медовая акварель

      Его за руку ловит Эдди, — разумеется, это должен был быть Эдди, чтобы уши и щеки опалило стыдом, прижигая бесстыжие веснушки, изрешетившие кожу поцелуями летнего солнца.       Но за спиной, упакованной не в привычную кожанку, а лишь в растянутую домашнюю футболку, виднеется встревоженное лицо Мэйфилд, обрамленное встрепанными рыжими волосами. Именно они огнем жгут по сознанию, отчего глаза начинают слезиться.       Или все же не от этого, а от укусов демомышей, изрешетивших половину его тела. Их зеркально отражают укусы на теле Эдди, белоснежно-перебинтованные, но Майк помнит их — кривые, рваные, цветами распускающиеся на белоснежной коже, когда Макс срезает с него остатки рубашки, но джинсы все же стягивает осторожно — джинсовая ткань у них наперечет.       — Уилер, — на запястье с силой сжимаются исхудавшие пальцы — почти что скелет. — И куда это мы собрались?       — Неважно, — шипит он сквозь стиснутые зубы, а кожа от стыда уже зудит, когда Мэйфилд подхватывает его под вторую руку и настойчиво тянет в сторону ряда одноликих коек, к счастью, в половине случаев пустых, безжизненных.       Под босыми ногами липнет пол, по пяткам неприятно прокатывается пыль — Майк совершенно не думал об обуви, внутренности жгло, прожигало насквозь настойчивым желанием выбраться из этой адской душной клетки.       По венам разливался огонь от надобности увидеть-почувствовать-обнять.       — Еще как важно, малыш. Обычно это я сбегаю от нашей любимой медсестрички, — Эдди ласково треплет Макс по встрепанным волосам, а та даже не морщится — но хлестко-звонко жалит ее ударом, после чего плотнее запахивает застиранный медицинский халат и с силой сжимает его запястье, продолжая с еще большей скоростью тащить вперед.       — За что я тебя и ненавижу, Мансон! Но ты, Уилер, ты — самый ужасный мой пациент! Чего тебе неймется?       Майк тактично игнорирует ее хромоту и волочится следом, устало поджимая губы.       Внутренности жжет от надобности увидеть.       — Мне надо домой, — бормочет он едва слышно, наконец устало падая на скрипучие от стерильности простыни, но все же такие ветхие, застиранные, точно еще через пару смен белья рассыпятся снежной трухой прямо в его ладонях.       — Что-что? — переспрашивает Эдди, занимая соседнюю койку и придерживая рукой бок, над которым демомыши особенно постарались. Майк бесстыже пялится на его собранные в длинную косу волосы, на смешную челку, что подскакивает от долгого сна на неудобной кровати, растянутый ворот футболки, что прорезают почти насквозь острые ключицы-ласточки.       В четырнадцать его почти ломало бы от этого зрелища, хребет — напополам. Когда от Уилла лишь редкие звонки, чаще — письма, посылаемые сразу одним конвертом от него и Джейн, Майк понимает, что отношения на расстоянии — самая дерьмовая вещь в мире.       Втайне он восхищается Дастином и Дастина же ненавидит, потому что тот словно бы справляется, но все же вся их компания рассыпается на отдельные клочки, один из которых — он сам. Один. Одинокий.       Спасением становятся репетиции группы Эдди, «Адское пламя», разговоры с Дастином под стабильную еженедельнюю установку Церебро, чередуя звонки Уиллу и Сьюзи.       Майк только недавно обретает Уилла, чтобы вновь его потерять.       Каждый вечер он подвисает у зеркала, высматривая изменения в радужке, но там по-прежнему кофеин вперемешку с летней зеленью, хотя внутренности застывают колотой ледяной крошкой, на вкус чуть горчащей, отдающей полынной тоской.       В четырнадцать быть на расстоянии от Уилла — нестерпимо сложно.       В семнадцать — почти что невозможно. Смерти подобно.       Потому что Майк знает наверняка — в четырнадцать его почти ломало бы от Эдди в растянутой футболке на койке напротив, хотя радужки отражали привычную летнюю зелень, а каждый вечер хрустели звучно под его пальцами перечитываемые постоянно письма и вложнные в придачу к ним рисунки.       — Домой мне надо. Уилл уже должен вернуться с дежурства.       — Майки, думаю, Уилл вполне способен подождать до утра, — Эдди протягивает к нему тонкую руку-тростинку, цепляет поддерживающе за предплечье.       — Я не способен, — на грани слышимости сорванным шепотом. Эдди, разумеется, весело усмехается.       — Уилер, я понимаю, гормоны, все дела, но ты же едва на ногах стоишь!       — Не в этом дело, — морщится Майк и от злости с силой дергает скрипучую шторку, отгораживающую одну койку от другой. Сдавленно шипит сквозь стиснутые зубы, потому что руку тоже дергает — болью, особенно пульсирующей в месте укуса.       Эдди за шторкой заливисто хохочет, наверняка будя весь госпиталь, в его глотке клокочет смех вперемешку с кровью, у Майка же — копится горькая слюна.       Он ее натужно сглатывает, но горечь все равно не вымывается — она оседает где-то внутри, кислотой селится в легких и горле, что периодически шипит и разъедает внутренности, оставляя за собой голое кислое ничего.       Потому что Майк знает наверняка — в четырнадцать его ломало, хотя радужки никогда не меняли свой цвет, стоило ему нечаянно-отчаянно вмазаться в Уилла с разбега, изрешетить кожу поцелуями и акварельными рисунками добровольно.       — Так в чем же дело, Уилер? — шепчет Эдди. — Все равно не спим.       — Ты самый безответственный напарник, — усмехается Майк, но усмешка эта все горчит, потому что когда-то Эдди был его единственным шансом спастись.       Потому что в тех обстоятельствах, в которых они не живут — выживают, шансов на спасение не осталось.       — За то ты меня и любишь, Майки, — шепчет с улыбкой Эдди, шурша шторкой.       — Люблю, — пожимает плечами Майк и тут же шипит от прошивающей насквозь боли. — Но, говоря о любви… я не понимаю иногда эти приколы с родственными душами. Я знаю, что после того, как обретешь свою, цвет глаз никогда больше не изменится, но… можно ли влюбиться в кого-то другого?       — Конечно же, можно, Майки, — в голосе Эдди — все та же теплая улыбка, чуть искристая и шипучая, Майк мысленно тянется к ней, прикрывая тяжелеющие веки, спекшиеся от недосыпа и слез.       — Тогда какой в этом смысл? В родственных душах?       — Смысл в том, что твоя родственная душа — человек, к которому ты всегда будешь возвращаться, несмотря ни на что. Там, где твой человек — там же и твой дом.       — Но как тогда быть с ревностью? А вдруг цвет глаз у твоей родственной души когда-нибудь изменится?       — Не знаю, Майки. По крайней мере, раньше таких случаев не было, возможно, тогда это все-таки не твоя родственная душа.       Майк представляет на мгновение взгляд Уилла — летнюю ореховую зелень, но с темной патокой на самом дне, иногда с солнечными прожилками, но всегда, всегда одного и того же цвета — вдруг совершенно чистым, без примесей — и вздрагивает от ужаса.       — Нет! — вскрикивает он, не удержавшись.       Внутренности жжет от надобности увидеть — от надобности проверить.       — Я же не говорю, что уверен в этом, Майки, но в таком случае я бы отпустил этого человека.       — Даже если это был бы Стив? — бормочет Майк в подушку, из-за чего она неприятно размокает. Кожу жжет жарким летним воздухом, и простыни, давно уже прогретые, не спасают.       — Даже если бы это был Стив.       — Почему? Точнее, как? Как отпустить того, кого любишь?       — Как раз потому, что любишь — отпустишь.       И Майк наконец проваливается в душную темноту, липкую, потную, с привкусом горчащей полынной меди, а будят его легкие невесомые прикосновения, сменяемые шипучей жгучей болью.       — С-сука, — почти что свистом сквозь стиснутые зубы.       — Как некультурно, — хмыкают весело над головой, Майк распахивает слипшиеся ресницы, и воспаленные глаза жжет электрическим светом, болезненно-белым, но в его лучах нависающий над ним Уилл кажется ангелом.       — Уилл? — растерянно. — Ты же должен отдыхать после дежурства!       — Макс пожаловалась Лукасу на ужасное поведение одного из пациентов, а я как раз был рядом, — роняет тот, сосредоточенно смазывая антисептиком его ранения, скользя от рук дальше — к оголенной груди, покрывшейся мурашками.       Уши и щеки опаляет огнем, прижигая бесстыжие веснушки, изрешетившие кожу поцелуями летнего солнца, но у Майка все же хватает сил нахмуриться, наверняка смешно рассекая лоб морщинкой.       — Был рядом? Рядом с Лукасом? — настороженно переспрашивает он, напрягая плечи.       — Майк, — в голосе Уилла нестерпимая нежность, когда тот тянет на себя эти самые вздернутые острые плечи, расслабляя. — В чем дело?       — Уилл, — выдыхает Майк, стискивая зубы, когда по ране проходится смоченная ватка. Раньше Уилл рисовал на нем картины акварелью, теперь — антисептиком, заботливо сменяя Макс.       — Майк? Ты в последнее время такой тревожный, я же вижу. Что случилось?       — Я… Т-ты…       — Байерс, ты разлюбил нашего Майки? — вдруг неожиданно дергается в сторону шторка, и Майк ловит изумленный взгляд Стива Харрингтона.       — Что? Нет! — мгновенно отвечает Уилл, не задумываясь и даже не удивляясь внезапному вторжению в их личное пространство.       — Отлично, — и шторка дергается обратно под «Какого черта?» шепотом от Харрингтона.       — Какого черта? — вторит ему Уилл, обращаясь почему-то к Майку, которого плавит от неловкости.       — Я… Ты… Уилл, извини!.. Я не думал, что он так сделает! Эдди, это ужасно бестактно! — зло шипит Майк — достаточно громко для того, чтобы за шторкой его услышали.       — Майк, — Уилл вновь хватает его за плечи, дергается к щеке, и кожу обжигает нежным приторно-сладким прикосновением, таким алым — и без всякой акварели. — Ты из-за этого переживал? Почему?       В радужках напротив отражается невозможная летне-ореховая зелень, на дне которой растворяется кофеиновая горечь, — отражение его собственных.       — Ты и Лукас… Вы…       — Майк, — голос Уилла сквозит стальной серьезностью. — Помнишь? Я давно уже люблю одного человека. Это не меняется.       — Да… да, — вновь сорванный шепот.       Внутренности жжет от надобности… почувствовать.       И Майк скользит губами по чужим, таким же иссушенным, обветренным, но по-прежнему обжигающе-горячим, алым — и без всякой акварели.       Он знает — эта проедающая кислотой легкие и горло ревность так легко не исчезнет, но если вдруг из глаз Уилла вымоется кофейный, ему придется отпустить.       Майк отпустит Уилла.       Потому что даже в четырнадцать, когда его ломало, радужки никогда не меняли свой цвет.       А кожу расцвечивало алым румянцем от перечитываемых писем — и без всякой акварели.