Sorry, will you marry me?

Тряпка. Именно это грязное слово бросалось Чонгуку в лицо. Всегда от омег, у альф в 12-14 лет немного другой вокабуляр, обиднее и матернее. Но почему-то именно «тряпка» и именно от омег задевало маленького Чона сильнее всего. Это емкое оскорбление идеально вмещало в себя все реальные черты его характера: мягкость, дружелюбность, чувствительность. И оно все еще было оскорблением, а значит, мягкость, дружелюбность, чувствительность было чем-то плохим. Он не понимал. В его семье так было правильно: просто быть хорошим и, главное, не скрывать эмоции. Хочется посмеяться? Смейся в голос. Хочется плакать? Конечно же, поплачь. В школе не всем нравился смех Чонгука. Говорили, что он слишком звонкий и детский. Слезы сверстники и вовсе ненавидели, особенно над «глупыми вещами», вроде разочарования из-за плохой оценки или милого романтического фильма, который показали на уроке английского. «Ты че, педик?» Чонгук не очень понимал, как его плаксивость связана с ориентацией, но, видимо, связь была, потому что в средней школе омеги при взгляде на него кривили носы и гордо отворачивались в сторону кого-то более крутого и безэмоционального. В бесчувственности и показательной холодности крылся главный ключ к популярности. «Тряпка», проносилось в голове, когда 13-летний Чонгук пошел однажды вечером к папе за советом. Вроде это не круто, да, ходить жаловаться папочке? Но Чон не знал, с кем ему еще советоваться. Папа умный и добрый, папа больше всех любит, и папа объяснил в тысячный раз, что плакать совсем не зазорно, а «иметь большое сердце — редкий дар, пусть порой от этого бывает очень больно». Омега также витиевато рассказал, что школа государственная, в промышленном районе, и не все школьники там из благополучных семей. Чонгук стал внимательнее — и увидел, что у самого высоченного лба в их классе, который регулярно намеренно задевал его плечом в проходе, куча мозолей на ногах. На каждой физре он тратил несколько минут, чтобы вытянуть свои ласты с вонючими окровавленными носками и поразмять затекшие пальцы, прежде чем втиснуть их в маленькие кроссовки. Вся его обувь была неподходящего размера, за целый год никто не удосужился купить ему хоть одну новую пару. Разгадка мудачества Сэрима — босса самой активной шайки буллеров — вообще не потребовала подглядываний и детективных навыков. Одним днем учитель возмутился запахом перегара, стоящим в классе. Все взгляды невольно уперлись в Сэрима. Учитель его подозвал, стал отчитывать, кричать, грозиться вызвать родителей. Чонгук, сидящий на первой парте, прекрасно расслышал тихий ответ на всю взбучку: «Это не я. Это отец». Взгляд сонсеннима за секунду покрылся пленкой сожаления и грусти. Жалость, как ОРВИ поздней осенью, мгновенно передалась Чонгуку. Пьющие отцы, маленькие зарплаты родителей, уголовщина в семье — все это едва ли оправдывало жестокие поступки их почти беспризорных детей, но нашлось объяснение. Грустное такое, суровое: им плохо, они заставляют чувствовать себя плохо других. Однако справедливости ради, не у всех популярных придурков нашлось алиби. Сколько бы Чон ни присматривался и ни копал под некоторых своих одноклассников, вывод напрашивался лишь один: они безмозглые идиоты, которым в радость самоутверждаться за счет слабых. Тем не менее общее прозрение успокоило, больше Чон не плакал из-за «педика» и «тряпки», хотя насмешливые оскорбления долго и мучительно копились где-то внутри. Они не дали плодов в виде «теперь я бэд бой и сам стану хулиганом», но заставили задуматься по крайней мере о своем внешнем виде. Чонгук начал усиленно заниматься спортом, что помогло набрать мышечную массу и стать визуально крупнее (пугающее), а родителей попросил купить «крутую одежду». Черная казалась самой крутой, поэтому больше никаких цветов альфа не носил. К старшей школе семья Чон переехала в более приличный район, учебные заведения там тоже были приличнее и безопаснее. Опасений Чонгука это не намного поубавило. Он вырос на семь сантиметров, накачал плечи до треска в школьной форме, победил акне, но природная стеснительность, а главное, чувствительность и стыд из-за своей чувствительности никуда не исчезли. Тэхен стал звездой в первый же учебный день. Чонгук не верил, что такой человек способен заслужить популярность. Ким был громким и ребячливым, юмор у него был специфичным, а еще из-за подхваченных летом вшей альфа был практически лысым. Удивительно, но Тэхена нисколько не смущало отсутствие волос на своей голове. Более того, он всячески иронизировал над собой, заставляя всех вокруг гоготать. И если первую неделю в старшей школе Чонгук не мог понять, почему над Тэхеном не издеваются (чем обязательно бы занялись в его прошлой школе), следующие полгода он не мог сообразить, почему такой парень как Тэхен обратил внимание именно на него. А Ким не просто обратил внимание, он присосался к нему, как гигантский кракен к корпусу пиратского корабля. Приобнял однажды на перемене за плечи, рассказывая уморительную историю о ловле лягушек в его родной деревне, так больше и не отпускал. По-честному, Чонгук бы и сам его не отпустил. Впервые сверстник что-то разглядел в нем, впервые сверстник на растроганные слезы из-за хромой лапки щенка на улице умилился и сказал «ты такой хороший, Чонгук-а, давай отнесем его в ветеринарку, у меня есть немного сбережений». Они правда отнесли того щенка в ветеринарную клинику, денег не хватило, но доктор оказался добрым и понимающим — вложился в лечение из своего кармана. У Чона снова увлажнились глаза от этой кружащей доброты и человечности вокруг. Тэхен лишь умилительно потрепал его по и так растрепанным волосам и пригласил домой. «Вы че, педики?», бросил в отвращении одноклассник на перемене. Чонгук ледяным потом покрылся. За секунду убрал руку с пояса Тэхена, которого приобнимал, чтобы экран телефона было лучше видно. Все вспомнил в тот момент: одинокие перемены, стыд за свою натуру, «педик», «тряпка», толчки в плечо. — А ты хочешь присоединиться? — поднялся Тэхен, вальяжно погружая ладони в карманы брюк. — Вдвоем мы быстро поставим тебя раком. Он спереди, я сзади. Одноклассник трусливо попятился. Бурчал что-то себе под нос псевдооскорбительное, но никто его не слышал за поднявшимся смехом в классе. Чонгук будто бога в тот момент увидел. Так можно было? Легко и быстро поставить на место и защитить себя. Его защитил Тэхен, но Чонгук тут же захотел отплатить ему тем же или по крайней мере научиться постоять за себя. Он научился, причем не только посылать придурков. Влияние друга не поддавалось никаким мерам измерения, оно было безграничным. В Чонгуке проснулись уверенность, достоинство, равнодушие к мнению других людей, что было бы гораздо честнее и корректнее назвать похуизмом. Не таким литым и непрошибаемым, как у Тэхена, но критика и колкие слова в свою сторону потеряли вес. Впервые Чон осознал уровень изменений в восприятии себя и своей жизни, когда проснулся в выходной день и твердо решил сделать что-то со своей внешностью. Она его устраивала, но было интересно преобразиться, посмотреть на себя с другой стороны. Чонгук понимал, что изменения неминуемо приведут к привлечению внимания, что раньше альфа не терпел, гораздо проще сидеть серой мышью и ничем не провоцировать окружающих. Внезапно провоцировать захотелось. Захотелось стать ровней своему лучшему другу. Вариантов преображения было не так уж много. Делать татуировки нельзя, красить волосы тоже, надевать в школу что-либо, кроме формы, запрещено. Тогда Чонгук просто побрился под ноль, как Тэхен однажды. — У тебя тоже вши? — ошарашенно просипел Ким, увидев друга в понедельник. — Нет, — Чонгук стеснительно растер ежик на затылке. — Просто захотелось чего-нибудь новенького. А еще мне было интересно, что ты чувствовал, когда ходил так. — О, — восторженно протянул Тэхен. — На самом деле в короткой стрижке куча плюсов: шампуня меньше тратится, волосы быстро сохнут, а еще когда на подушку ложишься, волоски очень приятно массажируют голову. Знаешь, что? Завтра я тоже подстригусь. Новая стрижка действительно привлекла внимание, причем от омег. На 14 февраля Чонгук получил восемь валентинок. Парочку раз ему вручали любовные записки, один омега, самый смелый и уверенный, однажды подошел после уроков и предложил сходить выпить кофе на выходных. Комплименты были примерно одинаковыми: «ты стал таким мужественным», «ты крутой», «ты не похож на других альф, прям как из дорамы». Повзрослевшие омеги, наконец, поняли, что бойфренда лучше искать среди сильных, но добрых, а не среди пизданутых и агрессивных. Но вот незадача, именно в этот момент сам Чонгук потерял к ним интерес. Несомненно, он продолжал заглядываться на омег, у него были любимчики в омежьих айдол-группах, на которых он несколько раз в неделю стыдливо дрочил. Однако отношений не искал. Подарили любовную записку? Окей, и что теперь с ней делать? Пригласили выпить кофе? На выходных Чонгук занят, каждую субботу он ходит с Тэхеном в игровые кафе, а в воскресенье они вместе делают уроки. Да и Ким такие компроматы на каждого претендента выискивал, что даже шанса давать им не хотелось. На свой 17 день рождения Чонгук догадался, почему лучший друг так неистово топил и критиковал всех потенциальных омег. Был поздний вечер, праздничный ужин с родителями закончился, альфы закрылись в комнате Чона, чтобы поиграть в компьютер. В честь праздника отец семейства позволил сыну и его другу выпить немного соджу. Голова слегка кружилась, пальцы мазали по клавишам, мешая убить босса. Неподготовленный к алкоголю организм очень тянуло в сон, Чонгук уже собирался извиниться и проводить Кима до двери, как почувствовал горчинку в воздухе. Тэхен впервые выпускал при нем свой феромон. Первая мысль: злится из-за босса, которого они так и не смогли прикончить, зато убили час времени. Чонгук растерянно повернул голову — и не увидел никакой агрессии. Взгляд Тэхена впервые за неполный год дружбы был уязвленным и беспомощным. Столько переживаний на дне родных тепло-карих глаз Чон еще никогда не видел. Ким придвинулся ближе, его рваное дыхание ощущалось на коже тревожной жаркой пленкой. Поцелуй неумелый и осторожный. Губы у Тэхена холодными были, а еще слишком влажными от слюны, как у лягушки. Чонгук не сказал бы, что ему понравилось. Физические ощущения совсем не впечатлили, но эмоционально… все внутри взорвалось. Его первый поцелуй с самым любимым родным человеком на Земле, с соулмейтом, как они порой в шутку друг друга называли. Это казалось таким правильным. Тэхен заходит в квартиру без приветствий. Все еще дуется из-за ссоры двухнедельной давности. Полмесяца они не общались, никогда такого не было. Чонгук без понятия, что происходит у лучшего друга в жизни: как проводит каникулы, с кем развлекается, что за подозрительный Пак Чимин, который узурпаторски захватил его, Чонгука, место в жизнях Юнги и Тэхена. Ким садится за кухонный стол. По виду он совсем не развлекался. Цвет лица сероватый, спина сгорблена, под глазами мешки, одежда — просто черный спортивный костюм. Давно уже Тэхен не выглядел настолько плохо. Еда сейчас точно не к месту, поэтому Чонгук просто предлагает колу. Ким равнодушно жмет плечами, что-то вроде «мне ничего не хочется, но налей». Себе Чонгук подготавливает стакан воды и садится напротив. Это сложнее, чем он думал. — Я встречаюсь с Сокджини-хени. Уже неделю. Тэхен стискивает зубы, что отпечатывается проступившими венами на его шее и линии челюсти. — Он мне нравится, Тэ, — странно пристыженно, хотя за что тут вообще, черт возьми, стыдится? — Я бы даже сказал, что влюблен в него. Я не понимаю, из-за чего мы ссоримся. Я… Я, блять, искренне не понимаю, в чем проблема. Он не мой первый омега. Что тебя не устраивает в хени? Зубы крошатся и скрипят. Шипучая поверхность колы в стакане мелко сотрясается от дрожи в руке. — С теми омегами ты просто спал. Тэхен, наконец, поднимает глаза. Они черные почти, уставшие и мутные. — Почему ты просто не трахнешь своего Сокджина точно так же? Чонгук не будет драться с Тэхеном. До какой бы крайности ни дошел их конфликт, Ким все еще его лучший друг, за которого Чонгук готов убить. Пусть убить и ударить прямо сейчас хочется именно его. Чонгук резко поднимается, ножки стула визжащим скрипом проезжаются по паркету. Говорят, глубокое дыхание помогает успокоиться. Но сколько бы альфа ни захватывал воздух, утихомирить злость не выходит. Тэхен всегда объективизировал омег, по крайней мере тех, кто интересовался Чонгуком. Чон не понимал ни крупицы такого отношения. У него было несколько омег на одну ночь, но он их всех уважал. Он захотел секса, они захотели секса, все по обоюдному согласию. Шмара, шлюха, потекшая сука — ни в коем, блять, случае. Это были взаимовыгодные отношения, где оба партнера получают то, на что рассчитывают. С Сокджином так не хочется. С Сокджином так нельзя. С ним нужно трепетно и долго, заботливо и любяще. Так, как Чонгук планировал изначально и особенно после того, что альфа узнал. Неделю назад он предложил Киму встречаться. Ладони потели, во рту сухо, глаза нервно бегали по скромной квартирке омеги, в которую тот впервые пригласил. Чонгук только ответа боялся, а как выпалил все свое ты-мне-нравишься-хени-очень-очень-нравишься-будешь-моим-омегой, замер, задержав дыхание. Сокджиново «я хочу, но…» вознесло и опустило на землю с разницей в долю секунды. Тэхен. Сокджин чувствовал себя ужасно некомфортно рядом с ним, еще больше омегу тревожила мысль, что его появление испортило дружбу двух лучших друзей. Чонгук уже знал благодаря Юнги. Пообещал, что поговорит с Тэхеном, тот больше не будет лезть, и вообще вся эта стычка ничего не стоит, скоро все наладится. Сокджин улыбнулся, позволил взять себя за руку. Но было еще второе «но». Чонгук расплакался. Никогда еще его не накрывали настолько разные эмоции: когда на глазах слезы, а на сердце желание убивать. И не шутливое или в пылу чувств, а настоящее, глубинное желание мучительно голыми руками прикончить человека. Сокджину пришлось открыть окно, чтобы выветрить сгустившийся в воздухе феромон, и вместе с тем торопливо искать салфетки, чтобы подтереть текущий нос своего ревущего альфы. Потребность защитить и укрыть от всего злосчастного мира пронзила так глубоко, что Чонгук, высморкавшись, схватил омегу, завалился с ним на кровать и, уткнувшись в шею, держал следующий час. Бурчал в нежную кожу всякий бред: «мне так жаль, хени», «скажи мне его имя», «я хочу, чтобы он страдал», «почему ты», «никогда не отпущу», «тебе больше не будет больно». А Сокджин утешал. Гладил по голове и улыбался светло-грустно, будто не его изнасиловали с превышением должностных полномочий, а после приказали молчать, грозясь разрушением карьеры. Почему ты просто не трахнешь своего Сокджина? Чонгук не хочет драться, но в нем по новой вспыхивает злость, и на Тэхена, и на того старого урода, который посмел насиловать своих студентов. Чон смотрит в глаза друга, в них ни капли раскаяния за свои слова. Это окончательно взрывает, заставляя за два размашистых шага подлететь к Тэхену и нависнуть сверху, палящей яростью дыша в лицо. — Еще раз ты хоть каким-либо образом оскорбишь моего омегу, ты вылетишь из моего дома. Ты вылетишь из моей жизни, Тэхен! В чем твоя проблема? Почему ты, блять, не угомонишься никак?! Ты мне продыху не даешь своей гиперзаботой и нахуй не сдавшейся ревностью. Чонгук ждет ответа. Почти не стыдно за свои слова, потому что накопилось. И потому что Тэхен заслужил. А Тэхен смотрит. Очень уязвленно и беспомощно снизу вверх. Столько переживаний на дне родных тепло-карих глаз Чон однажды уже видел. Он пятится, стыдясь теперь только того, что раньше не догадался. — Тэ, ты- Ким хмыкает горько, опуская взгляд на темную гладь нетронутой колы. — Долго ты, конечно, думал. В последнее время я сильно палился. Хотел, чтобы ты, наконец, одумался. Чонгук не понимает. — Одумался? Тэхен жмет плечами, легко так, но одновременно безнадежно. — Мы же взяли перерыв. Я ждал, когда ты снова будешь готов. Надо присесть. Чон валится на стул и за два глотка приканчивает стакан воды, с громким глухим стуком прибивая его к столу. — Мы расстались, Тэхен, — вкрадчиво, как ребенку. — Мы взяли перерыв. — Нет, мы расстались. Именно это я и сказал. — Ты сказал, что пока не готов, Чонгук, — взвинченно протестует Ким. — Что не можешь пока продолжать эти отношения и тебе нужно время. — Да не мог я такого сказать! Я сказал… Чонгук стопорится, вбивая тупой взгляд в стену перед собой. Он не помнит. Четыре с половиной года прошло. Естественно, он не помнит дословно свой бубнеж в самый стрессовый день жизни, когда и собственное имя нетрудно забыть. Но он действительно мог так сказать. Скорее всего, именно так все и прозвучало (нечетко, завуалированно, с большим полем для размышлений), потому что ключевая задача была бросить самого дорогого человека в жизни, но при этом сохранить статус друзей. Чонгук просто не хотел ранить. Не мог же он правду сказать: у меня не стоит на тебя; твои поцелуи терпеть приходится и не потому, что они плохие, а потому что… нам вообще не надо было начинать отношения. — Прости меня, — слова наждачкой по горлу режут. — Мы расстались, Тэ. Почти пять лет назад. Мне жаль, что я тогда плохо выразился и дал тебе надежду. У Тэхена вместо лица каменная маска, вылитая из шока, боли и кричащего отчаяния. Пухлые губы трескаются надрывной неверящей улыбкой. — Но… подожди, — истеричный смешок. — Мы же… т-ты, ты ведь согласился тогда встречаться, и мы встречались полгода, все было хорошо. Я просто не понимаю… Что произошло? — Мне было 17, — беспомощно оправдывается Чонгук. — Я никогда ни с кем не встречался. Я даже ни в кого ни разу не влюблялся. И появился ты, мой первый настоящий друг, первый человек вне семьи, которого я всем сердцем полюбил. Когда ты меня поцеловал, мне показалось… что так правильно. Такая сильная глубокая любовь должна вести к отношениям, браку. Я просто перепутал дружеские чувства с романтическими. Уже через месяц пожалел о своем решении. А дальше, ну… — Терпел? Чонгук чувствует, как у него сердце крошится на куски от той горчащей горести в голосе друга. Сознаться стыдно. Как признаться в том, что не болел две недели тем летом, а просто трусливо прятался дома, чтобы избавить себя от поцелуев и чрезмерно интимных касаний своего парня? Он ни в жизни не посмеет рассказать, что в свой первый минет думал совсем не о Тэхене между своих ног, а о симпатичном аспиранте-омеге, который обучал их математике во время своей практики. — Полгода меня терпел. — Прости. Только это он и может сказать. Перед Кимом хочется на колени упасть и молить прощения за все эти потраченные годы, которые он продолжал его искренне любить и ждать. — Окей. Тэхен судорожно вздыхает и поднимает влажные глаза к потолку. — Окей, я понял. Ты тоже извини меня, за столько времени мог бы сам догадаться. И прости, что я так относился к Сокджину. Я постараюсь исправиться и подружиться с ним. Обещаю, что больше не буду устраивать скандалов и истерик. Буду самым хорошим приличным мальчиком. Альфа трескуче смеется той красивой странновато квадратной улыбкой, которая есть только у него. Чонгук бы хотел, чтобы Тэхен каждую минуту своей жизни улыбался, но без мучительной пустоты на дне глаз, как сейчас. — Нет, Тэ. Смех обрывается. Тишина по ушам бьет своей садистской тяжестью. — Я думаю, нам стоит прекратить общение, — говорит то, что еще четыре года назад должен был сказать. — Что? — Я не хочу, чтобы ты продолжал мучиться. — Чонгук, все хорошо! — наигранно бодро тараторит Тэхен. — Я больше четырех лет так жил и все было нормально. Я справлюсь, не надо за меня переживать. Рано или поздно чувства пройдут. Давай просто забудем про этот разговор! Я обещаю, что никак не буду на тебя давить и мешать твоим отношениям. — Пять лет, Тэхен! — вскрикивает Чонгук, чувствуя, как к глазам подступает влага. — Почти пять лет твои чувства не проходили, потому что я постоянно был рядом. Теперь я буду рядом вместе с Сокджином, и ты можешь сколько угодно притворяться, делать вид, что все в порядке, но мы оба знаем, как больно тебе будет. Это не нормально! Так не в порядке! — И ты хочешь просто, блять, все разорвать?! — вскакивает Тэхен со стула. — Думаешь, мне так проще станет? Да ты только хуже делаешь! Это правда, Чонгук делал хуже последние пять лет. Больше не будет. Он поднимается, обходит стол и, взяв Тэхена за руку, сажает его обратно на стул, сам же опускается на корточки, крепче стискивая тонкие пальцы. — Чон-и, я справлюсь, — жалобно обещает Ким. — Я знаю, — натягивает улыбку Чонгук, хлюпая носом. — Ты очень сильный, Тэ, и обязательно справишься. Но без меня. Если я буду постоянно мельтешить перед глазами, если мы продолжим общаться, как раньше, ты никогда не сможешь пройти этот этап. Если меня не будет постоянно рядом, ты, наконец, сможешь обратить внимание на других людей. Сможешь позволить обратить кому-то свое внимание на тебя. Потому что ты заслуживаешь этого, Тэхен-а. Ты так заслуживаешь, чтобы тебя любили, целовали каждую секунду, говорили, какой ты красивый и удивительный. Я очень хочу, чтобы тебя любили так, как ты всегда этого хотел. «И как я не смог», тугим узлом забивается в глотке, из которой вырываются скулеж и тихие рыдания. Чонгук прижимается лбом к холодной тонкой ладони в своих руках и навзрыд плачет от того, как не хочется отпускать человека перед собой, каким идиотом был последние годы, до какой трагичной точки довел самую ценную дружбу в жизни своим страхом и эгоизмом. — Тряпка, — звучит гундосое над головой. — Я знаю, — тихо смеется Чон, поднимая слезящиеся глаза. Картинка плывет, но Чонгук всеми силами пытается впитать в себя все черты этого красивого грустного лица над собой. — И… это все? — ломает брови Тэхен. — Я больше не смогу написать тебе? Не смогу узнать, как дела? Я больше… даже не друг? — Ты навсегда останешься моим лучшим другом, Тэ, — с запалом обещает Чонгук. — Навсегда, слышишь? Просто подожди немного. Как только ты сможешь кого-то полюбить и как только найдется человек, который будет делать тебя счастливым, я самым первым прибегу, чтобы обнять тебя. Наступит время, когда я буду устраивать проверки каждому твоему альфе и надирать задницы любому, кто посмел плохо к тебе относиться. Я еще сильнее подкачаюсь, и вместо полиции ты сможешь с легкостью грозиться мной. Губы Тэхена дергаются слабой улыбкой, но быстро перестают отыгрывать спектакль и стягиваются в одну тонкую дрожащую полоску. Ким опускает голову, когда окончательно не выдерживает и позволяет слезам взять вверх. — Ну, и кто тут тряпка? — нежно подтрунивает Чонгук, кладя левую руку на трясущееся плечо друга. Тэхен звонко всхлипывает и опускается грудью на колени, скрючиваясь от накативших эмоций. — Я не хочу, Чонгук-а, — воет. — Не хочу. Чонгук запускает пальцы в растрепанные пряди, утешающе их перебирая. — Знаю, Тэ, — целомудренно целуя в макушку. — Я тоже.

***

Намджун никогда не считал себя дураком. Он имел право так высоко о себе думать, учитывая с отличием оконченную школу, поступление в престижный университет, обучение на не самом легком факультете и работу по специальности, которая, к слову, тоже не из легких. Однако в последнее время все намекает ему на то, что он все-таки дурак. Намекает Хосок преимущественно, немного Сокджин, самую малость Юнги, но очень мягко и почти безболезненно. Может ли Намджун с ними согласиться? Спорно. С одной стороны, ужасно динамить парня исключительно из-за роста, Ким понимает (его самого не раз по этому признаку кидали). С другой же стороны, он ничего не может с собой поделать. Высокий рост — один из важнейших параметров в его списке требований к будущему бойфренду. На самом деле там только одно условие и да, это тот самый пресловутой рост от 185. Чимин не дотянул больше 10 сантиметров, это непростительно, Намджун ничем не может ему помочь. Омега может только постучаться в дверь его общажной комнаты, нервно сжимая лямку своего салатового шоппера. Пак открывает через жалкие несколько секунд, будто стоял у порога все это время. Альфа выглядит взволнованным, но приодетым. Никаких застиранных растянутых вещей — очень приличная черная футболка с градиентом, которую Ким определенно видел на нем в одну из встреч вне дома, темно-синие джинсы, что довольно простые, но точно не выбор для общаги. Даже волосы у Чимина расчесаны, а светлая челка лежит на лбу без единой выбивающейся пряди. Идеальный мальчик для смотрин у родителей, иначе не скажешь. Намджун проходит внутрь, как непрошеный гость. Бегло осмотревшись, точечно захватывает детали: чистый стул без сброшенных на него вещей вместо вешалки, ровная башенка книг на тумбочке, заправленная кровать. Чимин однозначно убирался. Ким молится, чтобы все эти детали вроде уборки и прилизанной челки были совпадением, а не тщательной подготовкой к его приходу. Сев на предложенный стул у окна, Намджун аккуратно кладет на колени шоппер, прихватывая по бокам руками, чтобы не потревожить содержимое. Чимин, как обычно, садится напротив на кровать и, забывшись, нервно зачесывает челку, испортив всю проделанную работу с феном. — Как Малютка? — омега решает начать со светски-бессмысленного. — О, замечательно! — бурно откликается Чимин, смотря на карликовую каланхоэ на подоконнике. — После твоих удобрений она выглядит гораздо лучше. Намджун сдержанно улыбается, разглядывая фиолетовые цветочки на Малютке. Еще две недели назад их не было. — Она и правда расцвела. Только не переусердствуй с удобрениями, это сделает хуже. Чимин с задержкой кивает. Несколько секунд он еще пытается делать вид, что комнатные растения — единственная тема, которая его интересует, но напряжение в воздухе настолько вязкое и осязаемое, что его можно есть ложкой. Он не выдерживает: — Хени, я знаю, что ты не мои цветы пришел проведать. Точно не в этот раз. Намджун опускает глаза, кусая губы. Его брови так драматично выламываются, будто он пришел с новостями о чьей-то смерти. Глубоко вздохнув, омега открывает шоппер и трясущимися руками достает аквариум с плавающим маримо. Стеклянный шар осторожно ставится по центру стола, приковывая к себе все внимание, как чертов гроб. Звенящая тишина в комнате тоже как на похоронах. Намджуну нешуточно стыдно. Последние двое суток он думал только о Чимине, вспоминал все проведенное вместе время, даже поплакал пару раз, представляя, как тяжело будет отпустить и забыть этого замечательного человека. Омега по-честному рассматривал вариант отношений. Всего одна эта мысль сковывала легкие в неровном дыхании и раскручивала странную теплую пульсацию внизу живота. Но только на первые пару минут, затем в голове всплывали совсем другие воспоминания: как тащил бессознательного альфу на руках (хотя всегда мечтал, чтобы на руках носили его самого), какие небольшие, пусть и сильные, у Чимина ладони — меньше ладоней Намджуна, как в принципе Пак всегда смотрит снизу вверх во время прогулок. Ким может сколько угодно обманываться и вестись на поводу кратковременных влюбленностей, глубоко в себе он знает: любая попытка отношений не с тем типажом неминуемо приведет к фиаско. Тогда лучше не пытаться, чтобы не сделать хуже. — Хени, это же подарок, — отыгрывает дурачка Чимин с натянутой улыбкой, но быстро понимает по грустному взгляду напротив, что отрицания не помогут: Намджун осознанно возвращает не подарок, а признание. — Окей, я понял. — Мне очень жаль. — Я могу узнать причину? Вылетает одновременно. Намджун жалеет, что надел простую белую рубашку, потому что становится чертовски холодно. Больше всего он боялся этого вопроса. Что он ответит? Прости, ты карлик? Намджун на личном опыте знает, как сильно могут уродовать жизнь нелестные комментарии о внешности, и не собирается организовывать травму другому человеку, тем более, вместе с разбитым сердцем. — Я… просто не могу ответить на твои чувства, Чимин-а, — блеет абсолютно лживое. Пак то ли упертый до черта, то ли экстрасенс и физиогномик в одном флаконе, потому что щурится скептично и спрашивает меткое: — Ты не можешь ответить на мои чувства, потому что не испытываешь тех же чувств ко мне? Намджун вспыхивает от стыда и опускает голову, раскручивая между пальцев выбившуюся нитку из сумки. Однако краем глаза он все равно видит, как Чимин широко расставляет ноги и наклоняется, заглядывая снизу. Дьявол, именно в такой важный момент Пак, конечно же, решил показать свою горячую альфью натуру. — Пожалуйста, давай остановимся на том, что я просто не могу ответить на твои чувства. — Это не просто, хени. Это, — Чимин мучительно хмурится, — очень тяжело. — Чимин-а, мне жаль, — запрокидывает голову Ким, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Пожалуйста, просто назови причину, хени, — молит Чимин, трепетно беря ладонь омеги. — Я же знаю, что она есть. — Тебя это расстроит. — И пусть. Я уже расстроен, так хотя бы буду знать, почему, — мягко просит, ласково поглаживая тыльную сторону ладони. — Мне жаль, что я так давлю. Хотел бы молча принять твой ответ и отпустить, но, хени… твое появление было как будто мне на судьбе написано. Знаю, что звучит пафосно и тупо, но это так. Я просто шел одним днем в спортзал, почувствовал резкую боль, отрубился. А проснувшись, увидел ангела в цветочной рубашке, с милыми кудряшками и самыми очаровательными ямочками на свете. То, как ты стеснялся, что говорил, как вел себя — у меня голова из-за тебя кружилась сильнее, чем от сотрясения. И все, что происходило дальше… — Чимин улыбается так нежно, что у Намджуна самого голова идет кругом. — Как мы слушали вместе пластинки, пока пили чай. Как ты учил меня ухаживать за растениями и рассказывал сумасшедшие факты о мхах. Ты познакомил меня с Юнги-хеном, недавно я начал общаться с Тэхеном, у меня, наконец, появились друзья. Все эти воспоминания и потрясающие события в моей жизни начали происходить благодаря тебе, даже сотрясение их не портит. Я был уверен, что вижу что-то ответное в твоем взгляде, хени. Ты ведь даже попросил притвориться твоим парнем перед Дэхеном, и мне казалось, что тебя более чем устраивает такой расклад. Я все еще не хочу давить, но… почему? — Ты низкий. Намджун, наконец, слышит себя со стороны. Лучше бы он оглох, честно говоря, потому что то, как тупо и невразумительно звучит его причина из двух слов в ответ на чувственное эмоциональное признание Чимина… Да, Ким не дурак, он долбоеб редкостный. Но сказано, что сказано. Чимин тоже услышал, и его эмоции проходят все возможные фазы. Сначала он замирает, как бы задумываясь «стоп, я правильно расслышал?», затем его губы дергаются неверящей ухмылкой, будто бы «да ты шутишь, да?», а уже после брови взлетают вверх в немом «бля, серьезно?». — Тебя, — Чимин всеми способами пытается оставаться серьезным, — тебя настолько это беспокоит? Намджун аккуратно вытягивает руку из захвата и облокачивается на спинку стула, оглядываясь в поисках воды или хоть чего-нибудь, чем можно было бы промочить горло. Жидкость находится лишь в миске под горшком Малютки. Кима сдерживают крупицы самообладания от того, чтобы не обезводить растение. — Да, меня беспокоит это очень сильно, — вздохнув, признается. — Это не твоя проблема, Чимин-а. В тебе вообще нет проблем, ты прекрасный. Лучший из всех, кого я встречал. Мне бы очень хотелось сказать тебе «да», но я знаю, что рядом с тобой мои комплексы будут прогрессировать. Я стыжусь своего роста, поэтому мне хочется, чтобы мой партнер был выше, крупнее, сильнее. Это принципиально, единственное мое требование. Мне ужасно жаль, но ты под него не подходишь. Чимин сцепляет руки в замок и горбится страшно, гигантским вопросительным знаком. Из него будто все силы вытягивают, тем не менее он сдержанно кивает, через силу, потому что сказать словами «да, я понимаю» в такой ситуации физически невозможно. Пак не понимает. Вот по этой причине ему отказывает самый прекрасный и желанный омега за всю жизнь? Потому что он не дорос? Когда Чимин поднимается со словами «извини, хени, я сейчас» и быстро уходит из комнаты, Намджун чувствует, как все сдерживаемые рыдания взрываются глубоко в груди. Омега всхлипывает, судорожно накрывая рот ладонью, и пытается сдержать свои плечи от истеричной дрожи при мысли, что Чимин где-то там в коридоре тоже плачет. Этот нежный добрый альфенок, который однажды по его, Намджуна, вине прочесал затылком пол теперь получил еще одну травму — душевную: не только из-за отказа, но и из-за отвратительной причины, которая больше смахивает на оскорбление. Чимин ведь и правда помог окончательно разобраться с Дэхеном. Когда Чхве приехал за своими вещами, которые были показательно выставлены в подъезд, он не ушел: лупил в дверь и жал на звонок бесконечно долго и раздражающе. «Выйди. Поговорим», — приказал в личке. Намджун был напуган, у него в ушах звенело от глухих ударов и нескончаемого перелива дверного звонка, сознание плыло от ужаса и паники. Он позвонил Чимину. Почему именно ему, не мог объяснить, но именно в голосе и утешениях Пака хотелось найти защиту. Чимин старался не показывать своей злости, но после краткого пересказа событий голос у него понизился на несколько октав и трескался еле сдерживаемым рыком. — Хени, дай мне его номер. Ты не против, если я представлюсь твоим парнем? Так будет проще. Намджун от нервного перенапряжения забыл обо всех своих загонах в отношении Чимина. «Твоим парнем» неровным поломанным стуком отдалось в груди, в те бесконечные минуты страха и слез от свихнувшегося бывшего за дверью в голове билось лишь одно желание — чтобы Чимин всегда представлялся его парнем. Чтобы он им был. Намджун не знает, о чем разговаривали альфы, но Дэхен ушел и больше не писал. На прямой вопрос, как же маленькому альфе удалось приструнить бешеного баскетболиста, Чимин мило улыбнулся и сказал загадочное «есть свои методы». Еще никогда Намджун не чувствовал себя настолько защищенным и свободным от беспокойств. Ким еле как берет себя в руки, шмыгая и подтирая рукавом рубашки текущий нос. Не заслуживает сейчас страдать, потом нарыдается, как только из общежития выйдет, сразу наберет Хосока и будет выть ему в трубку три часа. Возможно, стоит уже сейчас заказывать такси. Разговор очевидно окончен, а мельтешащее лицо омеги поставит Чимина еще в более неловкое положение. Он даже вышел, чтобы не показывать своих слез. — Хени? — раздается тихое за спиной. У Намджуна успевает пролететь в голове мысль, что голос Пака звучит вполне бодро и точно не плаксиво, но как только он разворачивается к проходу… мыслей вообще не остается. У Чимина румянец на щеках, поза немного стесненная из-за смущения, весь он зажатый и застенчивый, что абсолютно не вяжется с нежно-розовыми туфлями на 15-сантиметровом каблуке! — Это не мои, если что, — робко оправдывается, держась за дверной косяк для равновесия. — А чьи? — шокированно хрипит Намджун, не отрывая взгляда от Барби-атрибута. — Одного омеги из соседней комнаты. Вообще его не было на месте, так что я просто взял их, но я столько раз помогал Хебону с домашкой, что он не посмеет мне что-то предъявить. «Он спиздил ради меня Барби-туфли», думает Намджун, не очень понимая, как на весь творящийся бурлеск реагировать. В чем смысл всех этих страданий и унижений? А Чимин определенно страдает, пока ломаной походкой добирается до центра комнаты, потому что: а) этот альфа явно впервые примерил каблуки, б) его стопа существенно больше необходимого 38 размера. — Хени, ты можешь подойти? Мне теперь не за что держаться, — жалобно просит Пак, на последнем слове слетая с подошвы и лишь каким-то чудом удерживаясь на ногах. Намджун подлетает молниеносно, тут же хватая альфу за талию. Чимин впивается в его предплечья и судорожно выдыхает, убирая взмахом головы взмокшую от чрезмерной физической нагрузки челку. — Ну, как тебе? Намджун пытается придумать что-нибудь умное. В целом, он бы мог объяснить, что совсем не против альф на каблуках. Это полная правда, порой альфы так блистательно одеваются, что высокие туфли просто необходимы для завершения образа, и неважно, человек какого пола их носит. Однако выбор Чимина омега, ну, никак не может поддержать. Ким любит розовый цвет, но конкретно в данном случае он пошло-розовый. Пак заслуживает более приличной пары туфель. — Что я выше, — уточняет Чимин. Ким растерянно поднимает голову, и его озаряет — ему приходится поднимать голову, чтобы посмотреть на Чимина. Сейчас его рост около 190, то, что Намджун и хотел. — Я нравлюсь тебе таким? Это то, что Намджун хотел, да, но… — Чимин-а, я не хочу, чтобы ты что-то менял в себе ради меня, — изламывает брови. Ким сам столько раз менял в себе что-то ради других, что не позволит проходить через подобное другому человеку. — Я и не меняю. Это просто туфли, хени, — беспечно улыбается Пак, перекладывая левую ладонь на шею омеги. — Для меня не проблема их надевать на каждое свидание. — О, это сейчас кажется, что нет проблем, — закатывает глаза Намджун. — Но после каждого нашего свидания ты будешь валиться с ног. Впоследствии из-за регулярного ношения высокого каблука у тебя может развиться плоскостопие, артрит, артроз и даже межпозвоночная грыжа. Это скажется не только на твоем здоровье, но и на карьере. — То есть мне не нужно носить на наших свиданиях каблуки? — деловито подытоживает Чимин. — Ну, конечно, нет! Что за глупости. — Окей! Ты свободен в пятницу? Намджун задумывается, вспоминая свое расписание. Уже собирается согласиться, вроде дел вечером нет, как резко понимает, насколько лихо его подловили. На минуту он и правда представил себя гуляющим с Чимином, картина была прекрасной и комфортной: их сплетенные руки, звонкий смех альфы, тихие вечера в общежитии под меланхоличный синти-поп. В каждом пролетевшем эпизоде Пак смотрел снизу вверх, Намджун уже не может воспринимать его иначе — он прекрасен таким, какой есть. — Чимина… — зовет беспомощно, совершенно не представляя, что сказать дальше. — Я очень удивился, когда ты назвал свою причину, хени, — голос у Пака, как перьевая подушка, мягкий. — Не обиделся, не разозлился, именно удивился, потому что я обожаю нашу разницу в росте. Да, когда мы так стоим, все кажется более правильным и традиционным, но это ведь совершенно неудобно. Мне приходится обнимать тебя за плечи, чуть пригибаться, чтобы посмотреть в лицо. Когда я своего роста, мне не составит труда обнять тебя за талию или бедра, если ты позволишь, — Чимин вопреки своим словам уже сейчас слегка приседает и опускает одну ладонь на поясницу. Намджун совсем не против, у него мурашки по всему телу вместо ответа. — Когда ты выше, хени, я могу без проблем поцеловать тебя в шею или прошептать на ухо, какой ты красивый, — низко мурчит в висок, опаляя кожу дыханием. — Все мои любимые части тела в тебе расположены в идеальной доступности, как под меня. Я с ума схожу из-за этого, хени. Из-за всего тебя с ума схожу. Намджун теперь еще больше ненавидит эти блядско-розовые туфли, потому что сейчас у него всего одно желание: содрать их с Пака, чтобы он смог исполнить все то, что наобещал своим сексуальным голосом. — Я… — местоимение скачет жалким фальцетом, — не думал о нашей разнице в таком ключе. — Но тебе понравилось? Намджуна трясет, в голове улей, где каждая пчелка — самая пошлая мысль, которая когда-либо посещала невинную голову Кима, а еще феромон определенно усилился. Чимин его чует — иначе зачем бы так глубоко дышал, вжавшись носом в волосы у виска, — и мог бы сам ответить на свой вопрос только по этому признаку. Намджуну понравилось. Ему, кажется, весь Чимин нравится: с разбитым носом в медпункте, на пошлых туфлях в общаге, но гораздо больше здоровым, игривым, без всяких бустеров в виде 15-сантиметрового каблука. Просто Чимин с его 174 сантиметрами — более чем достаточными, чтобы обнимать Намджуна за талию или бедра и шептать на ухо, какой он красивый. Ради поцелуя приходится слегка приподняться на носочки. И это неудобно, альфа абсолютно прав, Ким не может дождаться, когда сможет, как сейчас, сминать до безобразия пухлые мягкие губы Чимина без физических препятствий. — Сделаешь все то, что описал? — скромно шепчет, поднимая глаза. Чимин моргает нелепо быстро, а дышит тревожно медленно, кажется, вообще не дышит. Слишком стремительно его скинули с поста соблазнителя и поставили на место соблазняемого. От паники и шока вестибуляр позорно капитулирует — лодыжка сгибается на 90 градусов, потянув все тело за собой вниз. Намджун в последний момент успевает подхватить, обнимая за корпус обеими руками. Омеге так хорошо и спокойно, что он растрясается тихим счастливым смехом, прижимаясь лбом к чужому плечу. — Конечно, хени, — наконец, откликается Чимин, неверяще разглядывая кучерявую макушку. — Только тебе для этого нужно вытащить меня из двух розовых монстров. Они на веревочках. Намджун опускает глаза, разглядывая волосатые лодыжки, обвязанные розовыми кожаными нитками. И кто только придумал это уродство, а главное, купил? Но справедливости ради, Ким бы оставил их себе и поставил на полку в память начала первых по-настоящему счастливых и здоровых отношений в жизни. В память о том фиаско, которое впервые за 22 года потерпели его комплексы.