медовая акварель

      Она так мило морщит нос и хмурит брови во время споров, а воздух вокруг искрит, как оголенный провод, что мозг, — только подумать, его мозг! — отказывается функционировать. Короткое замыкание, словно кабель этот тонет в озере ее глаз, а озеро это — горячий шоколад.       С корицей и сливками, как любит делать мама в тяжелые вечера, чтобы отвлечься.       Дастин любит личное время в лагере даже больше, чем то, что отведено на исследования, потому что именно в такие моменты у них разгораются самые жаркие споры, у них случаются самые жаркие поцелуи.       Теория о родственных душах кажется абсолютно антинаучной, но никогда-то почему-то его не смущает, потому что мама говорит — так предначертано. Даже если сама она свою родственную душу упускает, продолжает рассказывать ему об этом чарующем волшебстве, совершенно определенном.       Это легко и просто, как дважды два, как то, что электрон обязательно притянется к протону из-за электромагнитных сил, как то, что ртуть непременно растечется, если попадет на цинковую пластинку, а на свету, капая на пол, будет превращаться в серебристые жемчужины, напоминающие жидкую сталь.       Это сложно и тяжело, потому что между людьми нет электрического и магнитного полей, потому что люди не текучи и не просты, люди, к сожалению, чуточку сложнее, чем ему бы хотелось.       Дастин порой ненавидит личное время в лагере, потому что да, она так мило морщит нос и хмурит брови, но ее мягкие розовые губы, бездарно измазанные вишневым блеском, всегда размыкаются либо для поцелуев, либо для споров.       Сьюзи не верит в соулмейтов, она верит в природную химию, в биологические процессы, поэтому сгорает и искрит оголенным кабелем в его объятиях, но хмурится, стоит заметить мутную небесную голубизну в отражении зеркала.       Это абсолютно антинаучно — теория о родственных душах, а с точки зрения биологии радужка может сменить цвет только от физического вмешательства, но Дастин видит это — эфемерное, но почти физическое, почти ощутимое самыми кончиками пальцев вмешательство, нежное и робкое, скроенное из поцелуев и объятий, которым отводится ровно две трети личного времени.       Дастин отчаянно доказывает Сьюзи, что некоторые невообразимые вещи возможны, ведь когда-то люди и помыслить не могли о том, чтобы летать на огромные расстояния на стальных птицах-самолетах, протыкая их аэродинамически-идеальными крыльями ржавые закатные небеса, когда-то связаться с кем-то, кто за сотни километров от тебя, не представлялось возможным, когда-то существование других миров казалось ему самому антинаучной теорией.       Изнанка ставит все его убеждения на колени.       Дастин с них поднимается, даже не скрипя суставами, спасибо болезни. Улыбается беззубо и идет дальше, отчаянно порываясь исследовать девочку-цифру.       И в знак протеста кроит Церебро, посвящая это свое изобретение Сьюзи и двум третям личного времени, траченного на искрящие электричеством поцелуи.       И первое время, когда Изнанка вновь отступает, выпутывая из своих объятий, они активно связываются, но без поцелуев им остаются только искрящие все тем же электричеством споры, поэтому мама готовит горячий шоколад с корицей и сливками все чаще, а из глаз он вымывается все сильнее, наконец истаивая.       Дастин пялится в мутные стальные капельки ртути, серебристые жемчужины на кристально-прозрачном стекле, скрипит по нему перчатками, пока Джейн, девочка-цифра, весело покачивает ногами, сидя на кушетке.       Она мило наклоняет голову, когда задает вопросы и пытается разобраться в слишком сложных для нее понятиях мира человеческого.       В ее мире стальные птицы не протыкали ржавые небеса, а люди не сплетали судьбы сквозь сотни и тысячи километров, но в ее мире родственные души — такая же непреложная истина, как и телекинез.       В капельках ртути смешно отражаются его глаза, на дне радужек которых виднеются кривые плавающие пятна горячего шоколада, что вымылся из них на долгие годы карантина и исследований.       Доступ в лабораторию есть только у Джейн и него самого — Дастин выгрызает его зубами, отчаянно вырывает право на участие в собственной судьбе, постоянно стремясь доказать свою полезность всем и каждому. И только девочка-цифра не понаслышке знает, как реально он может быть полезен здесь, потому что одним из первых верит ей — верит в абсолютно антинаучное чудо.       Сьюзи бы презрительно фыркнула, тем не менее, мило морща нос и хмуря брови, но теперь эти воспоминания зудят и скрежещут в сознании, превращаясь в ноющую головную боль, резко отдающую в виски при каждом случайном движении.       Дастин прикусывает язык и продолжает молча выслушивать непрерывный поток мыслей Джейн, что вырисовывает сердечки на запотевших стеклышках и тепло улыбается, показывая милые ямочки, у которой на дне радужек давно уже не кофейный — цвет глаз Майка, знакомый ему с младшей школы.       У нее на дне радужек — мутный небесно-голубой, причудливо вплетающийся в шоколадно-коричный, что когда он случайно сталкивается с ней ладонями, воздух искрит, как оголенный провод, что мозг, — только подумать, его мозг! — отказывается функционировать. Короткое замыкание, словно кабель этот тонет в озере ее глаз, а озеро это — горячий шоколад.       С корицей и сливками, как любит делать мама в тяжелые вечера, чтобы отвлечься.       Теперь продукты для этого напитка почти не достать, но Дастин выбивает их, чтобы привести Джейн в их импровизированный дом три на пять метров, где ютятся мама и ее кошки, а иногда и он сам, все-таки добираясь из лаборатории по подземным лазам до подвала.       Оттого личное время становится столь ценным, что Дастин позволяет себе тратить его только на приторно-сладкие расспросы Джейн, с удовольствием сменяя Майка на поприще ее проводника в обычный мир.       Теперь в ее мире железные птицы тоже способны проткнуть ржавые небеса аэродинамически-идеальными крыльями, а в его — родственные души находят друг друга, а в их радужках, что совершенно антинаучно, застывает навсегда одинаковая расцветка, точно отражение одна другой.       Потому что на дне шоколадно-коричного озера виднеется краешек мутного голубого неба.       Потому что личное время целиком и полностью отводится под сладко-приторные разговоры и случайные осторожные поцелуи.       Потому что когда он случайно сталкивается с Джейн ладонями, воздух искрит, как оголенный провод.