Побеждая себя

Чуя ответил на сообщение мгновенно – кучей ржущих эмоджи. Затем пришло следующее: «Я всё ещё здесь. Не уезжал никуда. В холле сижу. Может, спустишься, хоть поболтаем ещё немного?» Мичизу готов был рвануть к лифту прямо сейчас, но всё же следовало дождаться Фукучи и узнать хоть какую-никакую информацию, о чём он и написал. Накахара был явно огорчён, но вида не подал, ответив, что подождет. Буквально спустя несколько минут дверь в кабинет главврача открылась, и оттуда сперва медленно выползла весьма недовольная делегация службы опеки во главе с перекошенной от недовольства Кристи. По её выражению лица создавалось впечатление, будто она целиком лимон сожрала, что Мичизу не могло не радовать. Он даже украдкой пару раз щёлкнул кнопку камеры, чтобы запечатлеть этот греющий душу момент, и быстро отправил Чуе в сообщении, чтобы тот посмеялся с ним за компанию с этой перекошенной физиономии. А вот Фукучи вышел не сразу. Тачихара слышал, как он уже без прежних наездов о чём-то разговаривал с главврачом. Та была какой-то тихой и уже не спорила. На душе стало легко, настолько, что захотелось высоко подпрыгнуть и заорать «ура!», но всё же не стоило этого делать. И ещё очень хотелось спуститься вниз к Чуе, поделиться с ним всем, что довелось увидеть и узнать, напрямую… – Эй, орёл, лети вниз пока, там тебя кореш твой ждёт, – вдруг сказал Фукучи. – Я скоро тоже подойду. Затем он снова что-то продолжил объяснять главврачу, периодически вставляя свои излюбленные витиеватые выражения. Слова физрука сейчас были на уровне исполнения какой-то несбыточной мечты. Отписавшись Чуе, Мичизу рванул к лифту, но, увидев, что там продолжала торчать вся эта делегация, метнулся к лестнице, почувствовав неимоверное облегчение и забыв о том, где находится, со смехом съехал по перилам, затем также по следующим. В сердце снова была надежда на что-то светлое. А ещё хотелось в чёртову школу. Даже сидеть на нудных уроках теперь казалось чем-то приятным. Почти полностью перелетев последний пролёт, Мичизу оказался на первом этаже и начал оглядываться в поисках друга. Чуя с воплем «не щёлкай таблом!» подкрался сзади, хлопнув по спине. Оба засмеялись и вышли на улицу, чтобы покурить и обсудить произошедшее. – Ты видел, как он всех разнёс?! – А то! И да, это я ему рассказал, ну-у… про тебя. Извини, но выхода не было, – Чуя стушевался. – Он был в курсе моей ситуации, не вини себя. – То есть? – Нуу, однажды он запалил, пришлось рассказать всё. Прости, что не сказал раньше, – Мичизу и сам не понимал, как мог упустить такой важный момент и забыть рассказать об этом. – Да ничего. Главное, чтобы всё разрулилось сейчас, – подбодрил Чуя. – Надеюсь, у Фукучи-сенсея получится… знаешь, а если не получится… неважно, – Мичизу хотелось перевести тему, но сейчас он был очень вымотан и как-то терялся в словах. – Знаешь, ты так много для меня делаешь. Я боюсь, как бы твоя успеваемость из-за моих проблем и правда не начала хромать. – Не начнёт, – попытался заверить Чуя, но сейчас он врал самому себе. – Давай я хотя бы сочинение тебе напишу. Если я могу хоть что-то сделать, то… хоть самую малость… – стресс уже отпустил, и сейчас хотелось просто избавиться от эмоций, которые некуда было выплеснуть. – Ты что, не надо, я сам должен… – Чуя тоже растерялся, да и уже неловко было, что друг за него, по факту, учится. Но ещё большим шоком было, когда совершенно нетактильный Тачихара, который зачастую дёргался от обычного прикосновения, вдруг обнял его. – Пожалуйста, позволь мне сделать для тебя хоть что-то. Потому что я обязан тебе… всем. Накахара не знал, что ответить. Но из этих тёплых объятий не хотелось никуда деваться. Он поймал себя на мысли, что готов был вот так стоять не один час, ощущая это доверие и желая защитить в ответ. Как-то само собой вырвалось: – Знаешь, если вдруг у Фукучи не получится… всё равно я им тебя не отдам. Сдохну, но не отдам! Последний урок географии проходил для Дазая ну совсем уж мучительно. Во-первых, смертельно хотелось курить. Организм настойчиво требовал порцию никотина, напоминая об этом противным тянущим чувством где-то в груди. А ещё сильной раздражительностью. Во-вторых, до смерти было неловко перед Достоевским, который явно хотел поговорить, но Дазай не мог. Смелости на разговор не хватало. Да, Осаму просто трус, и он сам это прекрасно знал. Мелвилл будто нарочно убаюкивающим голосом рассказывал про природные ресурсы, что хотелось просто уснуть и, желательно, не просыпаться несколько месяцев, пока этот дурацкий десятый класс не закончится. А когда учитель спустя пару минут сказал самостоятельно дочитать параграф и сделать конспект, Дазай со стуком уронил ноющую от боли голову на парту, пытаясь либо уснуть, либо просто немного абстрагироваться от реальности. Вдруг он почувствовал сначала лёгкое прикосновение к своей голове, а затем холод пальцев, чуть скользящих по волосам от макушки до уха. Дазай медленно повернул голову и поднял измученный взгляд на Достоевского. – Ты как? – шёпотом спросил тот. Дазай стоически удержался, чтобы жалобно не захныкать, и только вяло пробубнил в ответ: – Всё норм. Курить просто хочется жутко… Фёдор с нескрываемым сочувствием вздохнул, продолжая ещё какое-то время успокаивающе водить рукой по чужим непослушным волосам, а потом всё же принялся выполнять задание от учителя. Дазай остаток урока сидел тихо, чувствуя, что стало немного легче. Но со звонком мерзкое чувство вернулось, потому что пришлось переться в уже успевший стать ненавистным кабинет психолога, пока все остальные радостно собирались домой. Осаму остановился у старенькой двери, пару секунд просто смотря на неё и думая, а может ему всё-таки развернуться и уйти. Но нет, так не покатит, иначе проблем будет только больше. Дазай тяжело вздохнул, натянул рукава свитера пониже, чтобы точно полностью спрятать перебинтованные руки, взъерошил свои волосы, потом пригладил их обратно, поправил рюкзак на плечах и всё же коротко постучался, затем медленно заходя в кабинет. Хигучи что-то сосредоточенно печатала в ноутбуке, обложившись огромными стопками документов, что даже не сразу услышала, как кто-то вошёл. – А, Дазай, здравствуй. Проходи, – бегло кинула она, не отрываясь от экрана. Дазай присел напротив, закидывая рюкзак на колени и скучающе оглядывая кабинет, особенно останавливаясь на настенных часах. Было ужасно душно в этом дебильном свитере, но Дазай действительно испугался, когда дело коснулось его забинтованных рук, так что другого выхода не было. А снимать повязки и ходить так по школе было бы равноценно тому, чтобы подписать себе смертный приговор. Голова уже трещала, курить хотелось с каждой минутой всё больше, а дышать спёртым воздухом в этом кабинете было тяжело. Казалось, что Хигучи тут не открывала окна ещё с самого начала учебного года. – Как сегодня прошёл день? – буднично спросила она, наконец оторвавшись от ноутбука, и теперь начала что-то искать в стопке бумаг. – Всё нормально. Я был на всех уроках, – привычно соврал Дазай. В конце концов, он же не все уроки прогулял, а всего два. А если быть точнее, то вообще один, потому что на физре он отметился, значит, формально никакого прогула и не было. Хигучи кивнула, наконец выудив из кипы бумаг один лист и демонстрируя его Дазаю. – Хорошо. Тогда скажи, пожалуйста, что это? Дазай прищурился и увидел, что это его психологический тест, который он, мягко говоря, заполнял не совсем «с умом», как выразился бы Куникида. – Ой… – «Ой»?! – с писком передразнила Хигучи, заставив Осаму поморщиться и мысленно отметить, что такое поведение непотребно для человека с должностью психолога. – Что значит «я часто пропускаю уроки, особенно физкультуру, потому что спорт для лохов, я лучше покурю за школой»?! Дазай еле сдерживался, чтобы опять истерически не заржать, как от упоминания суицида на литературе. Кажется, нервная система уже уверенно летела к херам. – Тебе что, весело? – сокрушалась Хигучи, злобно сжимающаая несчастный лист до побеления костяшек. Дазай, прокашлявшись, замотал головой, стараясь звучать как можно более виновато: – Нет-нет. Это просто была шутка… – У меня из-за твоей шутки все отчётности под откос! – вспыхнула психолог, швыряя злосчастный лист на стол. Повисло неприятное молчание. Хигучи, нервно постукивая ногтями по столу, о чём-то размышляла, а затем нашарила в шкафчике стола ещё один листик с таким же тестом и положила перед Дазаем. – Вот что: сейчас берёшь и ещё раз пишешь тест. Без всяких шуток, понял? – Понял-понял, – вздохнул Дазай, нехотя подвигаясь ближе к столу и оглядывая осточертевшие вопросы теста. – Вот и отлично. Напишешь, и на сегодня свободен. Выходил он из школы с максимально тусклым выражением лица. Школьный двор пустовал, потому что все ученики первой смены успели разбежаться по домам, а вторая смена уже сидела на уроках. Дазай решил заняться своим излюбленным делом – пошататься по дворам до вечера, чтобы прийти потом уставшим домой и моментально рубануться спать. Обычно для такого эффекта он ещё закидывался дешёвым алкоголем, но сейчас денег не было даже на самую палёную алкашку. Может, оно и к лучшему. Он первым делом направился во двор за школой, или же местную курилку, надеясь там всё же кого-нибудь выцепить и стрельнуть сигарету. Неожиданно для себя он увидел в беседке Гоголя с Достоевским. Эти двое сидели и играли в карты. Коля, зажав сигарету зубами, напряжённо перелистывал свои карты, которых было куда больше, чем у Достоевского, и думал, чем бы отбить. – Беру, – вяло пробубнил он, нехотя загребая ещё три карты. – А вы чего тут сидите? – спросил подошедший Дазай. Фёдор задумчиво оглядел свои карты и кинул на стол двух вальтов. – У Сигмы дополнительные по химии, я его жду, – объяснил Гоголь, внимательно перемешивающий свой веер из карт в попытках отыскать в нём хотя бы дам. – А я тебя ждал, – просто отозвался Фёдор. Дазай опять смутился от чужой прямолинейности, но ничего говорить не стал, просто присаживаясь рядом и с интересом заглядывая в чужие карты. – Чё там, у него все козыри, да? – буркнул Коля, затем скидывая окурок в мусорку. – Нууу, как тебе сказать… Гоголь расстроенно цокнул, всё же отбившись от вальтов, но затем вся игра вновь пошла против него, и он остался в дураках. На следующей партии, стрельнув у Коли сигарету и заметно повеселев, Осаму присоединился к игре, и теперь они на пару с Гоголем продували Достоевскому, который даже не напрягался и во время игры постоянно отвлекался на уличных котов, что внезапно окружили их беседку и тёрлись об ноги. Ожидаемо оставшись в дураках, Гоголь показательно обиженно хмыкнул, затем сверился со временем и стал собирать свою колоду в пачку, а потом закинул её в карман, потому что Сигма уже заканчивал с химией и пора было уходить. – Короче, вот с ним, – Коля показал рукой на Фёдора, – на бабки не играть! – на этом он подхватил свой полупустой рюкзак, потрепал по голове одного из гревшихся на солнце котяр, попрощался с друзьями и направился к воротам школы встречать Сигму с дополнительных. – Коты тебя обожают, – заметил Фёдор, наблюдая за тем, как один их уличных кошаков уже упорно лез к Дазаю на колени. Тот совершенно не сопротивлялся, а только слегка придерживал кота на себе и мягко поглаживал жестковатую от жизни на улице шерсть. Иногда Дазаю казалось, что эти пушистые существа каким-то магическим образом видят его насквозь и лезут, мурлычут в попытках принести спокойствие. В самом деле, это помогало. Наверное, не даром говорят, что коты способны лечить. Достоевский же осторожно отодвигался подальше от ластящихся бродяжек, поскольку дома Мышкин явно не оценит чужой запах на одежде и будет очень злиться на хозяина. – Извини, что я сегодня такой…никакой. Не хотел тебя как-то грузить, – внезапно начал Дазай, грустно опустив голову. Достоевский удивлённо посмотрел на него, никак не ожидав, что Дазай первый начнёт разговор. – Ничего. Ты не грузишь меня. Просто… я бы хотел понять, что случилось. Я же вижу, что случилось. Осаму сорвано вздохнул, собираясь с мыслями и закатывая рукава тёплого свитера, чтобы было не так жарко. Он и сам не понимал, что случилось. Проблемы в школе, ссоры с матерью и бессонные ночи из-за каши в голове – всё это происходило далеко не в первый раз. Он мог бы сказать, что уже привык. Но почему сейчас это так ударило? Словно защитная стена уже трещала по швам и близилось наводнение. – Не знаю, просто устал. Хигучи с её дебильными расспросами, Куникида ещё недавно прицепился, а дома… Одна хуйня, в общем, – тяжело вздохнул Дазай, наблюдая, как небольшая стайка из уличных котов уже рванула в сторону подъезда дома напротив, когда оттуда вышла пожилая женщина. Кажется, она их частенько подкармливала. Фёдор кивнул, стараясь правильно подбирать слова, будто бы боясь спугнуть, нарушить этот хрупкий момент, когда Дазай хотя бы косвенно, но говорит о своих проблемах. – Я думаю, Куникида волнуется за тебя. Может, он и не хотел ставить тебя на учёт, но выбора, наверное, не было… – Да учёт - фигня, я привык, – отмахнулся Дазай. – А Куникида… говорил со мной тогда. Ну, он всё понял, знаешь. – Что понял? Осаму нервно сглотнул, улавливая на себе чужой взгляд, наполненный такой непривычной мягкостью и взволнованностью. На него обычно смотрели с презрением, с издёвкой, с ненавистью, с разочарованием. Но так… Зачем он так смотрит? – Блин, долго всё это объяснять. Не хочу тебя задерживать, – Дазай тряхнул головой, не понимая, почему Фёдор ещё здесь. Почему он ждёт его после дебильных посещений психолога, почему он помогает ему на уроках. Почему он вообще не послал его куда подальше с самого начала? – Ты не задерживаешь. У меня сейчас никого, если что, мы можем зайти ко мне… – Нет, прости, – отрезал Дазай, при этом сам же себя ненавидя. Он знал, что если сейчас придёт к Достоевскому, то этот разговор неминуемо продолжится. А если он продолжится, то Дазай уже не выдержит, и тогда выльется всё, что накопилось и так долго скрывалось глубоко внутри. Он просто не может так. Фёдор вопросительно на него взглянул. Теперь в аметистовых глазах блеснуло привычное для Дазая разочарование. – Я сегодня точно не смогу. Может, потом. – Ладно, – с досадой заключил Достоевский, поднимаясь и забрасывая рюкзак на плечо. – Тогда до завтра. – Да, пока. На этом Фёдор ушёл, а Дазай почувствовал себя самым ничтожным человеком в мире. Он закусил губу и с ненавистью стукнул себя же по ноге. «Молодец, Осаму, просто молодец. Может, пора начать давать курсы, как быть полным долбоёбом и отталкивать от себя всех нормальных людей?» – пронеслось в голове ядовитой интонацией. Больше всего на свете он бы сейчас хотел быть кем угодно, но не собой, потому что разгребать последствия своих же идиотских поступков становилось уже невыносимо. Пожалуй, Куникида со своими поддерживающими речами полный идиот, потому что ничего хорошего такому как Дазай точно не светит. – Эй, орлы, о чём базарим?! – гаркнул Фукучи, от чего Чуя и Мичизу нервно дёрнулись, прервав свой диалог на тему параграфа по географии и что где изучить дополнительно. – Да так, про географию, – бросил Чуя. – В жопу географию! – радостно ответил физрук, а затем обратился к Тачихаре. – Боец, отойдем-ка на пару слов. Мичизу кивнул и вместе с Фукучи отошёл к дальним скамейкам у больничной аллеи. – Короче, тут дело такое, – начал физрук. – До среды я управлюсь, не боись. Но мне это, адрес твой бы и телефоны родителей. – Зачем? – удивился Мичизу. – С предками твоими побалакать хочу, – честно ответил Оочи, нехорошо скалясь. Этот хищный оскал означал, что физрук настроен серьёзно, а больница в скором времени может светить родителям Тачихары. – Может не надо? – отшатнулся Мичизу, переживая не столько за родителей, сколько за последствия после подобного вмешательства. – Надо! Да не боись, я просто маленько побалакаю, и всё. «Ага, маленько побалакает, а потом полиция будет собирать пазл под названием «семья Тачихара» по частям в разных углах города», – подумал Мичизу, понимая, что спорить с физруком и отпираться долго не получится. Рано или поздно Оочи раздобудет нужную информацию, и разницы, так-то, особой и нет, когда это случится. Потому парень просто сбросил номера родителей и отправил Фукучи сообщение со своим домашним адресом. – Вот и молодец. А теперь слушай сюда, – Фукучи прокашлялся и серьёзно посмотрел на Тачихару. – Если вон та крыса смрадная опять припрётся, или прихвостней сюда начнет отправлять – молчи как партизан на допросе. Этим только и надо, чтобы тебя прижать. Короче, никому ничего не говоришь, особенно ежели чего про меня начнут. Тебе всего-то до среды надо продержаться. Смогёшь? – Да. – Молодец, боец! И да, этой гадюке жирной тоже ни слова, ну, главврачихе. Тварина та ещё. В общем, твоя задача такова: ни с кем не разговаривать, игнорировать допросы и корчить из себя максимально пришибленного. Ежели совсем эти гарпии допекут – корчи болезного, ной, что поплохело, можешь в обморок свалиться. Обещаю, в среду я решу вопрос, а в следующую уже вернешься домой и, соответственно, в школу. Понял? – Понял. – Ну вот и чудненько. Ты ж у меня орёл! Считай это проверкой на прочность, тебе потом в академии пригодится, – сказал Оочи, одобрительно похлопав Мичизу по плечу. – Извините, что? В какой академии? – опешил Тачихара. – Так в военной. Как выпустишься, я тебя в военную академию к себе заберу. Комнату дадут в общаге, стипендию хорошую. Но это потом. До головы не бери, тебя вызволить надо сначала отсюда, – усмехнулся физрук, глядя на растерявшегося парня с каким-то теплом. Обычно так смотрит отец на сына, которым гордится. Вот только собственный отец с радостью продал бы ненавистного ему сына на органы… Тачихара кивнул, а затем он и Фукучи вернулись к явно заждавшемуся их Чуе. – Знач так, шкет, – обратился к нему Оочи. – Слушай мою команду. Твое задание – разведка. Я видал, как ты крысе тут одной приплачивал. Докинь-ка ей ещё пару рубликов. И номер телефона ей свой дай, чтобы докладывала, что и как. Она тебе, ты мне потом, и с товарищем тоже на связи будь. С инфой ко мне после уроков. Понял? Чуя кивнул. – Чудненько. А теперь по домам, – физрук перевёл взгляд на Мичизу и хмыкнул. – И по койкам. Чуя и Мичизу спорить не стали. Попрощавшись, Тачихара направился в осточертевшее здание больницы, а Чуя и Фукучи – к выходу. Лишь когда Накахара запрыгнул в такси и автомобиль исчез за поворотом, Оочи отошёл за автобусную остановку, открыл блокнот на странице с загнутым листом и набрал номер. Трубку подняли через пару-тройку гудков: – Стокер. Добрый вечер, слушаю Вас. – Ну, здарова, упырь гидроперольный! Осаму до позднего вечера шатался по улице, не зная, куда себя деть. В мыслях был хаос, а перед глазами всё ещё стоял Достоевский, расстроенный и разочарованный. Видел ли кто-нибудь, как тускнеет и теряет цвет аметист?Дазай сам себя не понимал: какого черта отказался, почему продолжает ходить, словно дерьма в рот набрав, и боится подпустить к себе. Возможно, дело было в том, что он давно уже настолько разочаровался в людях и получил такое количество ножей в спину, что довериться теперь кому-то, даже тому, к кому неимоверно тянет, уже почти не представлялось возможным. Дазай себя чувствовал так, будто в нём борются две личности. Одна изо всех сил тянулась к Достоевскому, желая узнать его получше, быть ближе, а другая – раненая и отрешенная, хотела как всегда отстраниться и ставила невидимый барьер, желая быть подальше от всех. И эта вторая часть была сильнее и носила уродливую маску шута, побитую временем и негативными в жизни переменами. Прямо сейчас, уже ощущая, как начинает замерзать, Дазай нехотя плёлся по неосвещённой дороге с покорёженным от времени асфальтом к тёмной, в сумерках похожей на гнилой зуб, двухэтажке. В подъезде как всегда противно мерцала перегорающая лампочка, на битой квадратной плитке пола валялась разбитая, кажется, утром бутылка от водки. Осаму наклонился и поднял осколок, а затем задрал рукав свитера, пока не решаясь на какие-то действия. Зачем-то он решил посмотреть сквозь этот осколок на противоположную стену. Мир уродлив что через него, что без него. И его, Дазая, собственный мир, – такой же уродливый, с какой стороны ни посмотри. Как же сейчас хотелось быть не здесь, не в этом провонявшем мочой и блевотиной подъезде аварийной двухэтажки, а в уютной светлой квартире, на мягкой кровати, с мурлыкающим под боком Мышкиным. Но больше всего хотелось вновь ощутить ласковое прикосновение тонких пальцев к своим волосам, услышать тихое «Осаму» Возможно, только ради всего этого светлая сторона, которая кричала о том, что нужно попробовать довериться, ещё не исчезла. Может быть, ради этого стоит победить самого себя и сломать этот чертов барьер. Попробовать ещё раз… Отшвырнув осколок, который со звоном упал в лестничный пролёт, Дазай, стараясь отогнать все эти непрошенные мысли, добрался до двери квартиры. Дома было темно, холодно и тихо. Мать, скорее всего, была на смене, что было чуть лучше, чем если бы она была дома. На кухне, как и во всей этой квартире, как обычно царил бардак. Кухня радовала глаз горой грязной посуды и отсыревших разнокалиберных тряпок, чёрт знает сколько висящих на ржавой раковине. Несмотря на эту отвратительную картину, желудок урчал, требуя хоть какой-то еды. Потому, достав свой стратегический запас доширака, Дазай наспех проглотил ставшую привычным рационом химозную лапшу и, добравшись до комнаты, упал на кровать. Сил ни на что не было. А завтра снова в школу, и после уроков снова к грёбаной Хигучи. Лучше уж три урока математики подряд. Чувствуя, как клонит в сон, Дазай дотянулся до телефона, чтобы поставить будильник. Руки сами собой открыли сообщения. Не до конца осознавая, что делает, Дазай напечатал сообщение: «Извини, что сегодня так вышло. Давай поговорим обо всем завтра» Отправив сообщение, он установил будильник и уже задремал было, но звук входящего выдернул из полудремы. «Хорошо. Тогда подожду тебя снова после уроков. Спокойной ночи» Осаму вновь и вновь перечитывал сообщение. Ему пожелали спокойной ночи… когда вообще такое было последний раз и кто желал, он и вспомнить уже не мог. И это так согревало, будто завернули в тёплый плед. Даже захотелось, чтобы поскорее настало это завтра, чтобы снова увидеть Федора, привычно ожидающего его на подоконнике в холле. Снова уловить его тёплую улыбку, снова посмотреть в эти необыкновенные глаза, снова… С этими мыслями Дазай сам не заметил, как крепко уснул. Брэм Стокер был довольно известной личностью в верхах. И пусть занимал не самую высокую должность, но имел множество полезных связей. Потому звонки от давних и не очень знакомых, как правило, не напрягали и не настораживали. И сейчас, не глядя приняв вызов и услышав там ненавистный и до боли знакомый голос бывшего сослуживца, бедняга Брэм хотел исчезнуть или провалиться. Уже несколько лет он ничего не слышал про Оочи Фукучи, который ему хорошо крови успел попить, и рад бы был ещё лет десять о нём не слышать. Но сегодня что-то вспомнились годы в армии, и вот этот кошмар нарисовался как по мановению волшебной палочки. – Снова ты? – пробормотал Стокер. – Вот помянешь же чёрта… – Бга-ха-ха, ну вот я и явился по твою душу. Ты это, не скули. За тобой должок, и не один, смею напомнить, – издевательски ответил Оочи. И не врал. Потому что однажды Стокер заручился его помощью с пристраиванием многочисленных племянников в военную академию. О связях Фукучи в серьёзных структурах и так ходили легенды. То, что он работал в школе, где директором являлся давний боевой товарищ, было, скорее личной инициативой и возможностью нескучно проводить время в предпенсионном возрасте. Одним выстрелом двух зайцев – и товарищу помощь, и копейка не лишняя вкупе с развлечениями. – И сколько ты мне это припоминать будешь? – возмутился Брэм. – Ну, коль хочешь, могу не припоминать. Но тогда твою малявку ту вышибут с академии, а старшеньких попрут с работы. И больше я тебя не побеспокою, будь уверен, – равнодушно ответил Фукучи, понимая, что он в очередной раз в стопроцентном выигрыше. – Ла-адно, выкладывай, что тебе нужно, – обречённо прозвучало на другом конце линии. – Тут дело такое, мне диплом нужен, этот, как его, соцпедр.. соцпига..тьфу! Соцпе-да-го-гический, во! Фу, напридумывают слов дебильных – язык сломаешь. Подсобишь эту корочку получить? – Ммм, в теории можно, – протянул Брэм, будучи явно неуверенным в своих словах. – Позволь поинтересоваться, тебе зачем? – Чтоб ты спросил. Давай не рассусоливай. Скажи, чего надо для этого. Мне до среды нужно. – Что?! До какой среды?! – Так до этой! – Фукучи, ты с ума сошёл?! Это нереально! Хорошо если к концу следующей недели, и то я не был бы… – Да мне похуй где ты чё был. Мне нужна эта корочка, срочно! – отрезал физрук. – Но я не вру, даже при моих полномочиях за такой короткий срок её нереально сделать хотя бы относительно честным путём, – обречённо ответил Стокер. – А если нечестным? – хмыкнул Фукучи, прекрасно зная, каким будет ответ. – Завтра вечером. Но, имей в виду, если проверят и пронюхают – я тебя выгораживать не стану. Тут уже твои проблемы. – Ой, да насрать, – отмахнулся Оочи. – И всё же, для чего это тебе? – вновь не удержался Брэм, который много лет знал старого вояку и был уверен, что ради ерунды тот не стал бы названивать. И весьма удивился такой просьбе, как диплом соцпедагога. – Ну, крысе одной нос утереть. Борзая такая, тявкать на меня вздумала, – отмазался Фукучи. – А диплом зачем? – Стокер так ничего и не понял из этих объяснений. – Это тебе знать незачем. Кстати, некую Агату Кристи знаешь? – Нет, не пересекались. Полагаю, к счастью. – Правильно полагаешь. Короче, завтра диплом гони тогда. С меня, так и быть, подарочек, – примирительно ответил Оочи. – Ммм, давай уж о подарочке тогда договоримся. Ты знаешь, что я предпочитаю. – Угу, как истинный мажор – настойку из крови с жопы дракона, я помню, – хохотнул физрук. – Вот давай без паясничества и оскорблений, – Брэм очень не любил, когда его, можно сказать, аристократа, настолько принижали, как и его предпочтения. – Ой, всё. Обидели мышку, насикали в норку, задраили дырку. Будет тебе твоя брага элитная, не ной уже, – проворчал Оочи. – Завтра на созвоне тогда. Бывай. Стокер, услышав звук завершения вызова, тяжело вздохнул. Дело было серьёзным и, честно говоря, очень не хотелось, чтобы потом прилетело за вот такие махинации. Со сферой образования даже у министров шутки плохи. Фукучи же в это время, цокнув языком, открыл сообщения, уже прекрасно зная, кому что следует настрочить. В конце концов, звонок Стокеру был только половиной дела. Ещё требовалось прикрыть тылы.