Sorry, will you marry me?

Хосок устал жить. Устал от зимы и снега, своих загонов, проблем, проблем друзей, университета и одинокой общаги. Он устал от своей усталости и непроходящей апатии, которую не лечит даже ощущение праздника от наступления нового года и зимних каникул. На улице блядский январь, отбирающий у людей солнце и заставляющий кутаться во все теплые вещи — и все равно это не спасает от холода и авитаминоза.

Вы: отрицательно

Хосок блокирует телефон и упирается взглядом в окно такси, натягивая повыше рукава серого свитера под шерстяным пальто. До дома Намджуна от метро на самом деле 10 минут пешком, но на улице все еще блядский январь, и уж лучше Хосок обеднеет, потратив все деньги на такси, чем позволит этой тупой погоде диктовать свои условия. Мой муж ♡: это было ожидаемо…

Вы: ага только мне все равно нужно будет еще раз сдать тест через два месяца где-то

Мой муж ♡: это Юнги попросил?

Вы: да, мы сразу об этом договорились чтобы результат был более точным

Мой муж ♡: но ты же все равно напишешь ему сейчас?

Вы: хз, не уверен, что ему это уже нужно

Мой муж ♡: Хосок, ему это нужно Может быть. Хосоку трудно судить о желаниях человека, с которым он не общался три недели. Он пытался выйти на контакт, но Юнги почти сразу же на корню отрезал эти попытки, извинившись, что не способен нормально общаться, пока не будет знать точно, что никого не заразил. Самый первый анализ на антитела к ВИЧ можно сдать через три-четыре недели после предположительного заражения. Чон был уверен, что с ума сойдет, пока отсчитывал вялотекущие дни до теста. Экзамены, конец семестра, Рождество, Новый Год пролетели мимо неясными мутными кадрами. Хосок не мог перестать думать, насколько гигантскую ошибку совершил. Да он до сих пор об этом думает и вспоминает тот вечер в студии, изнутри себя сжирая. Истерика не отпускала Юнги несколько долгих минут, за которые Хосок десятки раз успел поседеть и проклясть себя. Уже на полном серьезе стал думать вызывать скорую, но Мину хватило сил указать на свои успокоительные на кухонном столе. После таблеток стало легче: слезы прекратились, дыхание почти восстановилось, разве что дрожь продолжала пробивать тело альфы. Еще никогда в жизни Хосоку не было так стыдно. Даже когда весь университет узнал о его реальном поле, отвращение не настолько дьявольски грызло. — Прости, пожалуйста, — прошептал в запутанные рыжие волосы. — Я не должен был этого делать, мне стоило подумать о твоей реакции. Юнги истощенно покачал головой. — Это мне стоило уже давно пойти к психологу. Определенно, причем не только Юнги. Но Хосок в тот момент думал только о надломленном альфе в своих руках: как не хочется его отпускать, как хочется любить, оберегать и больше никогда не делать больно. Но больно он один раз уже сделал. — Мне уйти? Юнги еле заметно нахмурился, странным взглядом смотря на тонкие руки, сцепленные вокруг своей талии. — Нет, останься, пожалуйста. Пока я не засну. Хосок был уверен, что, как только Юнги придет в чувства, он пошлет его. Как не, когда Чон буквально довел его одним коротким действием до нервного срыва? Но, по-видимому, остатки истерики не до конца отпустили, и Юнги было слишком тревожно засыпать в одиночестве наедине со своими мыслями. — Давай я помогу тебе добраться до дивана, — мягко предложил, просовывая руку под острыми коленями. Мин удивительно быстро для своего состояния понял, как именно ему собираются помочь, и уверенно качнул головой, отгораживаясь ладонью. — Не надо, хени. Я могу сам. Юнги не поднимал глаз — Хосок чувствовал, что дело в накрывшем чувстве стыда от того, сколько эмоций выплеснул перед малознакомым человеком. Внезапная истерика даже для самого себя неприятна и будто бы постыдна, когда же накрывает на глазах у других — к последствиям от срыва примешивается чувство унижения и уязвленности. Если после этого еще и на руках понесут, станет совсем тошно, особенно для альфы. — Тогда я просто буду тебя держать, хорошо? Юнги не запротестовал. Чтобы не терять времени, Хосок тут же поднялся и, аккуратно придерживая за локоть, помог встать на ноги. В скудных квадратных метрах студии впервые нашлось хоть какое-то преимущество — до дивана от кухни буквально пять шагов, которые парни преодолели относительно быстро. Уложив Юнги, Хосок тихо спросил о постельном белье. Оно нашлось в нижнем ящике комода. Беспокоить альфу лишний раз не хотелось, поэтому Чон решил не разбирать диван и просто подложил подушку под рыжую голову, а самого Юнги накрыл одеялом. Тот тут же поджал под себя ноги, свернувшись калачиком. Мин сразу закрыл глаза, но сон еще долго к нему не шел. Хосок не придумал ничего лучше, кроме как сесть на пол и держать альфу за руку, поглаживая тыльную сторону ладони через кожаную перчатку. Спустя полчаса Юнги все же засопел. Чон принес воды и успокоительные на журнальный столик, выключил свет, оставив гореть небольшой светильник, и отписался Чонгуку. Обо всей ситуации, конечно, не рассказал, только предупредил, что Юнги не очень хорошо себя чувствует, и было бы здорово, чтобы Чонгук с утра был наготове сорваться к своему хену, чтобы быть рядом. Лишних вопросов Чонгук не задавал, просто пообещал держать телефон поблизости. А наутро Юнги сам написал короткое: «Пожалуйста, проверься через три недели». После добавил, что точно о заражении ВИЧ-инфекцией можно сказать лишь через три-четыре месяца, и этот тест тоже нужно будет сдать. Хосок на все беспрекословно согласился, Мин же после тех сообщений на контакт больше не шел. Мой муж ♡: ты скоро?

Вы: через минут 15 буду у тебя, забегу еще в магазин за вином

Мой муж ♡: окей надеюсь, ты не встретишься по дороге с Дэхеном :) он как раз в это время должен подъехать

Вы: Намджун??? какой нахуй Дэхен?! что я тебе говорил о том, чтобы вовремя выкидывать всякий мусор А ГЛАВНОЕ не подбирать его обратно после того, как выкинул??

Мой муж ♡: хёю, боже Дэхен просто приедет за своими вещами он так и не забрал их после расставания так что, считай, целиком следую вашей мудрости, мастер Чон, и планомерно избавляюсь от всего мусора в своей жизни

Вы: вижу, не только в этом ты следуешь моей мудрости, дорогой ученик ;) мои уроки по привлечению достойных мужчин тоже работают

Мой муж ♡: че каких мужчин?!

Вы: у тебя же там твой Чимин специально пригласил, чтобы он встретился с твоим бывшим и заревновал?)

Мой муж ♡: Хоба, ты там с таксистом забухал? меня с собой перепутал

Вы: йа, не фамильярничать со своим мастером!

Мой муж ♡: либо мастер перестает называть себя мастером, либо мастер разворачивается и едет обратно домой!

Вы: окей, я понял ахпахах но ты первый назвал меня мастером! мое эго не могло упустить такой шанс

Мой муж ♡: ну еще бы

Вы: так че с Чимином? никакого плана по демонстрации, насколько ты популярный омега?

Мой муж ♡: учитывая, что я буквально НЕ популярный омега, это прозвучало как издевка, хёю естественно, никакого плана, просто всем сегодня от меня что-то понадобилось Дэхену забрать свои вещи, Чимину отдать мне флешку и взять у меня семена, а тебе развеселить свою унылую задницу как всегда, я не смог никому отказать и теперь разрываюсь

Вы:

малыш(

Хосок добирается до дома Намджуна оглядываясь по всем сторонам, прислушиваясь ко всем посторонним звукам и прижимая к груди пакет с двумя бутылками вина, чтобы те не звякнули друг о друга при неосторожном движении. Факт возможной встречи с Дэхеном одновременно возбуждает и пугает. С одной стороны, появится прекрасная возможность высказать мудаку-баскетболисту все претензии и морально его унизить. С другой стороны, если Хосок распустит язык, есть вероятность, что Чхве распустит руки. В таком случае единственным развлечением на этот вечер для «унылой задницы» Хосока станут пинки, которые та получит. К счастью, он доходит до подъезда без нежелательных встреч, поэтому слегка выдыхает. Спустившись по лестнице на цокольный этаж, жмет в дверной звонок единственной подвальной квартиры. Открывают уже через секунд пять, вот только на пороге стоит совсем не Намджун. Хосок внимательно оглядывает аккуратно уложенный блонд на чужой голове, пухлые губы, подкаченные мышцы, виднеющиеся сквозь белую футболку. Принюхивается — альфа, а с учетом остальных признаков, выходит, что перед ним Пак Чимин. Пак Чимин, который предельно напряжен и стоит предупреждающе сощурившись. — Чхве Дэхен? — спрашивает холодно. — Ага, собственной персоной, — хмыкает Хосок. Чуть отодвинув рукой альфу в сторону, он уже заносит ногу над порогом, но даже среагировать не успевает, как его прижимают к подъездной стене, стискивая твердой рукой горло. — Тебе кто-то давал разрешение заходить внутрь? — рык бьет по ушам так же сильно, как и усилившийся феромон — в нос. Хосок в ахуе, здесь по-другому не скажешь. Вот он смотрит на миленького потенциального бойфренда Намджуна, и вот, миленький альфенок превращается в представителя боев без правил и душит его в подъезде. Слава богу, в мозг еще поступает кислород, и Чон вспоминает, как именно он «представился». — Бля, чел, это сарказм, — хрипит. — Сарказм, слышал о таком? Чимин хмурится, нисколько не уменьшая давления на чужое горло. — Чего? — Я похож на двухметрового уебана? Секунда на осознание. Пак окидывает скорым взглядом прижатого к стене парня, прокручивает в голове слова Намджуна о том, как реально выглядит Дэхен — и отпрыгивает, состраивая самую трогательную раскаивающуюся мордашку на свете. — Боже, вы Чон Хосок? Лучший друг хени? Бета прокашливается, хмуро растирая шею. — Ага, приятно познакомиться, и, — вздергивает указательный палец вверх, — это тоже был сарказм. Чимин отвешивает поклон на 90 градусов. — Мне очень жаль, Хосок-ним! Очень-очень жаль! Я ни в коем случае не хотел вас обидеть, просто перепутал. — Да забыли, парень, — бурчит Чон, проверяя состояние вина в пакете, которое несколько раз ударилось о стену. — Но это удивительно, что ты перепутал меня с Дэхеном. Я на 30 сантиметров ниже и в два раза меньше. В баскетбол я могу играть максимум в роли мяча. — Простите, пожалуйста, — стонет Чимин, наполовину разгибаясь. — И вообще где Намджун? Почему ты меня встретил? — Хени буквально перед вашим приходом сильно порезался и пошел обрабатывать палец, поэтому дверь открыл я, — сложив перед собой руки, побито объясняет Пак. — Еще раз извините, Хосок-ним. Просто Намджун-хени только что рассказывал о своих прошлых отношениях, и я ужасно разозлился на его бывшего. Он отвратительно с ним поступал. И когда вы вроде как подтвердили, что вы Дэхен, а потом еще так вальяжно стали заходить внутрь, не считаясь ни с чьим мнением, я окончательно взбесился. Просто не смог себя сдержать из-за злости. Новый поклон. Совершенно искренний и раскаивающийся. Шея больше почти не ноет, поэтому Хосок может спокойно оценить альфу перед собой. Черные скинни-джинсы отлично подчеркивают крепкие мускулистые ноги, футболка открывает вид на широкую шею и подкаченные руки. У Пака красивая аккуратная фигура, которая замечательно сочетается с его изящной внешностью. А еще его поведение теперь абсолютно понятно и оправдано, все претензии вмиг испаряются. — Нравится тебе? На внезапную реплику Чимин целиком разгибается и растерянно смотрит на бету. — А? — Намджун, — губы цепляет мягкая улыбка. — Он тебе нравится? Ответ очевиден. Никто не станет практически с кулаками бросаться на обидчика того, к кому равнодушен. Но реакция альфы окончательно подтверждает все догадки Хосока: пухловатые щеки румянятся, а сам Чимин застенчиво мнется, растирая ладонью заднюю часть шеи. — Как он может не понравиться? Джуни-хени — самый очаровательный и добрый человек, которого я встречал в жизни. Не понимаю, чем он заслужил абьюзера и манипулятора, который довел его до мыслей о вырезании ребер. — К сожалению, именно такие светлые добрые люди чаще всего и становятся жертвами абьюза, — с горькой усмешкой соглашается Чон. Чимин хмуро кивает. — Надеюсь, вы не в обиде на меня, Хосок-ним. Мне очень не хочется поссориться с лучшим другом омеги, который мне нравится. Вообще, после всех рассказов о вас, мне безумно захотелось подружиться, но вышло то, что вышло. Хосок растроганно стонет и подходит к альфе, чтобы поддерживающе сжать напряженное плечо. — Во-первых, если хочешь подружиться, хватит мне «выкать» и «нимать». Это сбивает весь дружеский настрой. Во-вторых, конечно же, я не в обиде. Я наоборот разочарован, что на моем месте не оказался реальный Дэхен, который полностью заслужил быть придушенным в подвале. Правда, учитывая разницу в вашей комплекции, возможно, и хорошо, что ты напал на меня, а не на этого титана. Последнее Хосок говорит неосознанно, предложение само собой вырывается после мгновенного осознания, что на Чимина приходится смотреть немного сверху вниз. О своем замечании Чон тут же жалеет (как, в общем-то, обо всех своих необдуманных репликах), потому что, ну, альфа наверняка в курсе своего среднего роста и вряд ли ему приятно слышать не самые лестные сравнения себя с другими альфами. Вот только Пак лишь спокойно смотрит прямо в глаза и уверенно говорит: — Я 15 лет хожу на боевые искусства и прекрасно знаю, как использовать вес и рост противника против него. Особенно, когда этот противник обидел дорогого мне омегу. Хосок присвистывает, возбужденно звеня вином в пакете. — Секси. — Что? — Говорю, секси, — непринужденно жмет плечами, будто здесь и обсуждать нечего. — Очень рад, что именно такой человек, как ты, стоит на страже моего Джун-и. Чимин поджимает губы, нервно бегая взглядом по лестничной клетке. — Хосок-щи, раз мы, эм, затронули эту тему, вы… ты не мог бы сказать, есть ли у меня шанс? — запинаясь. — Вернее, стоит ли мне сейчас напирать? Потому что я понимаю, что… Пак взволнованно говорит о том, что Намджун только-только выбрался из длительных травмирующих отношений и наверняка пока не готов начинать новые. Возможно, омега и вовсе перестал доверять альфам, что Чимин прекрасно может понять, но как в таком случае ему действовать? Как доказать, что ни в коем случае не причинит боль? Хосок внимательно слушает и еле как держит лицо, чтобы через него не просочилось сожаление. Пак уже сейчас правильно действует и по нему уже сейчас видно, что он не причинит боль, но единственная причина, по которой Намджун не начнет с ним отношения: недостаточно высокий рост и недостаточно крепкое телосложение. Это тупо. Хосок всегда осуждал Кима за его глупые бессмысленные требования. Однако раньше проблема не стояла так остро, на Намджуна обращали внимание только альфы выше него, теперь же, когда появился Пак Чимин, милый и добрый, среднего роста, «альфеныш», «настоящая булочка», «самый очаровательный парнишка» (как только Ким по-дружески его ни миловал), проблема встала не просто остро, но и больно. Пиздец Чимину будет больно и неприятно, если он обо всем узнает. — Вы чего не заходите? Пак мигом замолкает, когда слышит выкрик из глубины квартиры и приближающиеся шаркающие шаги. Хосок быстро приближается к альфе, шепча «напиши мне, мы все обсудим», и разворачивается ровно в тот момент, когда из-за приоткрытой двери выглядывает подозрительное лицо Намджуна. — Вы что тут делаете? — Тебя обсуждаем, — широко улыбается Хосок, обнимая омегу. — Ага, конечно. — Ну, ладно, мы просто знакомились и немного заговорились. Как твой палец? — Болит. Я довольно сильно порезался, но сейчас обработал и замотал бинтом, так что все должно быть нормально. Перевод темы срабатывает на отлично. Да и Намджун — слишком наивная доверчивая душа, чтобы заподозрить неладное или увидеть нервозность на лице Чимина, которую тот довольно плохо скрывает. Уже на кухне травмированный Ким делегирует всю работу по приготовлению пасты Хосоку. Чимин вызывается помочь, поэтому процесс идет легко и быстро, особенно под первую бутылку вина, которую Чон открывает, чтобы поскорее наладить контакт с гостем. Пак подробно рассказывает историю знакомства с Намджуном, что выходит гораздо милее, чем версия омеги: «я увернулся, мяч влетел в Чимина, вызвал скорую, вот, и встретились». Хосок, по-честному, слегка обижается на Кима за то, сколько деталей тот упустил: как минимум, он был обязан рассказать, что донес Чимина на руках до медпункта. Это самая трогательная вещь, которую бета слышал за всю жизнь, о чем он тут же заявляет и получает мгновенную реакцию: Пак смущенно улыбается, кивая, а Намджун раздраженно дергает головой и уходит к плите, чтобы помешать сливочный соус. Омега стыдится той ситуации — понимает Хосок. Как, в общем-то, всегда стыдится, когда оказывается выше и крепче какого-нибудь альфы или, как в данном случае, вынужден нести его на руках. Намджун хочет, чтобы его носили на руках; он бы вообще хотел родиться в другом теле, маленьком и хрупком, но все, что может себе позволить — топиться в комплексах и порой гасить все эти комплексы в двухметровых придурках, которые топчутся по его сердцу, и полностью игнорировать по-настоящему хороших достойных парней, не дотянувших парочку сантиметров в росте. Хосок окончательно убеждается, что Намджун рушит свою жизнь, и с этим определенно нужно что-то делать, но только не сегодня. Чимин продолжает нахваливать Кима за его заботу и доброту: как поливал растения; как принес аудиокниги и новые пластинки для проигрывателя, чтобы не было скучно; как познакомил с Юнги, который помогает с предстоящей сдачей экзаменов и стал уже практически другом. — Подожди, что? Ты знаком с Мин Юнги? — Да, он передал мне все вопросы, которые были на экзаменах, и рассказал, как принимает каждый из преподавателей. Он на том же курсе, что и я, просто в другой группе учится. — И вы… прям подружились? Хосок не то чтобы осуждает. Серьезно, никаких претензий, Юнги волен заводить столько друзей, сколько захочет. Однако пока сам Хосок не по своему желанию не может даже написать альфе последние три недели, его имя продолжает постоянно всплывать в разговорах и самых неожиданных обстоятельствах. Это отвлекает, мучает, мешает жить спокойно. Любое упоминание Мин Юнги заставляет по новой грызть себя изнутри, вспоминая все совершенные ошибки: от лжи о своем поле в самом начале до провоцирования истерики в последнюю встречу. А еще чисто по-человечески обидно: насколько Юнги открытый и дружелюбный со всеми, но только не с Хосоком. — Я бы не назвал это дружбой, но мы столкнулись с одинаковой проблемой, через которую нам придется вместе пройти, — выдает крайне завуалированное Чимин. — Хосок знает о том, что у Юнги ВИЧ, — подсказывает Намджун у плиты. — На самом деле он был первым, кому Юнги признался. Чимин удивленно приоткрывает рот, совершенно по-новому смотря на бету перед собой. — Оу, ладно, тогда, — он отпивает сок из стакана, промачивая горло, — одно из главных требований к пилотам гражданской авиации — железное здоровье. Два раза в год мы проходим полное медицинское обследование, которое подтверждает отсутствие каких-либо заболеваний, которые могут повлиять на наше состояние во время полета. Сотрясение мозга может повлиять, даже если оно вылечено. Я следую всем рекомендациям своего лечащего врача, он уверяет меня, что никаких последствий для мозга не будет, но стопроцентной гарантии никто не может дать. У Юнги-хена ситуация еще хуже. ВИЧ — пожизненный диагноз, поэтому хена вполне могут выгнать из университета сразу же, как комиссия обо всем узнает. В общем, мы находимся в очень подвешенном состоянии и просто ждем конца февраля, когда пройдет новое обследование. — Мне очень жаль, Чимин-а, — все, на что хватает Хосока. Здесь больше нечего сказать. Та самая несправедливость жизни, с которой приходится смириться. И хоть именно Чимин сейчас сидит напротив, проходит реабилитацию после сотрясения и, очевидно, нуждается в поддержке, Хосок только о Юнги может думать, потому что у того и правда ситуация гораздо хуже (пусть и зазорно сравнивать чужие проблемы и находить чьи-то более серьезными). Но у Юнги ВИЧ, это пожизненно, и альфа чрезвычайно тяжело переживает этот факт, Хосок собственными глазами видел. При этом в придачу к психологическому барьеру, непринятию собственного тела и общей стигматизации в обществе венерических заболеваний над Мином также нависает угроза быть отчисленным из университета. Тупого «мне очень жаль» здесь не хватит. С поддержкой Чимина Намджун накладывает сливочную пасту в тарелки и ставит на стол. — Держи, хёю. Все молча принимаются за еду. По небольшой кухне, залитой искусственным желтым светом, раздается лишь хлюпающий звук всасывания спагетти — никто не разговаривает, каждый занят своими мыслями. Намджун думает о Дэхене, который давно должен был зайти за вещами, но так и не объявился, будто специально заставляя напряженно себя ждать. Хосок изводится изнутри, гадая, стоит ли все-таки написать Юнги о своем отрицательном результате или альфе уже давно срать на это. А Чимин… — Хосок-щи, так ты бета? Чон так и замирает с пастой во рту. Намджун свою вилку до рта вообще не доносит, напряженно застыв. Это первый раз за сегодняшний вечер, когда Ким обратился к другу напрямую по имени, используя возрастной префикс. Вероятно, стоило об этом подумать заранее, но теперь остается только разбираться с последствиями. Тщательно прожевав и проглотив пасту, Хосок делает крупной глоток из бокала. — Да, а ты думал, я омега? — Я не то чтобы думал об этом, — зажато отвечает Пак. — Юнги-хен пару раз упоминал тебя в разговоре и всегда называл «хени», поэтому… Хосок старается игнорировать легкое головокружении при мысли, что Юнги кому-то о нем рассказывал. — Я соврал ему, — признается сквозь стыд. — И, Чимин-а, я понимаю, что это прозвучит ужасно, но, пожалуйста, не рассказывай Юнги правду. Намджун тяжело вздыхает, самым красноречивым образом выражая свое осуждение. Хосок бы и сам на себя и вздохнул, и глаза закатил, и фыркнул неодобрительно, потому что маленькая ложь, как это обычно бывает, повлекла за собой другие, все крупнее и крупнее, причем лгать теперь приходится не только бете, но и людям в окружении. С Сокджином произошло ровно то же самое: Чону пришлось попросить его перед поездкой на аэродром сделать вид, что он омега. Ким вопреки всей холодной войне между ними только посмотрел долгим глубоким взглядом и коротко кивнул. Теперь в коллективную ложь включен и Чимин. Плохо. Ужасно. Чертовски стыдно. Но если Юнги и узнает от кого-то правду, то только от самого Хосока. — Все в порядке, Хосок-щи. Я могу понять. Чона тянет недовольно сморщиться, потому что фраза «я понимаю» зачастую так же бессмысленна и бесполезна, как и «мне очень жаль». Если ты не переживал тот же опыт, то ты не понимаешь. — Мой младший брат тоже бета, поэтому я довольно близко знаком со сложностями, которые несет такая жизнь. Хосок ошарашенно замирает. Окей, он забирает всю свою тайную токсичную реакцию назад. — Ты не рассказывал об этом, — удивляется Намджун. Чимин странно хмыкает и откладывает в сторону вилку. История будет долгой. — Я не люблю об этом рассказывать, потому что, во-первых, все-таки это касается не меня, а брата, а во-вторых, — вздох, — я ужасный мудак в этой истории. Чихен родился альфой, по крайней мере так установили в роддоме. Первые пять лет все было относительно нормально. Да, он был меньше остальных и, в целом, больше походил на омегу, но все вокруг умилялись и говорили «какой очаровательный альфенок». Люди стали обращать внимание на разницу в телосложении и внешности, когда Чихен пошел в школу. Над ним сильно издевались из-за того, что он стоял последним по росту на физре, что лицо у него чрезмерно миловидное для альфы, что даже его запах больше походил на омежий. А я… не знаю, я был просто хреновым хеном и очень тупым ребенком, которому было в кайф подшучивать над своим мелким братом. Это были глупые злые подъебы по типу «что, не дотягиваешься до верхнего ящика?» или «че снова в брюках? пора надевать юбку, Чихен-и». Я правда не могу объяснить своего поведения, просто не понимал, насколько на самом деле делал ему больно. А потом в 14 лет у Чихена началось что-то вроде эструса, схожие симптомы, но не полный цикл. Родители отвезли его в больницу, там установили, что у Чихена, альфы, с самого рождения недоразвитая матка. Ее сразу же удалили — она угрожала его здоровью, и так мы все узнали, что Чихен на самом деле бета. Чимин на несколько секунд замолкает, переводя дыхание и собираясь с силами. — Я ужасно себя ненавидел. Это, знаете, как сказать что-то человеку, разозлиться из-за того, что он не среагировал, крикнуть «ты че, глухой?!», а в ответ получить жестовый язык, на котором человек объясняет, что он действительно глухой. Примерно та же ситуация, только еще хуже. Потому что он мой младший брат, который переживал буллинг, насмешки, критику своего роста и внешности, а приходя домой — встречал все то же самое, но от меня, своего родного хена. После операции Чихен сменил школу, где сразу же стал всем говорить, что он бета. Насколько я знаю, больше с буллингом он не сталкивается. В его новой школе более прогрессивное образование, все подростки прекрасно знают об инклюзивности и толерантности. Чимин не поднимает глаз, уткнувшись в тарелку с остывшими спагетти. Ему не нужно считывать реакцию по лицам, он ее чувствует — чувствует взгляды, направленные на себя. Один, теплый и сочувствующий, от Намджуна. И другой, прожигающий и осуждающий. Хосок хотел бы быть более милосердным, попытаться поставить себя на место раскаивающегося альфы, но он всегда был совсем на другом месте — Чихена. Он как наяву представляет, что чувствовал все эти годы младший Пак: непринятие себя, непонимание, что не так, полное несоответствие самого себя, как внутренне, так и внешне, всему чертовому обществу. При этом на стороне Хосока как минимум были родители, которые всегда поддерживали и помогали принять свой новый пол. Если бы на протяжении всего детского и подросткового возраста у Чона был старший брат, который над ним насмехался и не давал прохода в родном доме, возможно, бета бы уже давно нашел способ свести счеты с жизнью. Хосок осуждает Чимина, но в той самой мере, когда «дьявол, сколько же ты дерьма наварил, тебя б за это отлупить или что по хуже, но, вижу, ты и сам достаточно себя наказал». Потому что Чимин наказал: презрением к себе, ненавистью и самоуничижением. Зачастую это ощущается гораздо хуже физических управ. — У вас наладились отношения? — мягко спрашивает Намджун. — Не совсем, — кривит лицом Пак. — Я осознал себя пидорасом и мудаком в тот самый момент, когда услышал диагноз Чихен-и. Как только его выписали из больницы, попытался извиниться, как-то поддержать, но он ожидаемо от меня отвернулся. Я 14 лет его мучил и унижал — быстро такие обиды не проходят. Он не разговаривал со мной года полтора, совершенно не реагировал на попытки подружиться или просто поговорить. Относительно недавно Чихен-и стал идти на контакт, я очень часто пишу ему, спрашиваю, как у него дела, он холодно, но отвечает. Все еще не до конца мне доверяет. Тем не менее мне кажется, что прогресс есть. Очень надеюсь, что рано или поздно у меня получится стать для него тем самым сильным добрым хеном, на которого он сможет опереться. Намджун потек, это Хосок видит наверняка. Омега всегда был чрезмерно чувствителен к подобным историям, где плохой мальчик-буллер признает свои ошибки и становится осознанным взрослым человеком, идеалом красоты, мудрости и мужественности. Ким даже манхвы только с таким сюжетом читает. Хосок не собирается идеализировать Чимина, альфа очевидно проебался и знатно подпортил жизнь своему младшему брату, здесь нечего обсуждать. Самое главное, что он искренне раскаивается и корит себя. Вопрос в другом: — Как сейчас Чихен-и? Он смог признать себя как бету? Чимин неуверенно смотрит на Хосока — больше всего боялся именно его реакции. — Нет, не смог. Чихен воспринимает себя как альфу и после совершеннолетия собирается проходить гормональную терапию и чуть позже снова сменить документы. В школе он представляется бетой просто потому, что так проще. Слишком боится повторения прошлого опыта. Но с поступлением в университет он планирует начать новую жизнь. На самом деле все близкие друзья Чихена относятся к нему как к альфе, а еще он уже полгода встречается с одним омегой. Вроде как по его рассказам он очень счастлив в своих отношениях. Все, что было важно, Хосок услышал. И наверное, есть какие-то изменения в его лице, взгляде и позе, которые позволяют Чимину чуть выдохнуть и расслабиться. — Хосок-щи, — скромно зовет Пак, — я вел все это к тому, что я правда могу представить, через что ты проходишь. Нет никакой проблемы в том, что по паспорту ты бета, но ощущаешь себя омегой. Это абсолютно нормально. Я буду называть тебя так, как тебе комфортно, и ни в коем случае не расскажу ничего Юнги-хену, пока ты сам не решишься. Губы беты дергаются уродливой геометрической линией, напоминающей одновременно оскал и улыбку. Это мило, но проблема все же есть: Хосок не ощущает себя омегой.

***

Дальше вечер проходит вполне приятно и томно. Поддатые после вина Намджун и Хосок вспоминают все свои позорные истории, чуть ли не визжа со смеху. Трезвый Чимин со сдержанной улыбкой слушает весь добровольно выливающийся на него компромат, вставляет редкие комментарии и, в целом, ведет себя очень по-джентельменски. Когда Намджун оглядывает всю грязную посуду и намекающе ноет о том, как же ему будет тяжело все перемыть с порезанным перебинтованным пальцем, Чимин без лишних слов поднимается и направляется к раковине. Хосок, которому, вообще-то, и был адресован намек, удовлетворенно вытягивает ноги, наслаждаясь картиной красивого альфы, занятого хозяйственными делами. — Чимин-а, если это именно то, как ты ведешь себя в отношениях, то ты на вес золота. Пак со скромным румянцем на щеках отвечает, что не видит ничего зазорного в том, чтобы помочь омеге и помыть посуду. Хосок выразительно выгибает брови, смотря на Намджуна. Ким делает вид, что не понимает, но его покрасневшие уши кричат совершенно о другом. Еще через полчаса у Чона окончательно развязывается язык и он без всякого сожаления садится Чимину на уши, красочно понося каждого своего мудака-бывшего, посмевшего когда-то перейти черту. Молчаливого слушателя Хосоку недостаточно, поэтому после каждой новой истории он с претензией спрашивает: «Нет, ну, вот как альфа, ты считаешь это нормальным?!». Чимин — то ли предельно терпеливый человек, то ли настолько влюблен в Намджуна, что готов вынести его нажравшегося друга — соглашается на все реплики беты, в нужные моменты с сожалением вздыхает и уверенно подтверждает, что «нет, конечно же, не нормально». Осоловевший Намджун находит ненормальным лишь самого Хосока, который откровенно заебал Пака своим нытьем и душераздирающими историями. Омега старательно подыскивает момент, чтобы прервать монолог обиженного и оскорбленного Чона, как видит пришедшее сообщение. И тут уже начинается третья глава их вечера, когда все тапки, маты и оскорбления летят в одного конкретного бывшего. Дэхен сообщает, что не может приехать и заберет все вещи завтра. И в этом сообщении, властном, без единого извинения, есть особая изощренная пытка, потому что все утро Намджун собирал по своей квартире чужие вещи и аккуратно раскладывал по пакетам. Весь день и вечер он был на нервах, не зная, чего ожидать от столкновения с Чхве. И вот так фривольно, нагло ему говорят, что не приедут, зато приедут завтра, а это означает еще один день, проведенный в панике и беспокойстве. — Да пошел он, блять, нахуй! — за всех троих рычит Хосок, предлагая «к чертям выкинуть все его вещи на помойку, а лучше сжечь». Чимин складывает на груди руки, пряча до побеления стиснутые кулаки, и холодно, контролируя голос, настаивает выставить все пакеты за дверь. — Пусть забирает, когда хочет, и не будет тебя беспокоить. Намджун поднимает неуверенный взгляд со своих коленей, потерянно смотря снизу вверх. — А если он захочет поговорить? — То ты просто не откроешь дверь, хени. — А если он начнет ломиться? — Он… — на челюсти выступают желваки от злости, — он уже так делал? — Не совсем, — пугливо шепчет Ким. — Но я знаю, что он может быть очень упрямым, когда ему это нужно. Чимину требуется секунда, чтобы упасть перед омегой на колени и ободряюще сжать его ладонь в своей. — Если он начнет ломиться, ты грозишь полицией, хени. И действительно вызываешь копов, если ситуация начнет выходить из-под контроля. В крайнем случае ты можешь позвонить мне или Юнги-хену, или любому другому другу-альфе, хоть всем сразу. Главное не открывай ему дверь, что бы он ни говорил. Разговор о Дэхене выбивает Кима из колеи и погружает в расстройство, как бы он ни пытался показать обратного. Смех больше не идет, вино не пьется, разговор не клеится. Чимин и Хосок одновременно понимают, что пора сворачиваться. Спрятав подаренные омегой семена в рюкзак, Пак выходит в коридор, где одевается, параллельно благодаря за хороший вечер. Зашнуровав тяжелые черные ботинки, альфа разгибается с легкой взволнованностью на лице. Вроде вечер и правда был хорошим, не считая последних 20 минут, но наступает момент неловкого прощания. В тех ли они отношениях, чтобы обняться? Пожать руку точно будет странным, но и стандартного «пока» вроде бы недостаточно. Хосок плюет на все формальности и уверено сокращает расстояние, крепко сжимая альфу в объятиях. Пак, расслабившись, искренне говорит, что был рад, наконец, познакомиться. Хосок отвечает тем же, тоже искренне, потому что Чимин и впрямь потрясающий парень, и плевать, что несколько часов назад он пытался его придушить. Чимин поднимает глаза на Намджуна и располагающе улыбается, чуть разводя руки в стороны. После объятий с Хосоком будет совершенно не странно обняться и сделать вид, что это просто по-дружески. Ким, сонный, уставший, все еще слегка расстроенный, шаркает вперед и тонет в чужих руках. Широкая спина сгорблена, голова опущена, омега болезненно угловато съеживается, пока Пак старается его укрыть всем телом, чуть приподнявшись на носочках. Отстранившись, Чимин кладет ладони на омежьи щеки и большими пальцами невесомо ласкает их, будто вытирая фантомные слезы. Он что-то шепчет, Хосок тут же отворачивается и отходит на пару шагов назад, чтобы не спугнуть интимный момент. «Спокойной ночи, хени» напоследок, хлопок дверью, Намджун замедленно разворачивается, мешая на лице десятки эмоций: от трепета до растерянности. — Чимин классный. И очень-очень хороший, — от всей души произносит Хосок. Ким задумчиво хмурится, уперев взгляд в одну точку. — Да, он очень хороший. Больше никто не разговаривает. Намджун умывается и чистит зубы, после разбирает диван в гостиной для друга и, махнув на прощание, скрывается в спальне. Ему нужна тишина и сон, слишком вымотан и разочарован сегодняшним днем. Не в пример омеге Хосок сегодня встал в 3 часа дня, и сна у него ни в одном глазу. При этом в холодильнике остается еще полбутылки вина, а на ближайшие полтора месяца у Чона каникулы. Никто и ничто не может удержать его от того, чтобы нажраться. Верхний свет на кухне игнорируется, Хосок оставляет гореть лишь крохотные лампочки над вытяжкой, которые обводят стены и мебель острыми контрастными тенями. Уже после первого глотка вина становится жарко, бета снимает свитер и накидывает его сверху на плечи, оставляя рукава болтаться вдоль худощавого торса. Будто кокетничает, будто устраивает кому-то представление, в котором есть и загадочный полумрак, и вполне красноречивое полуголое тело. Но красоваться не перед кем. Есть только телефон, который раскручивают напряженные тонкие пальцы. В голове просчитываются чистейшие математические уравнения: что случится, если я ему напишу? что будет, если не писать ему больше никогда? в каком случае ему будет лучше? в каком случае будет лучше мне? В этом уравнении все неизвестные, ни одного заданного числа. Полбутылки вина назад было страшно, сейчас — абсолютно срать. Нет сил ни думать, ни страдать. Пальцы уверенно находят нужный контакт, сквозь мутную картинку перед глазами пишут нужные сообщения — и отправляют как есть, без цензуры и подбора нужных слов.

Вы: привет я сдал тест отрицательно

Хосок не может понять: вышло слишком грубо и сухо или, наоборот, чрезмерно драматично? Перечитав все трижды, приходит к выводу, что вышло тупо плохо. В данном случае краткость точно не сестра таланта. Он готовится стереть сообщения, как напротив них высвечивается двойная галочка. Жених-пранкер: хени ты написал я рад Почему-то в случае Юнги краткость совсем не выглядит тупо.

Вы: что у меня нет ВИЧ или что я написал?

Жених-пранкер: и то, и то но наверное больше всего я рад тому, что ты написал

Вы: я не собирался на самом деле решился только потому, что выпил

Жених-пранкер: мне жаль хени, мне правда очень жаль

Вы: что Юнги почему ты вообще извиняешься??

Жених-пранкер печатает… Хосок не видит смысла ждать и тем более выяснять отношения через текст, который в сегодняшнюю ночь у обоих получается откровенно глупым и бессмысленным. Юнги принимает звонок уже через пару секунд. — Хени? — сипло. — Юнги-я, я не понимаю, почему ты извиняешься, — сходу выпаливает Хосок. — Пожалуйста, ты ничего плохого не сделал и ты ни в чем не должен чувствовать вину. Я не написал тебе сразу, потому что мне было стыдно. Я ужасно поступил в ту ночь, слишком самонадеянно. Мне показалось, что, вот, сейчас покажу себя таким крутым, блять, и уверенным, но я совсем не подумал о твоей реакции. Это было так ужасно… — Хени- — …совершенно отвратительно с моей стороны. — Хени! — Я могу понять, почему ты так резко оборвал общение, потому что- — Хосок! Чон замолкает, пристыженно сжавшись от повелительного тона на другом конце трубки. Из динамика раздается хриплый вздох. — Хосоки-хени, я понял, что ты хочешь мне сказать, а теперь выслушай, пожалуйста, меня, — просит все так же требовательно, но уже следующие слова альфы трескаются тихой уязвленностью: — Я начал ходить к психологу. Уже как три недели. Я решился на этот шаг именно после той ночи, она стала спусковым крючком. Моя реакция была неадекватной и пиздец нездоровой, но именно благодаря ей я понял, что не справляюсь самостоятельно. Я понимаю, что ты испугался, и могу представить, насколько ты себя коришь, хени, но тебе не нужно! Если бы ты не выпил из моей кружки и так же, как Чонгук и Тэхен аккуратно пожалел меня, я бы продолжал сидеть в своей зоне комфорта и задыхаться от того, насколько она тесная. Хосок подтягивает колени к груди, до боли прижимая телефон к уху. Теперь ему холодно, рукава свитера насмешливо висят вдоль тела, дразня тем теплом, которое могли бы дать. Однако тело не предпринимает ни единой попытки, чтобы согреться и надеть этот чертов свитер назад. Оно будто бы онемело, одеревенело, не способно собой управлять. Только губы и шевелятся. — Я рад за тебя, — трескуче, — Юнги, правда, я очень рад за тебя. Требуется много сил, чтобы решиться на такой шаг. И все же я неправильно поступил. Триггер есть триггер, и я спровоцировал его. Не знаю, мне просто нужно, чтобы ты не оправдывал меня и признал это. Признал меня импульсивным придурком, который слишком много на себя берет. — Я не могу, — спокойствие Юнги литое, непробиваемое крошечными истерическими нотками на другом конце динамика. — Я не мог тебя винить, хени, и уж тем более считать импульсивным придурком даже после своего срыва. Теперь я вижу картину предельно четко и, по-честному, хочу треснуть тебя за твои слова. Я много обсуждал ту ситуацию со своим психологом и вообще всю свою ситуацию. Он сказал, что многие ВИЧ-положительные сталкиваются с психологическим барьером и не могут какое-то время вернуться к привычной жизни: выпить с кем-то из одной кружки, поесть из одной тарелки, обнять, поцеловать. Это вполне распространенная проблема, но не чертовых полгода! Мой страх не уходил, а только прогрессировал и достиг своего пика в ту ночь. Дальше стало бы хуже, и возможно, я бы вообще перестал выходить из своей квартиры, видя повсюду свои микробы. Так что да, хени, твой поступок был необдуманным и слишком смелым, он стриггерил меня, но это тот самый случай, когда импульсивные действия привели к хорошим последствиям. Я не могу тебя винить, потому что я благодарен. Ты осмелился на то, на что не осмелились мои лучшие друзья. Твой поступок выдернул меня из того дерьма, которое я каждый день накапливал, и заставил пойти к блядскому психологу. Поэтому я не могу признать все то, что ты мне сказал, и более того, я запрещаю, — Юнги стопорится, прощупывая то слово, которое себе позволил, — да, запрещаю тебе так о себе думать. И если я еще раз услышу, что ты называешь себя импульсивным придурком и винишь себя за ту ночь, клянусь, я приеду, где бы ты ни был, и ударю тебя. А потом обниму, — пауза. — Определенно обниму, хени. Теперь немеет все тело, включая рот и губы. По трепету и теплоте внутри, кажется, что на лице обязана расползтись улыбка. Но единственная физическая реакция — шум в ушах и сотни мурашек, дрожью пробежавших по всей поверхности кожи. — Больно ударишь? Хосок не узнает свой голос, слишком елейный и застенчиво скромный. — Нет, — голос Юнги бета тоже не узнает, слишком теплый и мягкий. — Конечно, нет. Я, скорее, ущипну. За бок, чтобы ты взвизгнул и недовольно надулся. Но просто из гордости, точно не из-за боли. Чон предельно четко видит эту картину. Юнги идеально описал его предположительную реакцию, да и щипок от самого альфы Хосок прекрасно может представить. Мин не похож на человека, который позволит себе рукоприкладство, пусть даже в оздоровительно-поучительных целях. — Тогда я у Намджуна. Хосок прикусывает внутреннюю часть щеки, пугаясь того, что предлагает. Хотя нет, больше всего он боится ответа. — Что делает Намджун-и? — скрывая улыбку, с напускным равнодушием интересуется Юнги. — Спит. — Какова вероятность, что я его разбужу, если приеду? — Если ты действительно меня ущипнешь настолько, что я взвизгну, то проснется не только Намджун, но и весь дом. Я довольно громкий, как ты мог заметить. Смех у обоих искренний, но вместе с тем неловкий, не верящий тому, что сейчас происходит. — Что ж, — тянет Мин, — готов ли ты тогда приехать ко мне, хени? Ради щипка. — Кажется, там было продолжение. — И ради объятий, конечно, — молниеносно подхватывает альфа. — Это самое важное. Самое важное сейчас не сдохнуть от сердечного приступа. Слишком много незапланированного флирта. Слишком много флиртующего уверенного Юнги, черт возьми, потому что еще три недели назад он и приблизительно таким не был. — Знаешь, лишь два раза в жизни меня приглашали ночью к себе и не подразумевали под этим секс. И оба этих приглашения поступали от тебя. — Это плохо? — Нет… это замечательно. Хосок лишь в эту секунду осознает, что происходящее и впрямь нечто замечательное и несравнимое. С самого начала он понимал, что Мин Юнги — не его классический типаж. Не в том смысле, что Чон никогда не западал на миленьких-умненьких-красивеньких-приличных, а просто эти миленькие-умненькие-красивенькие-приличные обычно не западали на него в ответ, и, соответственно, никаких отношений не выходило. Дьявол, да даже в свои первые отношения, в 16 лет, Хосок лишился девственности уже через неделю после того как начал встречаться с тем альфой. Сейчас ему 24, и да, Юнги зовет его, пьяного, ночью к себе домой и не рассчитывает на секс. Нечто запредельное сейчас творится, и, по-честному, бете немного стыдно, что настолько простое пристойное во всех смыслах поведение он находит удивительным. — Я могу вызвать тебе такси, хени. Юнги продолжает вести себя до ужаса прилично и непередаваемо джентельменски, пока Хосок продолжает думать — как много уважения и осторожности в их отношениях. Как не хочется это потерять. — Юнги-я, ты сейчас пьяный? — Не сказал бы, но я выпил две банки пива. — А я выпил почти бутылку вина. Это все портит: все уважение и осторожность, которое между ними выстраивается. Будь на месте Юнги кто угодно, любой бывший, Хосок не задумываясь бы сорвался пьяным в ночи в чужую квартиру. Потому что это нечто привычное, нечто неприлично приевшееся. Сейчас так не хочется: когда есть Юнги, потрясающий, добрый, крайне чувствительный, проходящий сейчас терапию у психолога. Нельзя портить отношения с ним пьяными вылазками, которые в ночи кажутся интимно-романтичными, а наутро — скомканно-неловкими ошибками. Нельзя портить отношения с ним своими импульсивными поступками, которые один раз уже ударили больно по ним обоим. — Тогда я не приеду, Юнги, — тяжелые слова наждачкой режут горло. — Я слишком ценю то, что между нами происходит. Не знаю, поймешь ли ты меня, но… я делал это так много раз: ехал к кому-то или приглашал кого-то к себе ночью пьяным. Эти ночи такие комфортные и прекрасные, в моменте кажется, что никаких проблем больше не существует. А потом наступает трезвое утро, в незнакомой квартире, и все проблемы возвращаются. Становится стыдно за то, как много ненужных слов сказал, как много порывистых действий сделал. Я не хочу, чтобы так было между нами. Я все еще осознаю твое состояние, какой тяжелый период ты проходишь, я помню твои слова тогда, у ресторана, когда ты сказал, что тебе нужно время, чтобы свыкнуться с новой жизнью. Я уважаю это. И я хочу, чтобы тебе до самого конца было комфортно. Поэтому, пожалуйста, если ты все еще хочешь продолжать то, что между нами происходит, напиши мне утром. Пригласи меня утром, и я приеду. Но если ты проснешься завтра и поймешь, что для тебя это слишком быстро, то просто ничего не пиши. Я пойму и ни в коем случае не стану обижаться или что-то такое. Просто… черт, мне кажется, я полнейший бред говорю… — Нет! Нет, хени. Юнги обрывает, заставляя замолкнуть и начать слушать, но сам он дальше ничего не говорит. Только дышит, тяжело так, хрипло и судорожно. — Юнги-я, — Хосок пугается своей догадки, — ты плачешь? — Нет, — обрывистый смешок, — нет, но я на грани. Боже, хени, ты… ты удивительный. Чон бы запротестовал. Он удивительный долбоеб, идиот, псих и все подобные неположительные характеристики. Но ему очень хочется быть положительным для Юнги. — Я понимаю все, что ты говоришь, и мне очень это нравится. Я тоже не хочу, чтобы все прекрасное и запоминающееся происходило между нами по пьяни, — ломающимся голосом. — На самом деле мне вообще нежелательно пить из-за болезни и таблеток, но я продолжал покупать алкоголь, как раньше, возможно, даже еще больше, потому что слишком тяжело и плохо. Весь наш разговор я был счастлив, что немного выпил, потому что, ну, мне бы не хватило смелости на все эти слова. Смелость топила бы все здравомыслие, а это худшее, что может произойти в моем состоянии. Ты прав, хени. Настолько прав, что… мне кажется, я готов бросить. Ради этого «прекрасного» вместе с тобой и в своей жизни мне хочется перестать пить. Слишком много смелых заявлений и красивых слов, которые невозможно выдержать без тупой тахикардии и румянца на щеках. Которые просто невозможно выдержать и которые все еще сказаны в пьяном состоянии. — Пожалуйста, напиши мне завтра, как проснешься, — буквально молит. — Я напишу. — Но если ты не будешь готов, то, еще раз, все в поряд- — Хени, — почти ласковое. — Я напишу. Обязательно.