Хронический недосып

      И дни уже идут как-то совсем серо и уныло, без желания вылезать из кровати, не то чтоб покинуть пределы квартиры.       И так незаметно пролетают годы. Несколько чертовых серых лет. Изредка конечно они скрашивались какими-то мимолётными приятными событиями.       Из них Дмитрий помнит, как он и Родька строили небольшую беседку в лесу, а бегающая вокруг да около Марфушка помогала красить её, но потом где-то изрисовала её неровными красными цветочками. Хоть и подросла, но в душе ещё тот же ребёнок.       А затем он помнит, как слышал тонкое девичье пение Припяти, похожее на переливание колокольного звона. Она пела какую-то очень известную детскую песнь из какого-то мультфильма. А ей ещё подыигрывал Припятский на своей гитаре. Дмитрий не думал, что получится такой хороший песенный дуэт из них. Да и вообще не знал, что Родька играть на ней умеет и вообще у него была гитара, мир и правда полон чудес. «Ночь пройдет наступит утро ясное»       Параллельно девушка плела цветочные венки из попавшихся под руку растений, она сделала таких три, каждому по одному. Они были немного неровными, немного развалившимися на головах.        Пожалуй в такие моменты и правда просыпается сильное желание жить и впиваться зубами за своё скромное существование. Ах, пусть это будет длиться вечность, как минимум столько. Пусть всю вечность Днепровский будет слышать лёгкие мотивы песен из советских мультфильмов, видеть те же эмоции всю жизнь, запомнив каждую искру в глазах наизусть. ***       На дворе была уже середина восьмидесятых. В комнате тихо возмущался по этому поводу брюнет, ведь «совсем недавно же ты убегал от меня после признания того, охуеть Митя! А это было почти двадцать лет назад!». Он театрально размахивал руками, что добавляло острой комичности ситуации.       Безусловно, двадцать лет ничего совсем и не значат для городов. Для них это как мимолётное мгновение. Хотя пожалуй, это «городское мгновение» является самым приятным и лучшим для них.       Дмитрий обнимает его, стараясь вложить в эти объятия все свои положительные эмоции. Он чувствует лёгкий горьковатый запах каких-то трав с этих до боли знакомых волос. Рыжий чувствует лёгкий поцелуй в макушку, именно так и выражал свою любовь Родион.       Мужчины смотрят друг-другу в глаза, а в них какая-то тоска и тревога. Их не покидает ощущение, что они потом не увидятся снова. Днепровский куда-то в сторону шепчет: «как же я люблю тебя, Роденька» и целует в губы. Почти так же как и в тот новый год несколько лет назад, прижимает крепче к себе, словно потеряет вот-вот.       Его пальцы заметно холоднее тёплого тела, что кажется совсем горячее из-за разницы температур, но это всего-лишь иллюзия.       Они отстраняется друг от друга и смотрят в глаза, отрешенные и блестящие множеством огней-эмоций. Появляется еле заметная улыбка на лицах, чуть усталая, но приятная, согревабшая сильнее солнца в летний зной. — Мить. — тихо и чуть хрипло зовёт его Припятский. И Дмитрий смотрит в эти родные сильно уставшие глаза. Под ними уже давно легки не смываемые болезненные синяки, а лицо стало бледнее мела. Будто не жилец Родион совсем. — Что случилось, солнце моё? — Он обнимает брюнета, прижимая к себе все сильнее. И шумно выдохнув куда в шею рыжего он говорит: «Я так устал от всего. Мне кажется я не справляюсь, но я не могу никого подвести». — Солнце, ты берёшь слишком многое на себя. — отвечает ему Днепровский. Иногда его раздражало, когда его любовь вечно работала без отдыха и потом валялась в предсмертном состоянии в постели. И тогда Дмитрию приходилось снова вечно спасать его. Вечно спасать.       И опять эта звенящая в ушах тишина. Ничего не звучит вообще, будто в мире остановилось время. Время, когда кажется, что дыхание и сердцебиение слышно за километры вдаль. — Я люблю тебя — А я как тебя люблю, солнце ***       Апрель берет своё, раскрывая потенциал прекрасной и цветущей весны. Города медленно покрываются зеленью от крон деревьев, становится заметно теплее.       День становился всё длиннее с каждой секундой, закаты ярче сияют, как и само солнце. Всё так быстро меняется, и правду говорят «оглянуться не успеешь». — Мить, ты сейчас серьёзно? — смеялся Родька, пока Киев пытался надеть ему на плечи свой пиджак после того, как заметил, что брюнет дрожит. — А если заболеешь и будешь подыхать? — хмурился рыжий, глядя ему в глаза, ему-то точно не до шуток было, особенно после того, когда Припятский умудрился три раза заболеть за три недели. Конечно, они города, но болеют так же, как и все люди. Днепровский побаивась приобнимает брюнет за плечи. ***       Через открытое окно проходит тёплый вечерний ветерок, такой лёгкий и нежный, как мягкие и дорогие шелка́. Этот апрель выдался жарким, словно середина лета на улице. Они смотрели на то, как солнце медленно уходит, провожая мир последним взглядом.       Это была последняя апрельская пятница этого года. Удивительно, что всё-таки они были вместе в будний день. Хотя Родька и не объяснял причину, почему же он приехал раньше.       Перистые длинные облака медленно уходят куда-то вдаль, обещая вернуться потом, наверняка наутро. Они постепенно меняют цвет на более красный, розоватый. — Знаешь, а ведь если солнца не было, то и красивого заката мы бы не увидели. — мечтательно вздыхает Припятский. Закат был такой яркий, красен и рыж, в голове даже появилось сравнение с киевскими волосами. — Если солнца не было бы, то и мы не жили бы. — мрачно отвечал ему Днепровский. Что-то было не так сейчас, дурное предчувствие преследовало его, медленно стекая где-то в глубинах души. — Мить. — уже тише зовёт его Родион. Голос его предательски дрожит, выдавая некий испуг или неловкость. В ответ ему что-то мычит знакомый голос «Я слушаю, солнце моё». И вздохнув брюнет продолжает: Скорее всего я возьму снова ещё работы и мы не опять встретимся несколько недель.       Рыжий хотел слышать что угодно. Любые слова, но не эти. Его достало, что в последнее время Родька всё больше берет на себя задач и гонется не знает сам зачем. — Родь, может не стоит? — всё же не стоит давить на брюнета, так решает Дмитрий. Хотя по его тону голоса видно язвительное недовольство. — Думаю нет, я уже договорился. Но я… — Родь, меня достали твои «завтраки» по самые гланды. Блять, почему ты просто не можешь отказать им и послать на хер? — Днепровский не даёт договорить ему и разворачивает к себе лицом. — Может пора прекратить эти вечные уходы на работу с забыванием, что вокруг тебя есть города очень любящие тебя? Таким темпами ты забудешь и о себе тоже! — Мить, я не могу никого подвести. Как людям смотреть в глаза мне потом? — на пару тонов повысив голос сказал он. В такие моменты Чернобыль походил на испуганного кота, что всё ещё пытался защититься. — Почему тебе не плевать вообще на их взгляды, прогреваются и забудут. Разве тебе не важна эта жизнь вне твоей станции? Ты забыл не только обо мне, но и своей дочери — закатив глаза громко проворчал рыжий. Эти загоны безумно выводили его из себя, но он терпимо молчал, проглатывая очередные «завтраки». И Дмитрий решил, что больше не будет скрывать все свои накопившиеся претензии. — Иногда я думаю, что же заставило меня полюбить тебя.       Мужчина поднимает глаза на Припятского, он видит лишь расширенные до невозможности зелёные глаза. В них словно перестало что-то отражаться, они были холодные и безчувственные, как лес в ночной осенний дождь. — Повтори, что ты мне сказал, ублюдок — голос уже перестал быть тёплым, он резал сердце, словно суровые февральские метели. И в эту же секунду щеку рыжего греет сильная пощёчина. И Родион выбегает из этой комнаты, оставив Дмитрия наедине с той атмосферой ссоры. Он переводит глаза на календарь: 25 апреля 1986 год.       Именно этот момент Дмитрий запомнил навсегда, как-то мгновение, когда он видел свою любовь в здравии в последний раз. ***       Брюнет выбегает из квартиры как ошпаренный. Эти словами задевают его, словно по всей дури огромным ножом разрезают спину без анестезии. Пошла на хуй такая любовь, больно хотелось.       По времени он только сейчас подмечает, что сильно опаздывает и нужно бежать. Сильно бежать. Вокруг проносятся советские здания, жилые и не совсем.       Он не успевает на автобус, крайне больно смотреть на то, как нужный тебе номер удаляется от тебя. В этот момент Родион уже хотел расплакаться, так как мозг уже ничего не соображал нормально. Но отставить слёзы, они не помогут делу. Надо было успеть, значит стоить идти пешком до города.       Лес казался таким зловещим и огромным сейчас. На него ложились тёмные багровые солнечные лучи, словно лес сделан из крови. Небо стремительно темнело, даже слишком. «Сколько же сейчас времени?» — к сожалению Припятский не носил часов на руках, не видел особой необходимости в этом. По крайней мере тогда, несколькими днями ранее точно.       Дорога казалась такой пустынной. Ни единой души, а в лесной дали кажется волки начинают выть. Или это уже пошли сумасшедшие галлюцинации. Иногда брюнет предпринимал попытки двигаться быстрее, но ноги сильно уставали, удивительно как они ещё держат это тело. Наверное с помощью божьей силы, хотя в него Припятский не сильно и верил.       Пейзаж всё никак не сменялся. Кругом лес с высоченными соснами да междугородняя дорога. Небо уже почти стемнело, вот и пропадает последний алый солнечный луч за горизонтом. Ноги совсем не держат и мужчина присаживается на дорогу, чтоб немного отдохнуть. Сколько же он прошел? А сколько осталось? «Может я и правда был не прав?» — облачком проносится в голове такая фраза. Хочется её отогнать, но черт возьми, как же он устал. Где-то в небе слышны певчие птицы, дающие свой ночной концерт, переливая сказанные слова, словно играя на каком-то неизвестном музыкальном инструменте. «Надо идти. Надо идти. Дойти.»       Вскоре, когда совсем стемнело и мир погрузился во мрак, брюнет наконец-то видит очертания своего города. Надо бы дойти до станции, хотя он наверняка сильно опоздал. Вокруг ещё есть редкие огоньки, поэтому дорогу до энергоблока он находит.       И тут редкий и громкий хлопок. И поднимается в вверх огромной волной яркое жёлтое пламя. Оно полыхает и извивается, словно огромная змея из старых сказок с несколькими головами.       В это мгновение стало совсем светло, почти как днём. Жёлтое свечение отражалось от всего. Оно было такое странное, невозможно оторвать глаз.       Сзади слышен пронзительный вой пожарной сирены. Люди выбегают и начинают тушить энергоблок. Кто-то из них даже прогнал Родиона, а то мало ли что попадет на него.       В висках начинает сильно стучать, а к горлу подкатывает ком из паники и сильного страха. «Надо срочно добраться до дома.»       Дома же возвращается чувство паршивости, которое ещё смешалось с тем, что стало физически заметно хуже, но Припятский списал это на жуткую усталость.