы сбежим, если ты опоздаешь на работу? - размышляет она вслух, хотя Дазай сомневается, что ее это сильно волнует, даже если это произойдет. Лидер Анонимов прибыла, чтобы взять на себя ответственность, так что ей позволено оказывать плохое влияние, по крайней мере, так она говорит. Притянув ее чуть ближе, он подстраивает ритм своих шагов под ее, наслаждаясь ее теплом рядом с собой. - Во всяком случае, они поверят, что я предложил этот маленький побег, - уверяет он. - Послушай, Паслен, ты помнишь, как я просил тебя сбежать со мной четыре года назад? Она замолкает на минуту, на ее лице застыла отстраненная улыбка. - Конечно, - говорит она наконец, поворачиваясь к нему с кривой улыбкой, которая, кажется, напоминает версию их истории, которую они не прожили; в которой она приняла его предложение, и это никогда не переставало быть противником их судьбы, - но я не могу сказать, что сожалею о выборе, который я сделала. Ее слова - осторожный шепот на ветру, заставляющий его сердце сжиматься от чего-то столь же неизвестного, сколь и нежеланного. Не в первый раз Дазай задается вопросом, не он ли единственный, кто застрял во времени, которое им больше не принадлежит. Они больше не мальчик с порохом и девочка с бензином, и он признается себе, что не знает, что делать с этой странной головоломкой, которая является их положением. Нечасто он в чем-то сомневается, но когда дело доходит до сердечных дел, он обнаруживает, что интуиция и дальновидность подводят его. Он задается вопросом, почему, когда все остальное в нем заставляет его сомневаться в собственной человечности, он обнаруживает, что борется с потоком сомнений и эмоций, которые она вызывает, которые привязывают его к человеческой хрупкости. Возможно, это та часть его самого, которую он не может забрать у нее обратно. Его самая большая слабость и, как ни странно, необъяснимая сила. Что-то, что привязывает его к кошмару его прошлого, потому что он привязан к воспоминаниям о том, как ее руки заключали его в чувство безопасности, когда он никогда раньше не знал ничего подобного. Сколько он себя помнит, он чувствовал себя потерянным в водовороте жизни, но с ней он чувствует себя найденным. Чувство того, что тебя понимают, опьяняет. Если бы она позволила ему, Дазай думает, что утонул бы в этом чувстве с величайшим удовольствием. В любом случае, у него никогда не было никакой особой привязанности к кислороду и той жизни, которую он приносит. Да, он рад, что она нашла себя за то время, что они были в разлуке. Энчи никогда не выглядела такой легкой, и это излучается от нее так явно. Гравитация черной дыры, которой она была, исчезла и сменилась атмосферой спокойствия и удовлетворенности, которую она вдыхает в свою атмосферу, что делает ее теперь более царственной, чем трагичной. Однако он не может отрицать, что испытывает зависть. И внутренне он может признаться в своем эгоизме, который почти заставляет его желать, чтобы они все еще были двумя монстрами, учащимися любить, а не людьми, которыми они пытаются быть, борясь с хрупким балансом нормальности, который они пытаются поддерживать. Иногда он втайне отчаянно желает, чтобы они все еще были потеряны вместе, чтобы он мог еще немного продержаться с ощущением, что его нашли. Какой безрассудный ход мыслей, замечает он про себя, но вины не чувствует. Раскаяние - это эмоция праведности, и, несмотря на все притворство, которое он делает, он осознает, что все еще не является добродетельным человеком. - Должно быть, я действительно ужасный человек, - размышляет он вслух, криво улыбаясь, когда она поворачивается к нему взглядом, который, кажется, пытается заглянуть за все слои человека, которым он притворяется, находя его самую неприкрытую сущность. - Ты заслуживаешь лучшего, Паслен. Она хмурится. - Почему ты так говоришь? Он отвечает не задумываясь. - Потому что ты это делаешь. - для него это так просто. Вопиющий. "Ты заслуживаешь самого лучшего, и вот я здесь, эгоистично удерживаю тебя от этого, потому что хочу заслужить тебя". Теперь они - это тьма и день. Связаны друг с другом, но Дазай сомневается, должны ли они быть такими. Разве он не самое большое напоминание о жизни, от которой они оба убегают? Тот, от которого она сбежала после многих лет стремления к свободе. Разве он не мешает ей полностью исполнить это желание? Возможно, его самое большое желание - принадлежать ей, но хочет ли этого она? Энчи останавливается, ее взгляд суров, а выражение лица каменное. С решительной свирепостью в своих действиях она отпускает его руку, чтобы схватить за воротник и резко притянуть его ближе, заставляя его встретить бурю в ее глазах, которая ясно говорит ему, что он каким-то образом разозлил ее или причинил боль. - Заткнись, - четко произносит она, и он в замешательстве хмурит брови, открывая рот, чтобы возразить, но его прерывают еще до того, как он успевает начать. - Не смей, Дазай Осаму. Ты не имеешь права указывать мне, что я делаю, а чего не заслуживаю, и ты не можешь так легко отмахнуться от этого. Он ошеломлен ее огнем, его глаза широко раскрыты. Удивление - это не то, что он часто испытывает, и все же она заставляет его испытывать его. - Пасле... - Неужели ты не понимаешь? - требует она, притягивая его ближе, крепче сжимая руками воротник его пальто. - Я провела последние четыре года, мечтая о моментах, проведенных с тобой. Четыре года желаний, когда я чувствовала, что не заслуживаю этого. - её глаза ловят лунный свет, отражая его, и ему приходит в голову, что это слезы, которые она отказывается проливать. - Я не жалею о выборе, который сделала, когда ты попросил меня сбежать, но разве ты хочешь, чтобы я так отплатила? Честно говоря, он озадачен. Он не понимает, почему ей так больно, когда он искренне верит, что, возможно, он часть ее прошлого, которая должна остаться там - в ее прошлом. Разве они не принадлежали друг другу, потому что были родственными душами? Для него было бы лучше уйти, чем вплетать свою трагедию и мрак в ее историю, когда она переписывает свои страницы. Он сглатывает. - Я не прошу тебя вознаградить за выбор, о котором ты не должна сожалеть, - мягко говорит он, отваживаясь ослабить хватку на ее запястьях, прижимая кончики пальцев к ее пульсу. - Я спрашиваю, может быть, тебе будет лучше без моей тьмы. - Я хочу тебя, - подчеркивает она. - Со всей твоей темнотой и безумием. Со всеми твоими шрамами и недостатками. И когда ты исцелишься, когда ты больше не будешь думать, что тебя определяет эта тьма, я все еще буду хотеть тебя. Найти тебя было так важно для меня, чтобы найти себя, и я никогда не хочу прекращать искать тебя, независимо от того, кем ты собираешься стать. Глядя на нее долгим взглядом, он вздыхает, роняя голову ей на плечо. - Что, если я никогда не смогу стать лучше, чем сейчас? Что, если это тот, кто я есть? - Почему ты думаешь, что это должно меня беспокоить? - она возвращается, резкость сменяется болью, которая ранит его, потому что он сам ее причинил, но ему нужно знать, что они собой представляют сейчас, даже если выяснение этого причиняет боль. - Позволь мне быть эгоистом и просить этот мир о том, что мне дорого. Позволь мне быть с тобой и мечтать о том, чтобы навсегда остаться такими, какие мы есть сейчас. Он чувствует, как его дыхание замедляется, когда ее слова находят путь к нему и в его сердце. Дазай даст все, о чем она попросит, потому что дать ей все - это все, что он может сделать, когда он не заслуживает той доброты, которую она дарит, чтобы вдохнуть в него жизнь. - Я монстр, Энчи, - предупреждает он низким голосом. - Я не хочу лишать тебя всего хорошего в твоей жизни. Энчи берет его за лицо, легко, как будто он может сломаться от ее прикосновения, и очень медленно целует его. Именно это нежное прикосновение губ и священное слияние дыханий вызывает у него головокружение от переживания чего-то настолько святого, хотя он всю свою жизнь был грешником. - Тогда не отдаляй меня от себя, - просто говорит она, отстраняясь. - Выбрось из головы эту глупость о том, что мы на разных путях. Мы уже не те, что были раньше, но какое это имеет значение? Моя судьба такова, какой я ее выбираю, и я выбираю тебя, Дазай Осаму. - Я даже не могу начать понимать почему, - признается он, все еще не оправившись от ее вкуса на своем языке. Энчи улыбается и снова целует его. - Это как-то связано с твоим сердцебиением, - объясняет она шепотом. - Оно не похоже на мое, потому что это недостающая часть. Ты дополняешь меня так, как, я знаю, никто никогда не мог. Какое-то мгновение он может только смотреть на нее. Уличный фонарь отбрасывает золотистый отблеск на ее волосы, и ее тени танцуют вокруг них, окружая их в ее присутствии, и у него перехватывает дыхание от хрупкости этого момента и честности в ее словах. Это не то, чем они были раньше. Это не то, что он знает, но на этот раз ему придется отказаться от своей дальновидности и умных прогнозов и поверить, что этого чувства, которым он переполнен, будет достаточно. И он надеется, что так оно и будет. Что-то в парадоксальном кайфе падения и низости утопления в завершенности и принадлежности создает волнующее прозрение, которое он мог бы испытывать вечно. Любовь к ней могла бы превзойти порыв просто найти ее. До сих пор он был эгоистичен. Он мог бы продолжать еще немного - до тех пор, пока она ему позволит, Он вздыхает, а затем шепчет ей в губы. - Ты заставляешь меня хотеть жить.