Sorry, will you marry me?

Юнги только проснулся. А Чонгук по виду даже не ложился. Спускаясь по лестнице на первый этаж, Мин видит этого несчастного домовенка, который сидит за кухонным столом и, впившись пустым взглядом в стену, пьет кофе. Рядом стоят еще четыре грязные кружки. Юнги заходит на кухню и треплет черноволосый бардак на голове Чона. — Закончил? — Ага, — раздается предсмертный хрип. Юнги окидывает Чонгука обеспокоенным взглядом и бредет к холодильнику. — Есть будешь? — открывает дверцу. — Не, хен. Спасибо. Потом, — говорит на скорости 0,5х, что вполне ожидаемо от человека, который не спал всю ночь, чтобы доделать проект по учебе. Юнги достает яйца с беконом и разворачивается в сторону Чонгука. Его мешки под глазами напоминают лунные кратеры, лицо пугающего серого оттенка, весь вид альфы вызывает подозрения, что еще пара минут и несчастный студент отдаст богу душу. Ладно бы одна бессонная ночь — Чон практически не спал всю неделю, каждый день вставал в 8 утра в университет, учился, а вечером ехал в лабораторию, где снимал свой сюжет. Удивительно, что в таком состоянии он еще умудрялся подкатывать к какому-то ученому омеге. — Чонгук-и, — мягко зовет Юнги, — иди спать, хорошо? У тебя есть еще часов пять до полета. Вряд ли у твоего Сокджини-хени есть кинк на некрофилию. Чонгук замедленно кивает. Еще медленнее поднимается, слегка пошатываясь, и на несколько секунд застывает на месте, тем же тупым опустевшим взглядом смотря куда-то впереди себя. — Хен, ты бы не мог вместе с Тэхеном посмотреть черновик сюжета? — тихо просит. — Вроде там все хорошо, но, мне кажется, могут быть опечатки в субтитрах. Проверите и поправите, если что? — Конечно, не переживай. Юнги внимательным взглядом провожает спину Чонгука, следя, чтобы тот не свалился на месте или не споткнулся на лестнице. Выдыхает, только когда дверь на втором этаже закрывается. Мин с облегчением возвращается к приготовлению завтрака. На кухне Кимов он чувствует себя уже как дома. Им с Чонгуком нечасто удается здесь гостить (слишком долго ехать от Сеула), но каждый раз, когда возможность выдается, родители Тэхена в командировке, поэтому парни целиком предоставлены самим себе. По большей части этот уютный загородный дом ощущается как дача. Довольно элитная, учитывая современный минималистичный дизайн в пастельных тонах, кожаную мебель и массу современной техники. Самое главное, в нескольких километрах есть небольшой аэродром, где совершаются частные развлекательные полеты на малых самолетах и вертолетах — бизнес родителей Тэхена. Именно здесь Юнги совершил свой первый полет после получения прав на управление одномоторными воздушными транспортными средствами. И да, именно здесь, сегодня они с Кимом должны будут прокатить тройку омег. Вообще со стороны Чонгука было большой наглостью подобное требовать. Во-первых, не самому Чону управлять самолетом. Во-вторых, парни, конечно же, воспользуются аэродромом бесплатно, вот только для родителей Тэхена подобные развлечения сына всегда идут в убыток. В это же время они могли бы прокатить десяток клиентов и заработать кучу денег, но вместо этого вывесили на сайте, что во второй половине воскресенья полеты будут недоступны. И в-третьих, сама компания омег. К Намджуну никаких вопросов, прелестнейший человек, которого хочется радовать каждый день неожиданными сюрпризами. Но вот к загадочному Ким Сокджину, про которого Чонгук все уши прожужжал, вопросов очень много — все от Тэхена, который с первого же упоминания возненавидел омегу. Юнги без понятия, в какую игру играет их младший друг, но если цель была вызвать ревность у Кима, то Чонгук с блеском ее достиг. И наконец, Хосок. Юнги правда очень стыдно за то, как он обходится с омегой. После того, как Чон предложил приехать в гости к Намджуну, а Юнги мягко отказался, ссылаясь на «неудобства», он еще несколько раз писал. Спрашивал, как дела с поиском нового баскетбольного клуба, снова звал встретиться всем втроем — Юнги игнорировал. Те сообщения до сих пор висят непрочитанными. Последнюю неделю Хосок о себе не напоминал, и Юнги понимает, что это конец. Вот так легко и просто он просрал свою возможность встречаться с великолепным умным омегой, которому уже, блять, даже предложение руки и сердца сделал. Наверное, это все к лучшему. Такой как Хосок заслуживает гораздо большего, чем ВИЧ-положительного партнера. Проблема в том, что сегодня они встретятся. Юнги без понятия, как сможет смотреть ему в глаза. Через час со второго этажа спускается заспанный Тэхен. Он чешет свой запутанный каштановый затылок, с любопытством смотрит на грязную сковородку с остатками яиц и бекона и, состроив молящий взгляд, просит приготовить «своему любимому донсену завтрак». Юнги фыркает и, ответив, что его задницу в ближайшие пару часов поднимет только землетрясение, утыкается обратно в телефон, где идет разбор последнего матча NBA. Ким не то чтобы удивлен такому ответу, поэтому лишь что-то матерно бурчит себе под нос и делает хлопья с молоком. В молчании проходят следующие минут 10, пока Юнги не вспоминает о просьбе Чонгука посмотреть черновик сюжета о бриологах. Подтянув ближе макбук, альфы включают последнюю сохраненную версию проекта. Оба ожидали, что будет скучно, но у двух блистательных журналистов Кореи родился такой же блистательный золотой сын, который, все еще учась в университете, сумел снять действительно интересный репортаж о сложнейшей профессии. Опечатки где-то действительно есть, но парни их быстро поправляют и продолжают просмотр. Было потрясающей идеей включить в видео архивы из экспедиций. Живая непрофессиональная съемка заставляет себя чувствовать частью команды ученых: словно вы вместе смогли отыскать важное семейство мха, запрятанное глубоко в лесу; будто бы зрителю так же пришлось столкнуться с дефицитом воды и сквозь отвращение пить подозрительную мутную жижу, процеженную через носок. Мин и не подозревал, что Намджуну, этому нежному чувствительному омеге, однажды пришлось подобное пройти. Когда же в кадре появляется Ким Сокджин, Юнги удивленно присвистывает. — Ебать, дай бог мне с таким лицом в следующей жизни родиться. — Ты не веришь в реинкарнацию, хен. — Сейчас уверовал. По-честному, они оба считали, что Чонгук преувеличивает степень красоты и «охуенности» своего внезапного краша. Но нет, в некоторой степени он даже преуменьшает, потому что только картинка, а не слова, способна передать истинное положение вещей. Даже не верится, что Сокджин работает ученым, а не моделью или айдолом. В своем белом халате он еще похож на медбрата, крайне сексуального медбрата, из-за чего Тэхен без стыда язвит, что будто смотрит порно самого клишированного сюжета. Юнги предупреждающе пинает этого говорливого черта ногой, но едва ли помогает. Тэхен и без того ревновал, а увидев конкурента, раздувается злостью и обидой. После начинается интервью Намджуна. У Юнги не сползает с лица гордая улыбка: омега стесняется и запинается, но блеск в глазах все компенсирует. Ким с живым восторгом рассказывает, как важен мох для экологии, насколько красивое и нежное это растение, как много применений ему можно найти. Это поэма о любви, а не интервью. Юнги ее всю школу слышал и теперь чертовски горд за Намджуна, который смог посвятить жизнь любимому растению. А затем настает очередь Хосока отвечать на вопросы. Таким серьезным Юнги его еще не видел. В нем чувствуется уверенность и полное знание сложнейшего узкоспециализированного материала. Узнав, что в скором времени омега станет единственным специалистом своего профиля на всю страну, у Юнги мурашки идут по коже. И как только в этом человеке может сочетаться ядовито-зеленый лак, бесконечный поток мата, синдром спасателя и будущая ученая степень по бриологии? — Хосок-щи, почему вы выбрали именно эту профессию? — Еще в школе мне из всех предметов больше всего нравилась ботаника, поэтому я с довольно раннего возраста понимал, что свяжу свою жизнь именно с этой наукой, — задумчиво уводит взгляд Чон. — Я читал про разные виды растений, в какой-то момент дошел до мха и сразу понял, что нашел что-то очень близкое себе. Мох — создание очень красивое и мягкое, в то же время незаметное для всех. Растет и растет себе на деревьях и под кустами, люди даже не заметят, когда наступят на него, но, если увидят красивый цветочек, обязательно отведут ногу в сторону, чтобы не навредить ему. Мох воспринимается как нечто примитивное и скучное, хотя на деле это одно из самых сильных и стойких растений. В полностью разрушенном месте, в самых жесточайших условиях, мох прорастет самым первым. Он будто прокапывает дорогу остальным. А еще мох — естественный индикатор, по которому люди могут установить состояние растительного сообщества и общее качество экологии. Без мха не было бы ни зеленых деревьев, ни красивых цветов, но он тот самый обиженный и оскорбленный, на которого никто не обращает внимания. Думаю, во мне проснулись сочувствие и желание восстановить справедливость. Это как прийти в приют для животных и выбрать самого худенького неприметного котенка. Потому что он заслуживает внимания и любви так же сильно, как и остальные. Юнги прослушивает последние пять минут сюжета. Тэхен рядом с ним поправляет опечатки, комментирует некоторые сцены и неожиданные факты, а Мин видит перед глазами лишь странный чрезмерно глубокий взгляд Хосока и слышит лишь его пронзительную речь, которая была будто… о нем самом? Или по крайней мере о ком-то очень важном для него. Слова Намджуна, который отвечал на тот же вопрос, были тоже по-своему красивыми и глубокими: «когда рассматриваешь под микроскопом некоторые виды, они напоминают космос», с глазами, полными любви, заявил омега. Но его речь была больше про эстетику, экологию, ценность мха в экосистеме. Ответ Хосока был философским, в некотором роде экзистенциальным. Юнги приходится по новой переосмыслить образ Чона в голове. Не то чтобы Хосок совершенно не похож на человека, способного на глубокие размышления, но до недавнего времени эта черта себя не проявляла, скрываясь за эмоциональностью, пылкостью и «я надеру жопу этому пидорасу». Юнги настолько погружается в мысли, что перестает реагировать на любые раздражители вокруг себя. Единственный раздражитель на данный момент, Тэхен, даже не обижается на игнор — чувствует, что сейчас лучше не беспокоить, поэтому молча принимается за уборку (плата родителям за бесплатную аренду аэродрома). Порой Ким тихо неуверенно просит помощи, например, убраться в ванной, пока сам моет полы. Юнги молча кивает и уходит с тряпкой в ванную комнату — так даже лучше, теперь точно никто не побеспокоит. Натирая зеркало до блеска и аккуратно расставляя средства ухода на полке, Мин продолжает прокручивать слова Хосока о мхе. Чем больше он думает, тем сильнее сравнивает себя с этим болотным растением. Он тот самый обиженный и оскорбленный, на которого никто не обращает внимания. Все знают о существовании ВИЧ. Все знают о существовании множества людей, зараженных вирусом. Но говорить про эту болезнь не принято — слишком стыдно, неловко, непристойно. Заводить отношения с ВИЧ-положительным партнером еще более непростая ситуация, особенно в Корее, где процент зараженных крайне низок, а следовательно, и образованность населения по этому вопросу скудная. Это как прийти в приют для животных и выбрать самого худенького неприметного котенка. Потому что он заслуживает внимания и любви так же сильно, как и остальные. Юнги заслуживает, ведь так? И раз Хосок проникся симпатией к неприметному обездоленному мху, то, возможно, он сможет принять в свою жизнь такого же человека? — Хен, ты моешь ванну языком? — опирается на косяк двери Тэхен. — Полтора часа прошло. Я с уборкой закончил, и Чонгук, кстати, проснулся. — Сейчас приду, — впервые за последние несколько часов подает голос Мин. Чонгук выглядит поживее, чем утром. Волосы все еще нечесаные и запутанные, мешки под глазами растянуты на пол-лица, но зато щеки круглые и набитые свежесваренной лапшой. От вида кастрюли острого рамена у Юнги слюна во рту скапливается. Здесь порций пять, на всех хватит, но ему все еще психологически тяжело есть с людьми из одной посуды. Знает, что так вирус не передается, тем более, когда человек на терапии, но поделать с собой альфа ничего не может, поэтому включает чайник, чтобы заварить себе еду отдельно. — Хен как привидение пол-утра ходил, — доносит Тэхен, накручивая палочками лапшу. — Шаркал как дед, думал свои умные старческие мысли и несколько часов со мной не разговаривал. Четвертая винда быстрее обновляется, чем он думает. — И о чем думал? — чавкая, спрашивает Чон. — Разве не о ком? Юнги вздыхает и, подхватив вскипевший чайник, заливает рамен. Вместе с миской бредет ко столу и устало садится. — О ком, — подтверждает. Хлюпанье и чавканье мигом прекращается. Чонгук с Тэхеном обмениваются обеспокоенными взглядами. — Хен, мы же обсуждали это, — мягко начинает Ким. — Если Хосок тебе действительно нравится, почему бы тебе ему не рассказать? Если он посмеет от тебя отвернуться, значит, он тупой необразованный долбоеб, который упустил лучшего партнера в своей жизни, а ты, наконец, перестанешь мучиться неопределенностью. Но по-честному, по вашим с Чонгуком рассказам, Хосок мне кажется очень просвещенным и открытым в подобных вопросах человеком. Тэхен говорит сущие истины, но не все так просто. — Я знаю. Дело в дру- — Мы помним, — перехватывает Чонгук, с теплотой заглядывая Юнги в глаза. — Ты не хочешь «обременять» Хосока собой. Но это жизнь, хен, в ней разное случается. Почему ты не думаешь о тысячах таких же ВИЧ-положительных людей, которые строят отношения, заводят семьи и даже детей рожают? Почему ты продолжаешь определять себя своим заболеванием, если самое главное, что ты потрясающий заботливый добрый человек? Обременять — это портить жизнь другому человеку, это абьюзить, манипулировать, пользоваться. Ты же будешь любить и заботиться. Что здесь плохого? Чонгук тоже говорит сущие истины. Как на пару сговорились. Юнги не согласен с таким идеалистичным описанием себя, у него, как и у всех вокруг, есть негативные черты. Однако Мин и правда старается быть хорошим партнером: ухаживать, идти на компромиссы, прислушиваться к чужим желаниям. Он даже никогда не ревновал ни одного из своих бывших омег, потому что искренне считает, что ревность — это всего лишь отсутствие доверия. Юнги всегда доверяет людям, которых выбирает. И он хочет выбрать Хосока. Хочет быть таким же хорошим для него: делать комплименты его белой шубке; внимательно слушать рассказы о мхах; заставлять смеяться; пытаться успокоить, когда на горизонте замельтешит очередной самовлюбленный придурок, из-за которого у омеги зачешутся кулаки. — Я хочу попробовать, — с робкой улыбкой озвучивает свою главную мысль. — Рассказать все Хосоку и дать шанс этим отношениям. Сегодня решился. — Вот так, хен! — орет Чонгук, вскакивая со стула. — Ты такой молодец! И я молодец, раз придумал весь этот замечательный план с полетом. Сегодня мы с тобой добьемся двух роскошных омег. Тэхен так громко фыркает, что весь флер веселья за секунду выветривается. Юнги непроизвольно глаза закатывает и открывает свой переварившийся рамен. Если уж и наблюдать чужую ссору, то под вкусную еду. — И как ты, интересно, собрался впечатлять своего великолепного Сокджини-хени, если даже не ты будешь его катать? — Полет займет 15 минут, остальное время я буду с ним. Саркастичная усмешка. — Ты же понимаешь, что твой престарелый омега согласился на это предложение только ради интересного бесплатного развлечения? — Он старше меня всего на три года, — вклинивается Юнги, о чем тут же жалеет. — Так ты тоже старый. — Иди нахуй. — Да я бы с радостью! В следующую же секунду глаза Тэхена испуганно округляются от понимания, какую компрометирующую информацию прямо сейчас о себе выдал. К счастью, он всегда умел быстро брать себя в руки и переводить тему разговора. — Короче, я просто хочу, чтобы ты не строил воздушные замки, Чонгук-а. Естественно, ты можешь попытать удачу, но помни два факта. Во-первых, Сокджин и правда очень красивый омега. Он привык к вниманию, к нему каждый день подкатывают и дарят ему подарки. Твой жест для него не больше, чем очередное ухаживание, которых он повидал сотни. И во-вторых, возраст. Да, пять лет — не пятнадцать. Но ты буквально для него несозревший пиздюк, который в ближайшие несколько лет не способен ничего ему дать. Даже чтобы в ресторан его отвести, тебе придется просить деньги у родителей. Как, ты думаешь, почувствует себя в такой ситуации взрослый самодостаточный омега? Уязвленно и жалко. И так себя чувствовать заставишь его ты. Юнги лапшой давится, когда чувствует горечь в воздухе. Чонгук практически никогда не выпускает феромоны, слишком спокойный и миролюбивый характер у него для такого яркого проявления эмоций. Но сейчас его вывели. Что удивительно, Тэхен вывел, который бывший парень, лучший друг, тот, который прямо сейчас сидит в такой же, как и у него, белой футболке с гигантским смайликом на груди. У них куча парных домашних вещей друг с другом. — Юнги-хен, — не спуская холодного взгляда с Кима, цедит Чонгук, — я могу попросить тебя прокатить Сокджина-хени? Мысль понятна: Чон не доверяет безопасность и комфорт омеги Тэхену. Вот только Юнги нихрена не понятно, как поступить: что ни сделай, кто-то останется обиженным. — Серьезно? — уязвленно кривит губы Ким. — И чего ты так испугался? Что я все то же самое расскажу твоему Сокджину и он больше никогда на тебя не посмотрит? Или может, что я спикирую вместе с ним на борту и до смерти его напугаю? — Всего сразу опасаюсь, — вскидывает бровь Чонгук. — Хен, прошу тебя, возьми Сокджина своим пассажиром. Теперь он уже даже не спрашивает и не просит — напрямую настаивает. Выбора не остается. Даже Тэхен, который мог бы вместо Мина заспорить, гордо поднимается и уходит, делая вид, что ему абсолютно плевать. Юнги приходится согласиться, хотя планы у него были совершенно другие. Проблема в том, что альфа не вписан в страховку на самолет господина Кима. Именно поэтому у него изначально был всего один полет, самый первый — на случай, если контролирующие органы заинтересуются подозрительной активностью в небе и приедут с проверкой. К тому моменту за штурвалом уже будет Тэхен, который в страховку вписан. Схема схвачена. Изначально Юнги намеревался прокатить Намджуна — это было бы логично и правильно. Затем, когда загнал панику и свои комплексы подальше в задницу, планировал взять пассажиром Хосока, чтобы с ним сблизиться. Но ни первого, ни второго омегу Мин сегодня не увидит на своем борту, потому что, как всегда, оказался жертвой несостоявшихся отношений двух бывших и вместо того, чтобы налаживать собственную личную жизнь, будет спасать чужую.

***

Встреча выходит неловкой. Только Чонгук знаком со всеми, но из-за знатно подпорченного настроения хорошего тамады-заводилы из него не выходит. Тэхен вообще впервые видит приехавших троих омег, при этом одного из них заранее ненавидит. Ким лишь сухо всем улыбается, едва ли контролируя оценивающе-презрительный взгляд на краша своего краша. Юнги, по-честному, жаль Сокджина. Мальчик тот, конечно, уже большой, но он не заслужил оказаться в токсичном любовном треугольнике, о котором, вероятно, даже не подозревает. Поэтому Мин знакомится с омегой с теплом и уважением, пусть и не без зажатости. Намджуну Юнги дарит крепкие объятия и обменивается с ним парочкой приветственных вопросов по типу «как дела?», «нормально добрались?». На Хосоке все спокойствие и уверенность летят коту под хвост. От уровня неловкости щеки горят сильнее, чем от морозного ветра. Только и удается, что бросить друг другу тихое «привет» и порывисто отвернуться. Это все равно не мешает Юнги порой поглядывать на омегу. Со стороны трудно сказать, но, кажется, тот сменил маникюр на более нейтральный. Еще Мин не может не порадоваться, что в этот раз Хосок оделся по погоде, по крайней мере шапку, варежки и шарф нацепил. Толстая дубленка из темно-коричневой кожи наверняка тоже согревает, но вот больно уж та короткая — жопу почти не прикрывает. Может быть, сам Юнги в своем безразмерном черном пуховике едва ли эталон привлекательности, но зато почки не отмерзнут. Неклеящийся разговор мотивирует всех поскорее приступить к самому главному. Тэхен коротко рассказывает технику безопасности и объясняет, в каком порядке будут проходить полеты. Намджун кидает растерянный, немного расстроенный взгляд на Юнги, когда узнает, что повезет его Тэхен, которого впервые в жизни видит, но не спорит и молча принимает условия. Мин мысленно признается в любви Ким Намджуну, который никогда не станет на пустом месте устраивать сцены. Полет с Сокджином на удивление проходит прекрасно. Он немного нервничает, из-за чего то совсем глупые вопросы задает, то неловко шутит, но в большинстве случаев выходит действительно смешно, поэтому контакт находится быстро. Уже на высоте Ким расслабляется, восторженно разглядывая из окна расстилающийся внизу город. Он тычет пальцем на парки и достопримечательности, которые выглядят сейчас совсем маленькими, порой делится воспоминаниями о знакомых местах. Истории, правда, из разряда: «О, когда учился в школе, пытался в том парке белку украсть, чтобы забрать себе домой, но я пизданулся с дерева и сломал ногу». Однако это все еще весело. Из-за прилива эмоций у Сокджина усиливается запах. Незначительно, но в тесной кабине Юнги чувствует его каждый раз, когда вдыхает воздух. Феромон у Кима сложный: сладковатый, но с оттенком тяжелой древесности. Этим запахом приятно дышать. Вообще весь Сокджин кажется очень приятным интересным человеком. Он совершенно не зазнавшийся, хотя с его внешностью многие задрали бы нос, считая, что им все должны. Ким может быть простым, но в то же время знает себе цену. Юнги уважает таких людей и очень надеется, что Чонгук серьезно относится к своей увлеченности, а не развел весь этот спектакль, просто чтобы забыть Тэхена. Этот омега заслуживает подобающего к себе отношения. Уже на земле Сокджин эмоционально делится со всеми впечатлениями, хвалит Юнги за потрясающий полет и профессиональную мягкую посадку, благодарит Чонгука за организацию, заставляя того застенчиво покраснеть. Кстати говоря, он и Тэхена благодарит за бесплатную аренду самолета и аэродрома, но тот лишь безразлично жмет плечами и кивает Намджуну идти за ним — теперь их очередь. Простояв и поболтав еще пару минут, Сокджин по итогу предлагает всем, кто хочет, пойти погреться в его машину. Поймав умоляющий взгляд Чонгука, Юнги со смешком отказывается: пацан хочет провести время наедине с понравившемся омегой, не обламывать же ему планы. Хосок тоже молчаливо качает головой, тем самым заслужив +1 балл к карме от Чонгука, который с показным равнодушием говорит: «Ну, тогда будем вдвоем, хени» и шустро уводит Сокджина к выходу. «Ну, тогда будем вдвоем, хени» мог бы сказать и Юнги, потому что да, они с Хосоком остались наедине. Наверное, стоило бы воспринять это как шанс для сближения, которого ведь сам же хотел, но внезапно в голову бьют знакомые паника и стеснение. Мин вспоминает непрочитанные сообщения от Хосока, как тот звал его в гости, «прости, я брезгую» от себя же, чертово will you marry me и чужие слезы — после стольких провалов вообще возможно рассчитывать на развитие отношений? Язык будто бы опухает и становится совсем неподъемным, не давая произнести и слова. Юнги, мысленно чертыхаясь и понося себя, достает из кармана сигареты и закуривает. Небо постепенно темнеет, окрашиваясь розовыми пятнами. Хосоку повезло быть последним в очереди — встретит расцвет заката в небе. Встретит с Тэхеном, а не с Юнги, но жизнь вообще штука несправедливая. Последняя затяжка. Чон за время совсем не уютного молчания успел устать и сесть на корточки. Кинув взгляд вниз, Юнги думает, что, возможно, дело вовсе не в усталости — омега обнимает колени руками, острые плечи порой непроизвольно передергиваются из-за холода. — Хени, если ты замерз, можешь пойти в машину. — О, нет, — почти напуганное. — Мне от их флирта всю неделю хотелось в окно выброситься, полчаса наедине я с ними не выдержу. Так они же меня еще и проклянут, если я приду. Лучше тут посижу. Мин усмехается. Значит, Хосок осведомлен о поползновении одного альфенка в сторону своего начальника. Судя по его словам, Сокджин проявляет ответную заинтересованность, а не игнорит Чонгука — это радует. Вот только Чон все еще дрожит. — Здесь есть неподалеку кабинка ожидания для клиентов. Я могу тебя провести. — Да нет, спасибо, все в порядке, — Хосок крепче обхватывает колени. — Просто я волнуюсь, из-за этого потею и поэтому мерзну. Но в помещении я еще больше вспотею и тогда точно заболею. Так что все нормально, Намджун-и и Тэхен-щи уже минут через 10 вернутся. Юнги сочувственно поджимает губы и садится рядом на корточки. — Тебе не стоит волноваться, хени. На легких суднах летать гораздо безопаснее, чем на гражданских. К тому же высота довольно низкая, там совсем не страшно. Хосок опускает голову, ковыряя пальцем синюю джинсу на острой коленке. Теперь Юнги видит, что ногти у него не просто бежевые, а покрыты сверху блестками и стикерами. — Просто я никогда не летал на самолетах. Информация поступает в мозг Юнги лишь через несколько секунд — уж слишком тихое было бурчание. Он удивленно распахивает глаза, в который раз за день совершенно по-новому смотря на омегу перед собой. Хосок выглядит дорого, а если есть деньги, значит, есть возможность много путешествовать. Со стороны кажется, что Чон — тот самый человек, который объездил всю Европу, каждое лето отдыхает в Таиланде, а в прошлом обязательно имеет парочку лет обучения в Америке. — Оу, ясно, — выдыхает. — Вообще Тэхен довольно смело ведет себя в воздухе. Он очень любит делать разные фигуры пилотажа, — вслух размышляет Юнги. — В смысле? — напуганное. — Они не опасные! Самые базовые маневры: горки там, виражи, боевые развороты. — Боевые?! — Это просто название! — тараторит Мин, пытаясь погасить ужас в карих глазах. — Правда ничего опасного! Никакого вражеского истребителя, который вылетит из облаков и решит вас сбить. Шутка почти не спасает ситуацию. Хосок панически бегает взглядом по открытой местности аэродрома, будто ища место, чтобы спрятаться. У Юнги руки чешутся, чтобы обнять омегу и поддерживающе прижать к себе. — Хени, тебе правда не о чем беспокоиться. Тэхен действительно любит летать немного жестко, чтобы адреналин выбрасывался, но он не станет ничего этого делать, если его заранее попросить. Он же будущий пилот — комфорт пассажиров для него превыше всего, поэтому просто объясни ему… Хотя, знаешь, — Юнги замолкает, давая себе секунду, чтобы решиться, — я буду твоим пилотом. — А? Лицо Хосока удивленно вытягивается, пока у Юнги, наоборот, расползается от еле сдерживаемой улыбки. Верно. Он не может отдать первый в жизни полет этого омеги Тэхену. Не когда Хосоку так страшно и тем более не когда на небе горит потрясающий закат. — У меня больше опыта. И я обещаю, что буду вести максимально мягко и спокойно, — уговаривает. — Но ты же уже хени катал. Разве у тебя не один разрешенный полет? — Да, я не вписан в страховку, поэтому мы решили подстраховаться. Но как ты можешь заметить, контролирующие органы так и не приехали. Они вообще очень не любят нагружать себя работой в воскресенье. Я уверен, что все пройдет хорошо, в крайнем случае выплачу штраф. Сощурившись, Хосок внимательно сканирует альфу взглядом, ожидая подвоха. Он нихрена не понимает. Сначала Мин мягко посылает, держа во френдзоне, неделю игнорирует сообщения, а теперь из штанов выпрыгивает, чтобы прокатить на самолете. Хосок ужасно устал от этих уходов из одной крайности в другую. Но сегодня Юнги все же ведет себя немного иначе. В нем уверенности больше, искреннего желания провести время вместе — будто бы тоже. Возможно, Юнги разобрался в себе и перестал бояться развития отношений. Хосок хмыкает и поднимается. — Не понимаю, почему в прошлый раз на просьбу показать что-то плохое, ты закурил. Мог бы сразу сказать, что любишь нарушать закон, мистер Бэдбой. У Юнги снова проступает краска на щеках. И снова — совсем не из-за морозного ветра.

***

Возможно, Юнги поссорился с Тэхеном. Возможно, ему пришлось выслушивать тираду о том, как Ким заебался от двух своих влюбленных друзей и от того, сколько проблем те создают ради каких-то омег. Мин мог бы возразить контраргументом, что Тэхен сам тот еще влюбленный придурок и если бы он не облил ранее грязью Сокджина и не обидел Чонгука, то Хосок бы изначально полетел с Юнги. Не знали бы никаких сложностей. Но вместо этого он молча выслушал чужую истерику и пообещал, что в случае проверки возьмет всю ответственность за нарушение на себя. Это стоило того. Хосок без преувеличения волнуется и страшится: руки без конца вытирает о джинсы, кабину нервно оглядывает, тревожно замирает от каждого действия альфы, даже когда тот просто закрыл дверь самолета. Но Чон старается с собой бороться, целиком концентрируется на своем дыхании, чтобы немного успокоиться. Настолько концентрируется, что не слышит, что ему говорят. — Хени. Хени! — чуть громче. — Ремень. Хосок вздрагивает и беспомощно осматривает свое сиденье. Глаза у него, как у совы, круглые, а взгляд туповатый немного, что совершенно ему не свойственно. В целом, его недоумение можно понять — в отличие от машины здесь четыре ремня, а не один. Чтобы не тратить время, Юнги пододвигается и нависает над Чоном, умело закрепляя всю систему безопасности на животе. Ему требуется всего несколько секунд, но даже вернувшись обратно в кресло пилота, Мин чувствует нежный и деликатный запах волос омеги. Это неожиданно, еще больше — странно. Только забравшись в самолет, Юнги четко чувствовал не до конца выветрившийся феромон Намджуна, который еще пять минут назад сидел на пассажирском сиденье. В воздухе витал даже остаток запаха Сокджина, но теперь в нос забился лишь нежный сладковатый аромат шампуня, который по логике вещей никак не должен перекрывать природные феромоны. Тем более, что у Хосока их вообще нет. Юнги по уши в том самом розовом блестящем дерьме, что в быту называется «влюбленность». Отвратное чувство, Мин ненавидит его. Превращаешься в тупого неуклюжего придурка, который хихикнет на фразу краша «у меня умер дед», либо вообще выпадаешь из реальности и реагируешь ровно никак. — Юнги! — Хосоку лишь на третий раз удается докричаться. — Пожалуйста, скажи мне, что ты не молишься. — А? — Ты просто завис, — настороженно смотрит. — Я подумал, что вдруг ты на всякий случай к Господу Богу взываешь перед полетом. Юнги хрипло смеется, качая головой. Вот про это и речь: ты просто влюблен, а объект влюбленности из-за твоего неадекватного поведения думает, что ты хочешь его убить. Но по крайней мере сегодня не только Юнги тупит и зависает. — Просто задумался, извини. Я текст молитвы бы и у смертного одра не вспомнил. И я правда очень хороший пилот, можешь не переживать! У меня перед универом еще в армии год практики был. А там некоторые самолеты еще со времен Корейской войны, вот они и вправду лишь на божьем слове летают. Глаза Хосока удивленно округляются. — Подожди, так ты поэтому на два года старше Тэхена-щи, но при этом учишься с ним на одном курсе? Из-за армии. — Да, а ты что думал? Юнги очень боится услышать вещи вроде «не смог поступить в университет с первого раза» или «оставался несколько раз на второй год в школе». Он же не выглядит настолько тупым? — Честно говоря, я не думал, — с улыбкой жмет плечами Хосок. Мин снова глючит: и от этого простого милого признания, и от губ, которые очень красиво растянулись, что хочется улыбнуться в ответ. Кончики собственных губ уже дергаются, чтобы приподняться, но Юнги вовремя берет себя в руки. У них мало времени. Проверив все показатели на панели, альфа передает пассажиру наушники. Хосок с любопытством их надевает, тут же восторженно поворачивая голову. — Там кто-то говорит. — Воздушная коммуникация, — кивает Юнги. — Только я ни слова не разберу. — Это как врачебный почерк, — хмыкает Мин, надевая свои наушники. — Нужен опыт, чтобы начать понимать. Еще никогда в жизни Юнги не вел самолет с такой деликатностью. В управлении, конечно, практически ничего не меняется, разве что альфа жестче впивается в сайдстик, чтобы на максимум контролировать направление и высоту полета. Но меняется ощущение: наверное, именно так Юнги будет чувствовать себя в свои первые официальные рейсы — когда за спиной десятки людей, доверивших ему свои жизни и комфорт, уверенных, что они доберутся до места назначения без страха, паники и критичной турбулентности. Пока под ответственностью лишь один пассажир, но он стоит сотни. А еще он боится, особенно на взлете, из-за чего впивается пальцами в кресло и задерживает дыхание, но уже через несколько минут, когда самолет набирает высоту, немного расслабляется, зачарованно смотря на расстилающийся под ногами город и закатное горящее небо. Юнги все еще предельно собран, целиком контролирует летающую махину, но теперь позволяет себе бросать краткие взгляды влево, следя за эмоциями на тонком лице. Хосоку нравится, он в восторге и, кажется, отпустил, наконец, страх. Как минимум, омега перестает держаться за сиденье, будто бы в случае авиакатастрофы то действительно спасет его, и достает телефон, тут же включая камеру. Юнги немного снижается, чтобы ключевые достопримечательности были лучше видны. Чон практически носом прилипает к окну в попытках одновременно и на камеру красоту заснять, и собственными глазами все рассмотреть. Наделав десятки фотографий и видео, Хосок убирает телефон в карман и поворачивает голову в сторону пилота. — Окей, — говорит и сразу же замолкает, поняв, что из-за шума в кабине и наушниках его совершенно не слышно. — Окей, — кричит почти, — ты можешь сделать… что-то? — Я буквально прямо сейчас управляю самолетом, — вскидывает брови Мин. — Нет, я… в смысле, трюк какой-нибудь. — Ты уверен? Юнги уверен, что Хосок не уверен. Глаза омеги снова покрываются налетом беспокойства и затаенного страха. Однако вопреки всему Чон глубоко вздыхает и мужественно кивает. — Только не боевой! Альфа не может контролировать умилительный смешок, непроизвольно вырвавшийся. На самом деле он горд — не каждый осмелится пойти против страха, пусть со стороны и глупого. Еще немного он горд за себя: смог все-таки провести полет настолько комфортно и мягко, чтобы человек, ни разу в жизни не сидевший на борту, решился испытать фигуру пилотажа. Юнги чувствует легкое головокружение — от прилива эмоций. Но собравшись, быстро его гасит и крепче обхватывает сайдстик, фокусируясь на выполнении маневра. Знакомое ощущение прорезает на пару секунд. Оно уже не дарит того неописуемого восторга, смешенного с приливом адреналина. Горка, резкий уход вниз и возврат в первоначальную точку — одна из самых простых фигур пилотажа, к которой быстро привыкаешь. Однако Хосок, испытав горку впервые, ожидаемо визжит. — Блять, Юнги, мои органы! Очень плохо смеяться в такой момент, Юнги ведь и сам в первый раз ужаснулся от этого чувства — будто все органы подвесили на ниточку и раскачали в разные стороны. Но снова, Юнги не может себе сопротивляться и позволяет вырваться тихому хихиканью. — Ага, примерно так ощущается невесомость. Хосок обхватывает руками живот — видимо, проверяет, все ли на месте. Рот ошарашенно приоткрыт, а в глазах чистейший шок, но вместе с тем упоение неизведанным ранее чувством. — Ладно, это было интересно, — больше спрашивает, чем утверждает. — Но больше мы этого не делаем. Новый смешок со стороны альфы. Совсем не хочется, чтобы этот момент заканчивался. Когда вроде все еще ни черта не понятно: ни кто вы друг другу, ни ответны ли чувства. Но на горизонте садится горящее Солнце, высоко в зените показываются очертания Луны и первых звезд, внизу город загорается фонарями и вывесками, а вы летите в небе, вдвоем и настолько наедине, что даже птицы не потревожат. Это как в мультике «Аладдин». Аж запеть хочется. — Ты можешь ненадолго взять управление, — предлагает Юнги с мягкой улыбкой. Хосок растерянно смотрит на сайдстик. — Правда? — по-детски волнительное. — Ничего не случится? — Конечно, нет. Я же с тобой, хени. Тонкая ладонь с легкой дрожью ложится на ручку управления. Юнги коротко объясняет работу механизма. Конкретно в этом моменте нет ничего сложного: куда рычаг направляешь, туда самолет и летит. Хосок справляется отлично, крайне ответственно слушает указания, где стоит взять чуть влево, а где повыше. Его губы очаровательно поджаты, брови от напряжения сходятся буграми на переносице. Юнги жадно ухватывает эти мелочи, ведь они уже летят назад. На земле атмосфера единения, свободы, разделенной природной красоты на двоих мигом исчезнет. Снова обрушатся знакомые проблемы: университет, паранойя, страх, ВИЧ. На слишком сильном повороте Хосок не справляется, чрезмерно уводит нос самолета вправо. Юнги порывисто кладет ладонь поверх чужой, выправляя движение. Так он ее и не убирает, омега рядом, кажется, совсем не против. Больше Чон не контролирует полет, только чувствует холодную кожаную ткань перчаток на собственной коже. А Юнги едва ли чувствует тепло чужой ладони и хочет на месте разрыдаться. Хочет содрать с себя эту проклятую перчатку и накрыть изящную тонкую руку как полагается, чтобы кожа к коже. Знакомые проблемы обрушиваются гораздо раньше, чем колеса шасси касаются земли. Они убивают, эти две ключевые проблемы: паранойя и ВИЧ.

***

Ким Сокджина стоит любить хотя бы за то, что у него есть собственная машина. Благодаря этому факту все быстро организовали потрясающий план: бесплатно доехать до города, вместе поесть и разъехаться по домам (возможно, все так же на машине Кима). Возникла лишь одна загвоздка — их шестеро, в легковой автомобиль все не поместятся. Кто-то уже предложил взять такси на несколько человек, как Тэхен коротко оповестил, что не поедет. Со стороны его алиби выглядело вполне чистым: «нужно дождаться родителей, и я в любом случае планировал остаться здесь с ночевкой». Однако Юнги и Чонгук переглянулись — понимали, что их друг просто не выносит Сокджина и всю сложившеюся ситуацию, в которой омега потихоньку становится частью их компании. Полтора часа дороги были пыткой. Не только из-за отсутствия лишнего пространства на задних сиденьях, где пришлось ютиться втроем, но и из-за звенящего напряжения в воздухе. Хосок как «самый узкий» сидел посередине и постоянно невольно задевал Юнги слева. Любое касание заставляло обоих вздрогнуть, а после тут же смутиться своей реакции и отвернуться в разные стороны. Намджун, сидящий по правую сторону, пытался разрядить обстановку, затеять хоть какой-нибудь разговор, но он не тот человек, который привык исполнять роль клоуна-экстраверта. Слишком уж омега стеснительный и закрытый для подобного, поэтому о чем бы он ни говорил, все неминуемо скатывалось через несколько минут во всеобщее молчание. Ситуацию мог бы спасти Сокджин, но тот вел машину в потемках, поэтому целенаправленно концентрировался на дороге, лишь изредка отпуская свои комментарии. А Чонгук, который тоже в принципе способен развлечь малознакомую компанию, как сел на переднее сиденье, так и замолк, уставившись в сцепленные на коленях пальцы. Юнги понимал, что его слишком гложет размолвка с Тэхеном. Они выросли вместе, первые поцелуи друг у друга забрали, даже после разрыва отношений остались лучшими друзьями. Чонгуку слишком важно присутствие Кима в своей жизни, но сегодня между самым дорогим для себя человеком и внезапной влюбленностью выбрал второе. Наверняка гадает, насколько верно поступил, оставив Тэхена одного в гигантском доме. Сожалеет, корит себя. Между случайными касаниями Хосока, от которых шли мурашки по коже, и периодическими взглядами на друга впереди, Юнги думал, что стоит поговорить с Чонгуком. Разузнать, как себя чувствует, что именно беспокоит, поддержать по возможности. На удивление возможность выпадает даже слишком скоро. Добравшись до города, Сокджин паркуется у своего любимого ресторана. Сначала парни пропускают омег в уборную и заказывают напитки с едой, а после уже сами идут в туалет. Чонгука прорывает у раковины. — Я просто не понимаю, почему он так себя ведет! — яростно намыливая руки. — Хени ни одного повода в себе усомниться не дал, мы даже с ним еще не встречаемся, а Тэ уже холодную войну с ним устроил. Юнги тихо вздыхает, выключая свой кран. — Он ревнует, — говорит банальное. Это действительно нечто совершенно очевидное, вместе с тем никто до сих пор не озвучивал эту мысль. Тэхен и Чонгук свои отношения попросту не обсуждают, Юнги же не лезет, боясь сделать хуже. Лишь один раз у него состоялся разговор с Кимом, около года назад, когда они решили выпить после сессии. На вопросы «что между вами происходит» и «почему никак не поговорите» Тэхен талдычил одно и то же: «Я жду, когда Чонгук разберется в себе». Из этого Юнги сделал вывод, что, по-видимому, именно Чон в прошлый раз разорвал отношения, а еще есть вероятность, что проблема Чонгука кроется во внутренней гомофобии и неприятии то ли своей гомосексуальности, то ли бисексуальности. — Да ни к черту мне не сдалась его ревность! — рычит Чон, но тут же сдувается, обреченно опираясь о раковину. — Он самый дорогой для меня человек. Клянусь, возможно, даже дороже родителей. Если у меня начнутся серьезные отношения, это ведь не значит, что я вычеркну его из своей жизни. Никогда не смогу. Мне просто хочется, чтобы он доверился и поддержал меня. Вместо этого он дерьмом поливает хени и без конца твердит, что у нас ничего не получится. Да что он вообще, блять, знает?! — Чонгук-а, просто поговори с ним, — сочувственно смотря в глаза. — Объясни ему, как ты себя чувствуешь. — Да я уже… — Нет, из того, что я видел, вы не разговариваете, а сретесь друг с другом, — холодно обрывает Юнги. — Ты знаешь, что Тэхен эмоциональный и часто говорит не подумав. Будь мудрее: посади его, попроси не перебивать и выскажи все, что чувствуешь. Что тебе очень нравится Сокджин, что ты действительно не знаешь, получится у вас что-то или нет, но хочешь попробовать. И самое главное, ты хочешь, чтобы все это время Тэхен был рядом. Это ведь то, что ты чувствуешь? Чонгук побитой собакой опускает взгляд. Последний вопрос был ключевым. Юнги высказал лишь официальную версию, как Чон, по его же словам, воспринимает сложившуюся ситуацию. Но что у Чонгука реально в голове и на сердце происходит, Юнги в душе не знает, а напрямую лезть не собирался и не собирается. — Да, — неуверенно жмет плечами Чонгук. — Да, это то, как я себя чувствую. Просто… вдруг он уйдет? Я не хочу выбирать между хени и Тэхеном. Юнги сокращает расстояние и кладет руку на чужое опущенное плечо. — Просто поговори с ним. И, Чонгук-а, — зовет, чтобы в глаза сказать: — Он не уйдет от тебя. Ты ему так же важен, как и он тебе. Возвращаясь в зал, Юнги не может перестать думать, что отношения Чонгука и Тэхена начинают все сильнее напоминать любовную драму Рейча и Росса. Худшее во всем этом, что главным придуркам «Друзей» потребовалось 10 сезонов, чтобы осознать свои чувства и заново сойтись. А 10 сезонов — это 10 лет. Юнги не собирается 10 чертовых лет вариться в этом дерьме, которое даже не его собственное! Официант уже принес овощи, пиво и мясо для жарки барбекю. Чонгук с Юнги садятся напротив омег и надевают одноразовые перчатки. За столом атмосфера не лучше, чем была в туалете. Хосок сидит с самым кричащим бич-фейсом, сложив на груди руки. Сокджин раздраженно ему втирает что-то про поездку и Китай, не скупясь на мат и повышенный тон голоса. Намджун между ними тихонько жарит мясо, втянув голову в плечи. — Хени, — перебивает Чон, — что во фразе «у меня нет заграна» тебе не ясно? — То, что это очевидная попытка с твоей стороны уйти от прямых профессиональных обязанностей. — О, да? — Хосок всем телом разворачивается в сторону Кима. — Почему бы нам не поговорить о твоей очевидной попытке снова мне поднасрать и сделать все возможное, чтобы я страдал? Сокджин подбивает языком щеку, издавая ироничный смешок. — Сок-и, не строй из себя жертву и не приплетай наши ежедневные стычки к своим конспирологическим теориям. Я ни разу со дня нашего знакомства не сделал что-то тебе во вред. Нравится ли мне мысль, что ты отправишься, наконец, в экспеду и на собственной шкуре испытаешь все сложности, с которыми мы сталкиваемся? Определенно. Но ключевая проблема совсем в другом. Мы всем коллективом каждый год выезжаем в экспедиции. Это прекрасный способ сблизиться и при этом набраться уникального опыта. В скором времени ты останешься единственным статистом на всю страну и будешь во всем заменять профессора Со, который был в экспедициях больше 30 раз. Как ты собираешься стать хорошим специалистом, если из-за страха перед букашками отказываешься увидеть наш объект изучения в его естественной среде обитания? — Я не боюсь, — цедит Хосок, волком смотря из-под бровей. — Я не могу. — Так сделай себе этот чертов загран! — Я не могу! — орет Чон, окончательно взрываясь. Юнги понимает, что дело серьезное, когда на миллисекунду ловит панический взгляд Хосока, который тот на него кидает. А после Мин чувствует и взгляд Намджуна, напуганный и обеспокоенный. Это разговор не для его ушей — осознает альфа. — Хени, пожалуйста, — моляще зовет Намджун, — давай все обсудим потом? Теперь уже Сокджин смотрит на двух альф напротив. Ким прокашливается и, коротко извинившись, отпивает пиво из стакана. Атмосфера неловкая. Теперь уже никто ни на кого не смотрит. Все молча берут палочки и кладут поджарившиеся кусочки мяса себе в лист салата. В той же тишине едят, запивая алкоголем. По какой причине могут не дать загранпаспорт? Юнги знает лишь несколько причин: непогашенные долги, официальный запрет на выезд из страны, попытка уклонения от военной службы. Хосок — омега, то есть в армию ему идти не нужно, следовательно, у него какие-то проблемы с законом. Задумчиво хрустя кимчи, Мин приходит к выводу, что совершенно не удивлен. Хосок выглядит не очень послушным человеком, причем того самого разлива, когда в придачу не самый примерный законопослушный гражданин. Никаких серьезных подозрений по типу убийства или мошенничества, но, например, баловство с наркотиками в подростковом возрасте — вполне вероятный пункт в биографии Чона. Что любопытно, новые привалившие факты не вызывают никакой неприязни. Юнги уже со второго знакомства понял, что Хосок непростой человек и за его хорошеньким лицом скрывается тот еще плут. Так-то, именно в этого плута Мин влюбился, а в скором времени именно ему планирует раскрыть самый болезненный факт о себе. Спустя 10 минут молчания еда застревает в глотке. Будто на похоронах собрались — ни лишний раз дернуться, ни шутку отпустить. Зашкаливающая неловкость сковывает конечности, даже палочки в пальцах лежат неудобно. Юнги — точно не тот тип, который парочкой метких фраз способен развязать отличный разговор в самой удручающей компании, но он постарается. Потому что это уже совершенно невыносимо. — Так, а, — с самого начала буксует, пряча взгляд в тарелке, — мне всегда интересно было. А вы только мох изучаете или лишайники тоже? Три головы мгновенно поднимаются, вместе с ними и три пары бровей одновременно вскидываются. Омеги напротив выглядят как чертов Змей Горыныч, который делит одно тело на троих и прямо сейчас готов тремя пастями разорвать одну несчастную жертву. — Хен, ты их обидел, — панически шепчет Чонгук. — Да мы не то чтобы обижены, — выдавливает из себя смех Намджун. — Но это было оскорбительно. Последнее говорит Хосок, смотря прямо в глаза Юнги. Смотрит вопреки своим словам без какого-либо оскорбительного выражения, но немного насмешливо, что-то вроде «не ожидал услышать от тебя такую глупость». — Слушайте, извините, — идет на попятную Мин. — Я не хотел как-то задеть ваши чувства, просто с обывательской точки зрения мох и лишайник выглядят очень похоже, поэтому… — Да забей, — с усмешкой качает головой Хосок. — Ничьи чувства не задеты, можешь не переживать. Просто это то же самое, что сравнить, не знаю, итальянскую и испанскую кухни. Вроде как одна средиземноморская семья, но попробуй попросить у итальянца приготовить гаспачо вместо пасты. Да он тебя на тончайшие прошутто порежет. Здесь то же самое. Да, выглядят похоже, но мох относится к высшим растениям, а лишайник — к низшим. Более того, лишайник по факту смесь грибов и бактерий, в то время как для мха придумали специальный отдел растений — Моховидные. По человеческим меркам это как если бы в честь мха назвали целую страну. Можешь ли ты похвастаться тем, что в честь тебя назвали государство, Мин Юнги? У Юнги мурашки бегут по коже от этого заигрывающего тона. В словах нет флирта, но он есть во взгляде, полуулыбке, звучании голоса. Чужая игривость невольно заражает, хотя не то чтобы альфа сопротивлялся. — Нет, сэр, — с ответной ухмылкой отвечает, не разрывая взгляда. — Тогда тебе нужно с достойным уважением относиться ко мхам. — А к лишайникам? — вызывающе вскинув бровь. — Предпочтительно нет, но тут по желанию, — смеется Хосок. Юнги бы весь следующий час перекидывался этими бессмысленными полуфлиртующими фразами, выдерживая друг друга на прочность. В идеале чтобы они с Чоном еще были наедине и сидели впритык: когда можно рассмотреть родинки на чужом лице, почувствовать запах духов, прикоснуться будто бы случайно. Но Хосок то ли смутился раньше времени, то ли мясо его интересует гораздо больше развития отношений, потому что омега, отсмеявшись, снова берет палочки и цепляет ими кусочек с общей плиты, макая в соус. — На самом деле лишайникам тоже стоит отдать дань уважения, — кривится Сокджин. — Это очень полезный организм в рамках всей биосистемы, да и, в целом, они появились на Земле на 50 миллионов лет раньше, чем мох, так что здоровья старикам и все такое. Но мы все еще не имеем к ним никакого отношения, и слава Богу. На упоминании Господа Всевышнего Ким драматично отпивает из полуторалитрового стакана пива. Чонгук с Юнги переглядываются — вся «дань уважения» омеги прозвучала как плохо скрываемая насмешка. — Я не понимаю, — хмурится Чонгук, — у вас какие-то терки с лишайниками? — Да к лишайникам никаких претензий, — взмахивает руками Сокджин. — Но, вот, лихенологи, те, кто их изучают, заслуживают пройти дорогу позора! Вообще мы работаем вместе, подразделение нашего института так и называется — «Центр бриологии и лихенологии», хотя гораздо уместнее его было бы назвать «Центр бриологов и чсвшных мудаков»! — Это точно, — поддакивает Хосок. — У них больше сотрудников, — с запалом продолжает Ким, — из-за чего рабочая нагрузка распределяется гораздо равномернее, а не как у нас: «Задержись на три часа, это не обсуждается, и, кстати, мы тебе за это не заплатим». У лихенологов гораздо лучше оборудование, в первую очередь все закупают именно им, а уже потом нам отдают остатки. Даже места экспедиций им попадаются гораздо интереснее. А еще они скучные и некрасивые! У Чонгука лицо трещит от еле сдерживаемого смеха. — Ученые или… — И лишайники, и их ученые! Просто посмотри на нас, — Сокджин обнимает за плечи Намджуна, очаровательно надувая губы, — мы же выглядим как самый редкий декоративный вид мха. Хорошенькие, молоденькие и приятно пахнущие. У лихенологов таких красавчиков не найти. — Хени, ты что, мне сейчас комплимент сделал? — кидает довольный взгляд Хосок. Сокджин с улыбкой фыркает: — Ты засранец, но с лицом и фигурой тебе повезло. Придется признать. Хосок расплывается самой сытой самодовольной улыбкой и пихает в рот большой кусок мяса, завернутого в лист салата. Его худые щеки превращаются в два круглых шарика, при этом пухлые губы все еще растянуты из-за недавно услышанного комплимента. Очаровательности картине добавляет гигантский белоснежный свитер, в котором фигура Чона абсолютно теряется, но вместе с тем кажется миниатюрнее. У Юнги определенно сейчас сердечки в глазах, в то же время в голове мелькает мысль: «Бля, и у этого человека, вероятно, судимость, а еще жесточайшие войны с лишайниками». Удивительно, но количество окситоцина при взгляде на омегу только повышается. Настроение за столом теплеет, и Чонгуку хватает смелости рассказать, что он смонтировал репортаж и уже даже отправил видео преподавателю. Под искренние поздравления от омег Чон скромно предлагает посмотреть итоговый результат. Бриологи теснятся, чтобы освободить альфе место на своей половине. Пара минут, чтобы достать ноутбук, поставить его аккуратно на стол меж бесчисленных стаканов, запустить видео — и все четверо погружаются в экран. Юнги не чувствует себя обделенным, сидя в одиночестве по другую сторону. На него бы все равно не хватило места, да и сюжет Чонгука он уже видел. К тому же, уже битый час карман разрывается от оповещений в телефоне. Ким Тэхен: хен… хен ХЕН хен( ты тоже что л на меня обиделся???

Вы: нет, но я все еще считаю тебя идиотом

Ким Тэхен: я заню что перестрался и обсрался

Вы: и напился?

Ким Тэхен: и напися но что я мош сделать?? у меня мужика изпод носа уводят!!!!

Вы: твой мужик сам увелся все мы знаем, что не Сокджин-хени был тем, кто начал подкатывать

Ким Тэхен: пожалста не упоминай эту слащавую падлу хотя бы между нами

Вы: и после этого ты мне пишешь, что ЗНАЕШЬ, что обосрался? твои оскорбления – буквально та причина, по которой Чонгук разозлился

Ким Тэхен: он разговаривал с тобой об этом??

Вы: да, но не жди, что я все перескажу это ваши проблемы и отношения просто блять поговорите друг с другом

Ким Тэхен: думаешь, мне стоит нконец признаться? Юнги поднимает неуверенный взгляд на Чонгука. Тот сидит плечом к плечу с Сокджином и светится от счастья, как начищенный пятак. На губах у него та самая пьяно-мечтательная улыбка, а в глазах все звезды Млечного пути сверкают, и все это с ним делает Ким Сокджин, который красив, интересен, умен и точно не заслуживает быть названным «слащавой падлой». Чонгук может испытывать скоротечную влюбленность или банальный краш, но прямо сейчас этот юный альфа определенно влюблен и очарован. Внезапное признание от лучшего друга все только усложнит.

Вы: я не знаю, Тэ для начала тебе стоит подумать о его чувствах, а не о своих поговори с ним и обсуди, как он себя чувствует а там уже будем думать ХОТЯ НЕТ ты будешь думать! может быть, немного с моей помощью, потому что ты тот еще идиот когда дело касается Чонгука, но большая часть думанья все равно останется на тебе у меня своих проблем по горло

Ким Тэхен: это правда спасибо, хен касательно твоих проблем, как там у тебя с Хосоком? Юнги снова отрывается от телефона. Ему кажется, что Чон чувствует его взгляд на себе — просто этого не показывает и концентрирует все внимание на ноутбуке, положив острый подбородок на плечо Намджуна.

Вы: не знаю мне кажется, мы сегодня флиртовали

Ким Тэхен: кажется?

Вы: ну типа немного на уровне интонаций, но все же

Ким Тэхен: … хен, ты безнадежен в курсе?! флирт, это если бы Хосок спросл куда ему сесть а ты предложил свои колени а лучше лицо

Вы: это пошлость, а не флирт!! только не говори мне, что именно так ты подкатывал к Чонгуку

Ким Тэхен: когда мне было 15 но это сработало!

Вы: а потом он тебя кинул

Ким Тэхен: но он вернестя! и вообще не переводи тему!! итак, хен, что мы делаем ты мне помогаешь с Чонгуком, а я тебе с Хосоком, хотя бы на сеголняшний вечр

Вы: мне не нужна помощь!

Ким Тэхен: что сейчс делает Хосок? Юнги напрягается, чувствуя какой-то хитроумный стратегический план, с помощью которого пьяный Тэхен поймает его в ловушку.

Вы: смотрит сюжет Чонгука со всеми и пьет пиво

Ким Тэхен: он хоть раз чтот прокомментивал смотря на тебя или прсото обращаясь к тебе?

Вы: нет

Ким Тэхен: он вообще хоть раз на тебя взгянул за это время?

Вы: ну нет

Ким Тэхен: как видишь твой флирт на уровне ИНТОНАЦИЙ БЛЯЬ не рабоатет Юнги агрессивно хватает пиво и делает три крупных глотка, пытаясь потушить разгоревшуюся злость. Между делом через стекло стакана смотрит на Хосока, который все также погружен в чертов репортаж Чонгука. Никакого интереса с его стороны. Возможно, Ким прав, и никакого интонационного флирта не было.

Вы: окей, и что ты предлагаешь?

Ким Тэхен: спроси, не работают ли его родители пекарями

Вы: чего блять

Ким Тэхен: боже ъен какой ужас возможнт тебя уже не спасти даже пятилетка это знает он скажет нет а что а ты ему скажешь тогда октуда у них такач булочка

Вы: и на это Чонгук тоже клевал?

Ким Тэхен: на это лучше всего) он смущался и хихикал

Вы: что ж теперь я разочарован в вас обоих я НЕ буду этого говорить это ужасно и тупо и вообще ужасно тупо!

Ким Тэхен: хен, ужасно и тупо получитя когда ты в 80 лет будешь в одиночетсве дрочить свой сморчещннй хуй

Вы: вряд ли в одиночестве, учитывая, что ты будешь лежать рядом в свои 78 и дрочить на Чонгука

Ким Тэхен: ох вау хен ты представлешь свою старость со мной очень мило

Вы: отвратительно а ты отвратительно пьяный так что больше не пиши мне минимум сегодня, максимум никогда

Юнги уже откладывает телефон, слыша по динамику из ноутбука, что сюжет заканчивается, как приходит новое оповещение. Ким Тэхен: окей тогда я напишу Хосоку

Вы: что

Ким Тэхен: ну рах Чонугк подкатывает к омеге, а ты отказываешь хоть чтото делат со своей личной жизнью то я улажу хотя бы свою и тож подкачу к омеге

Вы: но это мой омега!

Ким Тэхен: ТЫ ПРИЗНАЛ ЭТО тепер скажи ему что он булочка!!

Вы: да не буду я этого говорить!

Ким Тэхен: тогда я ему это напишу!

Вы: не напишешь, у тебя нет его контактов

Ким Тэхен: я уже давно подписался на его инсту как видишь думаю напред)

Вы: Тэхен блять ты в говнище пьян иди спать и прекрати ебать мне мозги

Ким Тэхен: если я напишу Хосоку, то возмжно буду ебать кое-что другео :)

Вы: Тэхен я разорву нашу дружбу если ты это сделаешь!! без шуток просто иди спать ТЭХЕН

После своего сообщения Ким сразу же выходит из сети. Юнги выходит лишь из себя, продолжая настрачивать другу, но сообщения, естественно, не прочитываются. Мин нервно стучит ногой под столом и до дна выпивает полуторалитровый стакан. Как назло, репортаж Чонгука заканчивается. Трое омег пускаются в обсуждение, в подробностях разбирая чуть ли не каждый кадр, нахваливают зардевшегося Чона и задают ему вопросы. Юнги пристально смотрит на айфон с ярко-красным чехлом на столе. Тэхен же не может этого сделать, да? Он пьян, ужасно пьян, но не настолько, чтобы переходить все границы. Тем более, он гей, его никогда не интересовали омеги. Да и не похоже, чтобы между ним и Хосоком произошла какая-то химия. У Тэхена химия образовалась только с Сокджином, причем ядерная и односторонне смертоносная. Айфон с ярко-красным чехлом вибрирует новым сообщением. Хосок, на середине разговора с Намджуном, не глядя тянет к нему руку — и крупно вздрагивает, когда его ладонь жестко прижимает сверху чужая, крупная, в черной перчатке. За столом все замолкают. — Не смотри! — неестественно высоким для себя голосом просит. — Это по ошибке. Хосок опускает растерянный взгляд на свою кисть, зажатую в крепкой хватке, снова смотрит на альфу перед собой и сомнительно вскидывает бровь. — Ты что-то прислал мне по ошибке? — Не я! Но это по ошибке. Ким Тэхен балуется! Последнее с претензией адресовывается Чонгуку, у которого от шока глаза на лоб лезут. — То есть это что-то, что не адресовано мне? Типа он случайно мне что-то написал? — продолжает разбираться Чон. — Но у нас даже с ним переписки нет. Юнги еле слышно скулит, на месте сгорая от стыда. Насколько же, блять, тупая ситуация. — Нет, это адресовано тебе, хени. Но тебе не нужно это читать, утром я попрошу Тэхена удалить сообщение. — То есть это что-то оскорбительное? — Нет. Скорее, наоборот. Хосок все еще предельно удивлен, но с каждой секундой на его лице пробивается все больше интереса и любопытства. — Так если наоборот, то почему я не могу прочитать? Хосок пытается вытянуть руку, но длинные пальцы только сильнее в нее впиваются. Юнги беспомощно опускает голову, желая то ли разрыдаться, то ли сдохнуть, то ли все вместе по порядку. — Потому что это просто шутка, но, — Мин глубоко вздыхает и поднимает глаза на Хосока, — он хотел спросить, не работают ли твои родители пекарями? В первую секунду Чон озадаченно хмурится, но уже в следующую морщинка меж бровей разглаживается, а пухлые губы дергаются в преддверии улыбки. Он точно знает этот нелепый подкат. — Нет, а что? Юнги теперь совсем не дышит. Хосок не только знает, но еще мгновенно включается в игру. Возможно, из-за алкоголя — глаза у него уже давно слегка мутные и поплывшие. Но Юнги ведь тоже выпил. — Если бы ты так ответил, то он бы, кхм, — щеки настолько же горячие, как и тонкая ладонь, зажатая в своей, — он бы спросил: «Тогда откуда у них такая булочка?». Юнги в принципе плох в зрительных контактах. То есть он буквально ненавидит ходить к окулистам, потому что те обязательно близко наклонятся, пихнут в глаз странную угловатую херню и скажут: «Смотрите на меня». Юнги даже свою жопу проктологу не боится показать настолько сильно, как глазное яблоко — чертовому окулисту. Что уж говорить про ситуацию, когда он держит в своей руке ладонь самого невероятного омеги, которого встречал в жизни, и говорит ему, смотря прямо в глаза, «ты булочка». Говорить нечего — Мин просто отпускает чужую кисть и накрывает освободившимися ладонями красное вспотевшее от стыда лицо. По этой печальной причине он не видит, как Хосок озаряет весь ресторан самой блистательной польщенной улыбкой и распускает за спиной невидимый пестрый хвост, как павлин в брачный период. А ведь его просто назвали булочкой. — Булочка с ядом, — без всякого стыда добавляет Сокджин, аристократично отпивая пиво. — Хени, иди нахуй, — самым нежным голосом посылает Чон. — Не стоит так явно демонстрировать свою уязвленную гордость просто из-за того, что подкатили ко мне, а не к тебе. — Сок-а, я уже давно вырос из этих детских подкатов, — закатив глаза. — Просто добавил словам Юнги немного правдивости. — Хени, угадай, где конфетка. Чонгук врывается в разговор слишком внезапно. Сокджин скептично осматривает два сжатых кулака перед собой, недоверчиво смотрит на альфу (который, к слову, сейчас настолько невинно выглядит, что напоминает собой пятилетку, предлагающего сладость омеге из ясельной группы) и все же легонько бьет по крайней руке. — В левой, — отпивая из стакана. — Неправильно, она прямо передо мной, — прицельно в глаза. Сокджин теперь совсем не аристократично давится своим пшенично-нефильтрованным, проливая немного через нос. Чонгук при этом скидывает с себя весь невинный облик и тянет губы в самой удовлетворенной похабной ухмылке под одобрительный удивленный возглас за столом и даже одно скромное рукоплескание. Свой триумф пикапера Чон празднует метко отправленным кусочком поджарившейся свинины в рот. — Кажется, кому-то все-таки нравятся подкаты, да, хени? — сладко тянет, с наслаждением разглядывая краснющее лицо одного гордого независимого омеги. Сокджин прокашливается, всеми силами пытаясь взять себя в руки. Ким не может ударить в грязь лицом: он несколько секунд назад сказал, что «вырос из детских подкатов». Но у «ребенка» перед ним слишком широкие плечи, слишком сексуально растрепавшиеся черные волосы и голос, которым он вкинул свой «детский подкат», был слишком хриплым и низким, чтобы на него не обратить внимание. А еще сам Сокджин слишком пьян, так же, как и все за столом, поэтому, возможно, наутро никто не вспомнит, как быстро взрослый Ким Сокджин переобулся. — Я могу сделать исключение для некоторых случаев, — небрежно жмет плечами, хотя сердце продолжает биться в груди беспощадно сильно. — Этот случай был интересным, неожиданным и, — повернувшись на Хосока, — оригинальным. Чон не отказывает себе в громком фырканье и бурчании под нос, которое могло бы послышаться как «булочка все равно милее», но обиды так или иначе никто не держит. Все достигли той степени расслабленности, когда хочется вытянуть ноги и уютно положить голову на плечо даже самого злейшего врача, а любое «иди нахуй» может расшифровываться как «я люблю тебя». Хотя нет, держит обиду один смурной Намджун, который лениво ковыряется палочками в своей полупустой тарелке, подперев щеку ладонью. Хосок пинает друга и кивает, мол, «че случилось?». — Все нормально, — грустный вздох. Чон хмурится и пристально вглядывается в омегу, как губка, впитывая его упадническое настроение. — Подожди, ты расстроился из-за того, что к тебе никто не подкатил? Намджун слабо жмет плечами и еле заметно краснеет, тем самым подтверждая догадку. — Солнце, да я готов к тебе подкатывать каждую секунду своей жизни! — орет Хосок, обхватывая Кима за сгорбленные плечи. — Да? — на щеках от слабой улыбки показываются ямочки. — Давай! — Джун-и, детка, ты случайно не, — тяжесть мыслительного процесса у Хосока на лице написана: брови нахмурены, губы поджаты, из ушей чуть ли не пар идет от интенсивной работы мозга, который выдает по итогу: — хочешь потрахаться? — Чон Хосок! — возмущенно вопит Намджун. — Сори, — прыскает бета, — я слишком пьян, чтобы вспомнить что-то годное. Но предложение в силе, — подмигивает. Юнги, вот, тоже пьян. Не как дурацкий Тэхен, конечно же, для подобного состояния нужно вылакать литра два вина, а то и виски, но его опьянение вполне приближено к тэхеновскому и совсем не из-за алкоголя. У Мина голова кругом и в глазах мутно из-за сидящего напротив Хосока: его заразительного смеха, яркости, колкости, открытости, глупых, но смешных шуток и еще более нелепых подкатов. Юнги бы хотел, чтобы тот подкатил так к нему. Пусть будет пошлое «хочешь потрахаться?», альфа бы крикнул «да!» не задумываясь. Потом бы, конечно, задумался — и слился, потому что сексом он, кажется, не будет заниматься следующие лет десять. Может быть, к тому моменту паранойя касательно своей заразности слегка спадет. И все же Юнги бы хотел, чтобы Хосок смотрел на него так же тепло, как хотя бы на Намджуна. Чтобы от смеха заваливался на него, а от прилива чувств обнимал всеми конечностями. Чтобы рассказал, что на душе, почему не может получить загранпаспорт, кем на самом деле работают его родители. Для этого нужно самому сделать первый шаг и во всем признаться. И, кажется, даже этого Юнги хочет: отойти куда-то подальше в укромное место, прочистить горло, собраться с силами и сказать «слушай», повергая последующей за этим фразой в шок. А там уж, будь что будет. Для исполнения всех этих желаний Мин уже тянется к телефону, чтобы в личных сообщениях попросить о разговоре после того, как все разойдутся. Но Хосок хочет поссать, о чем гордо всех оповещает, и, покачиваясь, выбирается из-за стола, неровной походкой уходя в сторону туалета. Юнги провожает узкую спину взглядом, по итогу впиваясь в одну точку, когда Чон исчезает за поворотом. Альфа настолько погружается в свои мысли, что не замечает, как все начинают собираться и заказывать такси. Просыпается, только когда Чонгук его напрямую зовет, оповещая, что Юнги придется ковылять до дома пешком, что, в общем-то, справедливо — до его студии здесь недалеко. Хосок возвращается через пять минут, по виду более посвежевшим и даже немного протрезвевшим. На вопрос «поедешь с нами, впятером, или закажешь такси отдельно» уверенно выбирает второе, кидая серьезный, немного взволнованный взгляд на молчаливого Юнги. Ему тоже есть что сказать. На улице все передергивают плечами из-за слякоти и колючего морозного ветра, после тепло прощаются, Сокджин еще раз благодарит Юнги за прекрасный полет, а Намджун крепко обнимает Хосока, слегка вися на нем после количества выпитого. Дверь такси закрывается, и альфа с бетой остаются одни. Вроде вот тот самый момент, которого Мин так долго ждал: уединиться и поговорить, но страх перекрывает в горле кислород. Страшно. Стыдно. Еще раз страшно. Рука сама собой лезет в карман пуховика и достает сигареты. С ними определенно станет легче. Закурив, Юнги глубоко затягивается и садится на корточки, облокачиваясь о стену ресторана. — Поделишься? Просто новая сигарета. То, с какой поспешностью Хосок уточняет, что не просит, как в прошлый раз, разделить одну сигарету на двоих, без ножа режет. Юнги до сих пор вспоминает тот вечер со стыдом и ушатом ненависти к собственной личности. Теоретически он правда мог бы быть брезгливым по натуре, и здесь не за что себя винить. Но в том-то и проблема, что в подобных моментах Юнги отвращения нисколько не чувствует — напротив, он мог бы испытать один из самых горячих эпизодов в своей жизни: когда Хосок, в своей белой шубке, с заплаканными глазами и искрящейся благодарностью в глазах, затянулся сигаретой, которую еще секунду назад обхватывали губы Юнги. Но он этого не испытал, более того, в придачу обманул и обидел. — А как же оздоровительные пиздюли от родителей, которые вылечили тебя от зависимости? — усмехается, протягивая пачку. — Я бы сказал, что пиздюли были больше травмирующими, чем оздоровительными, — Хосок болезненно скалится, садясь рядом на корточки. — Так что сработали они не на 100 процентов. Одна сигарета прикуривается, другая остается тлеть в вытянутой руке, опрокинутой на колено. Юнги забывает вдыхать дым, засматриваясь на то, как это делает Хосок. Его изящные тонкие пальцы выглядят особенно великолепно с зажатым фильтром между средним и указательным. Будто чертово «Сотворение Адама», где вся картина концентрируется на изгибе рук, блядский Ренессанс с его золотым сечением, богоподобными образами и отточенными линиями. Нос, губы, расслабленно прикрытые глаза с дрожащими ресницами, белые волосы, развевающиеся от ветра, — слишком красиво, слишком Ренессанс, и плевать, что на улице проклятые -2, гололед, полное отсутствие снега, а вместе с ним и новогоднего настроения, хотя уже через неделю Рождество. — Я прочитал то, что мне написал Тэхен, — выдыхая дым. — Я же сказал тебе, что там написано. Хосок снова затягивается, глубоко смотря в глаза. — Он написал мне не то, что ты сказал. От толпы мурашек по всему телу становится почти больно. Сложно сказать, в чем большая несправедливость: что Юнги, клюнувшему на удочку Тэхена, пришлось сказать тупой подкат про булочку, или все же в том, что Ким тайком что-то написал про него Хосоку. Юнги вспоминает, каким собранным и слегка нервозным был Чон, когда вышел из туалета, где, видимо, и прочитал те сообщения, и покрывается липким ужасом. Этот пиздюк же не мог проболтаться, что у его хена ВИЧ? — И что он написал? — после долгой затяжки. — О тебе, — Хосок задумчиво уводит взгляд в сторону дороги. — Не то чтобы какие-то конкретные факты, но он объяснил, что ты переживаешь сейчас довольно сложный период в жизни и именно поэтому так себя ведешь. В некотором роде он просил быть к тебе чуть более терпеливым и понимающим, это первая часть сообщения. Вторая часть целиком состояла из комплиментов тебе, что больше напоминало признание в любви, но по количеству опечаток и ошибок я понял, что Тэхен в говно, поэтому не особо считается. И вот он приходит снова — стыд, который покрывает щеки, шею и, кажется, даже пятки. Так стыдно, что жарко становится. Мину хочется расстегнуть пуховик, но он лишь снова затягивается, всасывая фильтр до блевотной горечи. Юнги не нужно, чтобы за него оправдывались, чтобы ручались и клялись в его «хорошести», пытаясь исподтишка наладить его личную жизнь. Уже большой мальчик, сам разберется. Как не, когда самая большая проблема в жизни, пожизненная болезнь — твоя собственная ошибка. — Как? — на непонимающий взгляд он тут же поясняет: — Ты сказал «именно поэтому так себя ведешь». Как? — Закрыто, непонятно, противоречиво, порой обидно, — мгновенно отзывается Хосок, ни секунды не думая. — Я понимаю, что это может звучать неприятно, но это то, как я воспринимаю ситуацию. Ты же буквально заказал нам с Джун-и великолепный ужин, мы прекрасно с тобой поболтали, а потом ты неделю игнорировал мои сообщения. Они, кстати, до сих пор висят непрочитанными. Точно. Сообщения. Они не просто висят непрочитанными, а нависают над головой Юнги как проклятый Дамоклов меч. Первые пару дней было боязно, альфа все еще не понимал, стоит ли ему начинать отношения и усложнять своим существованием жизнь другого человека. А затем до банального стало стыдно, снова, потому что, ну, а что отвечать, когда там написано «не хочешь встретиться в среду», а уже четверг? Идиотское «прости, пожалуйста, переписка улетела вниз, не заметил» было бы самым тупым оправданием. — Извини, — Юнги опускает глаза, смотря на бычок в пальцах. — Я… мне очень жаль, что я тебя обидел. Мне правда очень сейчас тяжело, полгода назад моя жизнь сильно изменилась из-за некоторых обстоятельств, и порой я даже своим друзьям делаю больно. Я бы хотел не вести себя так, но по-другому не получается. — Все в порядке, — голос теплый и нежный, как расцветшая весна. — Я могу понять. По своему опыту знаю, что некоторые события в жизни сильно влияют на твое поведение. Это нормально и естественно. Просто… Хосок без лишних слов забирает бычок из чужих пальцев и вместе с собственным доносит до мусорки. Неосознанно Юнги и сам поднимается, нервозно смотря на стоящего перед собой омегу. — Я могу быть ведущим в отношениях, если тебе это нужно. Для меня это не проблема: тянуть на себе общение, быть вроде как «главным», более активным, общительным, инициативным. Правда, никаких сложностей. Но для меня важно осознавать, что я делаю это для какой-то цели, что не упрусь по итогу в тупик. И, наверное, я бы хотел, чтобы мой партнер, ведомый, переживающий сложный период в своей жизни, порой все-таки проявлял инициативу в ответ, делал крошечные шаги мне навстречу. Неважно как, просто оказывал мне иногда знаки внимания, даже самые маленькие, потому что иначе это все теряет смысл, — Хосок морщится, уводя взгляд в сторону. — На самом деле не понимаю, почему говорю все это. Я даже не знаю, нравлюсь ли я тебе, и мне очень жаль, если смущаю тебя… — Ты мне нравишься. Слова вырываются неконтролируемой пулеметной очередью. Они засели на языке еще в тот момент, когда Хосок вызвался «тянуть на себе отношения». Это неправильно, тянуть должны оба. И пусть Юнги в силу эмоционального и психологического состояния не способен, как прежде, «быть главным», ему противна мысль хоть кому-либо отдавать эту роль. Он бы хотел научиться жить заново бок о бок с Хосоком, но он также бы хотел помогать и подставлять плечо своему омеге в любой момент, когда тому это понадобится. У Хосока красноречиво дергаются кончики губ на грани самой скромной улыбки. Он медлительно сокращает расстояние и упирается впритык, касаясь дыханием чужого лица. — Хорошо. Вот и первый шаг, — теперь Хосок по-настоящему улыбается, довольно и игриво. — Решишься на второй? Не стоит уточнять, о чем идет речь: у обоих взгляд бесконтрольно падает на чужие губы. Однако Юнги все же уточняет: — Какой? — Поцелуешь меня? Дыхания смешиваются, как течения в Ла-Манше. Настолько горячие и влажные, что сухой морозный ветер вокруг даже не чувствуется. Руки дрожат от желания прикоснуться. Пусть даже через перчатки — и этого минимума будет достаточно. Просто хочется сжать в своих руках, хочется глаза закрыть и свои, и чужие, а поцеловать глубоко, до нехватки дыхания долго — хочется особенно сильно. — Нет, — Юнги рвано качает головой, отступая. Пожалуй, это самое горькое разочарование, которое ему приходилось видеть на лице другого человека. Хосок делает крошечный шаг назад, болезненно кривя губы. Глаза прячет в асфальт, будто это действительно поможет скрыть свои эмоции. — Нет, потому что мой второй шаг должен быть другим, — добавляет Мин прежде, чем омега окончательно пошлет его. — Ты не против, если мы пойдем ко мне? Хосок неуверенно смотрит из-под бровей. — Настолько второй шаг? — Нет-нет, — от нервов из горла вырывается хриплый смешок, — просто поговорить. Мне важно, чтобы ты кое-что знал, прежде чем решишься что-то начать со мной. Для тебя на самом деле это тоже важно. О подобных вещах стоит узнавать на берегу. Чон слишком любопытен, чтобы отказать. И в придачу слишком влюблен.

***

Хосок не задумывался о том, как может выглядеть дом Юнги — ему на это совершенно плевать. Однако, наверное, бета проводит слишком много времени в двушке Намджуна, потому что, переступив порог студии, мигом чувствует себя слегка стесненно, хотя на деле подавляющее число корейских квартир отличается поразительной компактностью и скромностью в квадратных метрах. Хосок банально не привык к студиям. Тем не менее комнатушка Юнги выглядит вполне прилично и не настолько крохотной, как большинство жилплощадей подобного типа. Дизайн в черно-белом стиле. У правой стены раскладной диван, напротив подвесной телевизор и широкий белый стол. Небольшой кухонный гарнитур отделен от спальной зоны черной барной стойкой, визуально расширяя пространство. В дальнем конце комнаты окно во всю стену и выход на балкон. Очень прилично — по-другому не скажешь. Юнги проходит к холодильнику, предлагая газировку. Хосок вежливо соглашается и садится на высокий стул за стойкой. Мин ставит перед гостем закрытую банку, себе наливает стакан воды, после чего садится напротив. Тишина давит, она настолько оглушающая, что когда Хосок открывает газировку, от щелчка оба вздрагивают. Они не разговаривали на пути домой, шли молчком в метре друг от друга и курили вторую за вечер сигарету. Тишина имеет накопительный эффект — чем дольше, тем сложнее ее оборвать — и сейчас достигает своего пика, когда слова застревают в глотке. Юнги прокашливается и отпивает из стакана, прежде чем начать: — У меня ВИЧ. Вот так просто и коротко, без подводки и дисклеймеров, сразу же арматурой по голове. Это… это совершенно не то, что Хосок ожидал услышать. За 20 минут дороги у него сформировались несколько предположений о том, что именно мешает альфе начать новые отношения. 1. У Юнги ребенок. 2. Юнги состоит в браке (но уже разваливающемся, а подать на развод не позволяют какие-то серьезные обстоятельства). 3. В скором времени он на долгое время улетает из страны куда-то далеко, а вернется в лучшем случае лет через пять. Эти гипотезы казались Хосоку самыми правдоподобными, поэтому он заранее придумал свой ответ на них: 1. «ничего страшного, меня это не беспокоит» (даже хорошо, потому что собственных детей у него никогда не будет); 2. зависит от тех самых обстоятельств (если Юнги вообще не планирует развод и просто хочет развеяться и поизменять своему мужу — спасибо, нет, Хосок несколько раз подобное проходил); 3. сразу нет. Венерические заболевания Хосоку и в голову не приходили. Если только в самом начале, и то в рамках шутки: «Этот парень слишком идеальный, должен же быть у него хоть какой-то темный секрет, например СПИД». Но теперь, когда это правда, очень многое становится на свои места. — Как долго? — Полгода. Хосок кивает. Так вот с какого момента Юнги подсел на сигареты. Буквально та ситуация, когда «курить плохо, но причина, по которой я курю, еще хуже». — Но ты же на терапии? Юнги снова отпивает из стакана, обхватывая его дрожащими пальцами, и кивает. — Конечно. Как только узнал, сразу начал принимать лекарства. По-честному, Хосоку хочется уйти. Не потому что чувствует отвращение или неприязнь (боже, конечно же, нет!), а из желания дать Юнги, наконец, выдохнуть и вернуться в комфортную зону, подальше от неприятного болезненного разговора. Альфа весь сейчас на нервах, и каждый этот нерв подвязан даже не на ниточке, а на проводах под напряжением 1000 Вольт. Его черная водолазка подчеркивает ширину плеч и подкаченные руки, только вот сейчас это ни черта не имеет значение: плечи ссутулены и кажутся предельно хрупкими, ладони трясутся, вся фигура пронизана беспомощностью и желанием свернуться в клубок от всего мира. Хосок хочет уйти, просто чтобы больше не мучить Юнги. Еще он хочет его обнять, но этот жест слишком большая для них роскошь. — Тогда все хорошо! — Чон кривится от той глупости, которую сказал. — Я имею в виду, твое здоровье под контролем, раз ты на терапии. И ты совершенно не заразен для других. Юнги нервно облизывает губы, бесцельно бегая взглядом по периметру студии. — Да, я знаю. Мозгом я это понимаю: что даже при сексуальном контакте никого не заражу. Но во-первых, есть само это ощущение… грязи. Будто я стал вполовину менее значимым, чем был раньше. Будто я… — Юнги судорожно заглатывает кислород, — просто, блять, грязный и вообще больше ничего не стою. — Я понимаю. Первую секунду Юнги не верит этому стандартному «понимаю» (никто не понимает, кроме тех, у кого в медкнижке стоит чертово «положительно»), но после решается поднять глаза — и видит предельно серьезный взгляд, без всякой наигранности и натяжки. — Два года назад я заразился хламидиозом. Естественно, это не настолько серьезно, как твой случай — хламидии по крайней мере лечатся. Но само осознание, как именно я заразился, все самоуважение к чертям собачим убивало. Мне настолько было стыдно, что я никому из своих близких не рассказал, даже Намджун не знает. Проблема была еще и в том, что я случайно заразил другого человека. Мой предыдущий партнер слишком поздно сообщил об инфекции. И тот альфа, которого я заразил, — Хосок вскидывает глаза к потолку, промаргиваясь, — скажем так, «шлюха» было самым мягким из всего, что он сказал мне. Я все еще понимаю, что мой случай и близко не стоит с твоим, Юнги-я, но я правда могу представить, как тяжело тебе заново воспринимать себя. И если тебя беспокоило, способен ли я принять ВИЧ-положительного партнера, то да, конечно! ВИЧ не делает тебя менее значимым или менее заслуживающим любви. Ты все еще прекрасный интересный человек, который мне чертовски сильно понравился. Которого я хочу обнять, поцеловать, с которым хочу заняться сексом. Эта информация ничего не изменила. Юнги не подозревал, что может быть так: легко и просто. Так идеально, блять. Когда «все в порядке», «я понимаю», «ничего страшного», «я все еще хочу тебя». Чонгук и Тэхен говорили примерно то же самое в ту ночь, когда он признался (не считая «я хочу тебя»), но их слова были почти не существенным. Они твердили все это, просто чтобы поддержать друга. С Хосоком они все еще малознакомые люди, пусть и хотят стать друг другу кем-то большими, оттого его речь с первой же буквы зацепила своей искренностью и участливостью. Возможно, сказался тот факт, что Чон сам прошел венерическое заболевание и действительно понимает, каково это. — Хорошо, — выталкивает из себя хриплое Юнги. — Спасибо, хени. Но есть еще «во-вторых». Мой психологический барьер. Хени, я и сам хочу тебя поцеловать, обнять и… всякое разное. Но не могу, — губы трескаются усмешкой. — Просто не могу, потому что меня кроет от страха кого-то заразить. Понимаю, что этого не произойдет, но перебороть себя не получается. Мне даже прикасаться к кому-либо страшно. Он снова прижимается губами к стакану воды, пока Хосок прокручивает в голове все совместные воспоминания. — Подожди. Тогда та сигарета… — Да, — нервный кивок. — Я на самом деле не брезгливый, и мне даже хотелось разделить ту сигарету с тобой, но сама мысль, что тебе в рот попадет моя слюна… — И перчатки? Чем больше Хосок вспоминает, тем четче у него становится картинка. — По поводу перчаток, — Юнги пристыженно мнется, — на улице я ношу их, чтобы было теплее. Порой я не снимаю их в помещении, если меня накрывает повышенная тревожность, но так происходит не всегда. Но я всегда носил перчатки, когда играл в баскетбол. Во время игры появляются мозоли, порой они начинают кровоточить. Моя кровь остается на мяче, другие игроки, со своими ранками на ладонях, его касаются… думаю, логическая цепочка понятна. Это совершенно нездоровая глупость, я понимаю, но снова, я пока не могу это перебороть, — новый глоток воды. — Поэтому, хени, ты мне безумно нравишься. Я могу даже сказать влюблен, но это сложно. Я готов начать с тобой отношения, но готов ли ты? Ждать, пока я решусь взять тебя за руку, перебороть себя, чтобы поцеловать. При мысли о сексе мне физически становится плохо, я пока не способен к нему перейти и без понятия, когда буду готов. Вопреки количеству партнеров за спиной Хосок не зависим от секса. Для него секс — способ самоутвердиться и забыть о своем низшем положении в обществе. Все очень просто (и очень грустно). Так что готов ли он отказаться, скажем, на год от какой-либо сексуальной активности ради прекрасного заботливого партнера, который, скорее всего, не кинет его из-за отсутствия репродуктивных функций? Да, определенно. Но проблема в другом. — Я готов, но, Юнги-я, полгода? — сглатывает. — Ты полгода на терапии и ни разу ни к кому не прикоснулся? Мин бледнеет. Задета слишком болезненная точка. Возможно, самая болезненная. — Я могу прикоснуться через одежду, — блеет оправдательное, но это нисколько не спасает ситуацию. — Кожа к коже… нет, наверное. Но все не настолько плохо. — Полгода, — чем дольше Хосок об этом думает, тем больший ком непролитых слез в нем скапливается, — Юнги-я, я понимаю, что не имею право раздавать тебе советы, но ты ведь знаешь, что есть специалисты, которые работают именно в твоем направлении? Многие из них бесплатны. Если тебе комфортно в твоем положении, то я не стану даже заикаться об этом. Но если нет, то… Юнги и сам теперь понимает, насколько ужасно его ситуация звучит со стороны, да и в реальности она, в общем-то, ощущается ровно так же. — Я знаю, что есть специалисты, которые работают с венерическими больными, — новый глоток воды. — Думаю, мне нужно это, но даже для такого шага я не готов. Мне все еще нужно свыкнуться с этой мыслью. Да, я свыкаюсь с ней уже полгода, но, — голос дрожит от еле сдерживаемой истерики. — Думаю, когда-нибудь я смогу себя перебороть, возможно, даже самостоятельно. Но пока… я просто вижу свои микробы вокруг. Черные пятна на вещах, к которым я прикасался, особенно на тех, к которым прикасался ртом, как на этом стакане. Я понимаю, что никто не заразится, если выпьет из него, но мне не хватает смелости попросить кого-нибудь это сделать. Мне слишком страшно брать ответственность за тот крошечный процент погрешности, который может произойти. Не хочу, чтобы кто-то из моих близких оказался в том же положении, что и я. Возможно, это ужасное решение. Самое глупое из всех, которые импульсивный мозг Хосока ему подкидывал. Но взгляд цепко хватается за тот самый стакан воды, который, с точки зрения альфы, покрыт черными микробными пятнами — и вот, рука уверенно к нему тянется, отбирает прежде, чем Мин успевает среагировать. А дальше дело за малым: повернуть стакан той стороной, к которой прижимались губы Юнги, и не спеша отпить, смотря прямо в глаза. — Хосок! Это первый раз, когда Юнги позволяет себе неформальное обращение. — Нет! Зачем? Зачем ты, блять, это сделал?! — орет, вскакивая со стула. Истерика. Может быть, даже паника. — Юнги, я не заразился, — Хосок подключает свой самый спокойный размеренный тон, поднимаясь следом. Альфа прижимается поясницей к столешнице позади, беспомощно заглатывая кислород. Глаза мутные, в них ни грамма разума и понимания. Руки трясутся, обезумевши бегают вдоль тела, пытаясь собрать то по кускам. — Юнги, солнце, послушай меня, — Хосок медленно обходит стол. — Я не заразился. Ты не заразный. Со мной ничего не случится. Мин очевидно не слышит. Стекает вдоль кухонного гарнитура, криво садясь на пол, и продолжает, как рыба, судорожно захватывать обескровленными губами воздух. Хосок думает, что стоит вызывать скорую, но пока лишь кидается к Юнги на паркет и обхватывает руками дрожащие плечи. — Юнги, малыш, все хорошо. Слышишь меня? — кладет ладонь на ледяную щеку. — Ты. Не. Заразен. Я. Не. Заразился. Слышишь? Пожалуйста, повтори. Мин дергано машет головой — не верит. Затем кивает — хочет верить. А после стискивает пальцами свитер беты: то ли тянет на себя, то ли отталкивает. Хосок накрывает их собственными пальцами, прижимая к груди. — Через три недели я сдам анализы, чтобы провериться, — по слогам проговаривает. — Но и сейчас я могу сказать, что все в порядке. Даже если бы ты не принимал терапию, я бы не смог заразиться от одного глотка воды из твоего стакана. Ты же понимаешь это? Юнги снова кивает, уже увереннее, вот только в следующую же секунду растрясается тихим плачем, скукоживаясь всем телом. — Я понимаю, — бормочет сквозь всхлипы. — Прости, хени. Мне так жаль, — навзрыд, — мне так жаль, что я такой. Хосок не может контролировать слезы, вырвавшиеся из собственных глаз — сам бы хотел сказать то же самое. Подавив все эмоции, он пододвигается ближе и утягивает чужие ноги себе на бедра, а верхнюю часть тела стискивает крепче, фактически укладывая плачущего Юнги на себя. — Не надо извиняться за себя, солнце, — целомудренно целуя рыжую макушку. — Слышишь? Не смей! Ты самый прекрасный человек из всех, которых я встречал. Самый добрый, щедрый, красивый и ничем не запятнанный. Прости, что я так поступил. Прости меня. Я просто хотел как лучше, хотел показать, что мне плевать на твою медкнижку. Она не делает тебя хуже, Юнги. Ничего не может сделать тебя хуже, малыш. Абсолютно ничего.