Услышь меня: Остров

      Утро пришло неожиданно — серое, пасмурное, словно само небо не хотело просыпаться после вчерашнего дня. Солнце еще не показалось из-за горизонта, но его лучи уже золотили края туч, обещая, что день все же будет ясным.       Исаги открыл глаза и первым делом, еще не до конца проснувшись, протянул руку к подушке.       Син был там.       Маленький дракончик свернулся клубочком на белой наволочке, его синяя чешуя переливалась в утреннем полумраке, а из ноздрей время от времени вырывались тонкие струйки голубоватого дыма. Он спал — беззаботно, мирно, доверчиво прижимаясь к теплу, которое исходило от хозяина.       Исаги выдохнул — с облегчением, с нежностью, с каким-то странным чувством, которое он не мог назвать. Син был здесь. Син был жив. Син был его.       Он осторожно, боясь разбудить, провел пальцем по драконьей спинке. Чешуя оказалась теплой — почти горячей, но не обжигающей. Как живой уголь, который тлеет, но не жжет.       — Син, — прошептал Исаги, и в его голосе слышалась улыбка. — Ты такой красивый.       Дракончик дернул хвостом во сне, и из его ноздрей вырвалась еще одна струйка дыма — на этот раз с маленькими искорками.       Йоичи откинулся на подушку и уставился в потолок.       И сразу же — словно только и ждал этого момента — в голову хлынули воспоминания.       Вчерашний вечер. Разговор с Рином. Его рассказ о брате — тихий, сбивчивый, полный боли, которую он так долго скрывал. И объятия. Те самые объятия, когда Рин — холодный, неприступный Рин — позволил себе быть слабым. Позволил себе уткнуться в плечо Исаги и не отстраниться.       А потом — лестничная площадка. Их взгляды, которые встретились в полумраке. Сердце, которое пропустило удар. То странное, щемящее чувство, когда мир сужается до размеров другого человека, когда забываешь, как дышать, как моргать, как думать.       Что это было?       Исаги не знал. Не мог объяснить. Но внутри него что-то изменилось — безвозвратно, необратимо, словно какая-то невидимая нить связала его с Рином, и теперь, где бы они ни находились, эта нить будет натягиваться, дергать, напоминать о себе.       Он закрыл глаза и постарался не думать об этом.       Не получилось.

***

      В комнате 712, этажом выше, Рин тоже не спал.       Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Шторы были задернуты, но сквозь щель пробивался утренний свет, рисуя на противоположной стене тонкую золотистую полосу.       Юки — его белый трехглазый волк — свернулся калачиком в ногах, и его тепло просачивалось сквозь одеяло, согревая замерзшие ступни. Волк не спал — его глаза, все три, были открыты и внимательно следили за хозяином.       «Ты не спишь», — раздался в голове Рина спокойный, глубокий голос Юки. Это было не вслух — мысленно, но настолько отчетливо, словно волк говорил рядом.       — Не спится, — ответил Рин так же мысленно. Он уже привык к такому общению. Юки был немногословен, но каждое его слово имело вес.       «Ты думаешь о нем».       Это был не вопрос. Рин знал, что волк чувствует его эмоции, его смятение, его страх. От Юки нельзя было ничего скрыть — и, наверное, это было к лучшему. Не нужно было подбирать слова, объяснять, оправдываться.       — Да, — коротко ответил Рин.       «Тебе стало легче после того, как ты рассказал ему?»       Итоши задумался. Вчера, когда он говорил с Исаги, слова лились сами собой — он не контролировал их, не взвешивал, не боялся, что его осудят. Исаги слушал. Просто слушал. Не перебивал, не давал советов, не говорил, что все будет хорошо. Он просто был рядом. И этого оказалось достаточно.       — Легче, — признал Рин. — Но теперь... теперь он знает. Он знает, что я слабый. Что я... что я не всегда был таким.       «Слабость — не то, что нужно скрывать, — ответил Юки, и в его голосе послышалась мудрость, которую Рин не всегда понимал. — Слабость — это то, что делает тебя человеком».       — Я не хочу быть человеком, — тихо сказал Рин, глядя в потолок. — Я хочу быть сильным. Чтобы никто... чтобы никто больше не мог причинить мне боль.       «Ты уже сильный, — ответил волк. — Но сила не в том, чтобы не чувствовать боль. Сила — в том, чтобы продолжать идти, даже когда больно».       Рин не ответил. Он повернулся на бок, притянул Юки к себе и закрыл глаза. Он не спал — но в темноте, под теплым боком волка, мысли перестали быть такими острыми.       Он думал об Исаги.       О его улыбке. О его глазах, которые смотрели на Рина с таким теплом, что у Итоши перехватывало дыхание. О его руках, которые обняли его вчера — неловко, неуклюже, но так искренне.       И сердце снова пропустило удар.       «Что со мной происходит?» — подумал Рин, но ответа не знал.

      Комната 305.       Чигири не спал всю ночь.       Он сидел на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрел в окно. За стеклом медленно светлело небо — от глубокого фиолетового к нежно-розовому, от нежно-розового к золотистому. Облака плыли низко, почти касаясь верхушек деревьев, и ветер, пробегающий по полю, приносил с собой запах сырой земли и ночных цветов.       Хёма не замечал этого. Не замечал красоты рассвета, не чувствовал прохлады, которая пробиралась под его тонкую футболку. Он смотрел в одну точку — туда, где вчера, на поле, стоял Кунигами и смотрел на него пустыми глазами.       Плечо болело.       Ожог от огненного шара до сих пор саднил, и каждый раз, когда Чигири двигал рукой, боль отдавалась в груди. Но это была не главная боль.       Главная была внутри.       Он не понимал. Не понимал, почему Кунигами так поступил. Почему его глаза вдруг стали пустыми — как у куклы, как у того, кого нет за стеклянным взглядом. Почему он не остановился, когда Чигири вскрикнул от боли. Почему он не подбежал к нему, не спросил, не извинился.       Он просто ушел. Развернулся и ушел. Даже не оглянулся.       «Что я сделал не так?» — думал Чигири, и в его горле вставал ком. — «Чем я заслужил это?»       Он провел рукой по шраму на колене — старому, давнему, который всегда напоминал ему о том, что он не должен быть слабым. Что он должен стать сильным. Сильным настолько, чтобы никто и никогда не мог сделать ему больно.       Но Кунигами сделал.       Не физически — хотя и физически тоже. А сердцем. Тем местом, которое Чигири даже не знал, что у него есть, пока не встретил этого рыжего парня с теплой улыбкой и добрыми глазами.       Чигири спрыгнул с подоконника и подошел к зеркалу.       Из отражения на него смотрел бледный, измученный парень с красными глазами. Под глазами залегли темные круги, губы потрескались, а волосы — обычно такие яркие, живые — висели тусклыми прядями.       — Что с тобой стало? — прошептал он своему отражению. — Ты же не должен плакать из-за какого-то парня. Ты должен быть сильным. Ты должен...       Он не закончил.       Потому что понял: он не просто расстроен. Ему больно. По-настоящему больно. Так, как бывает, когда теряешь что-то важное. Когда понимаешь, что мир изменился и уже никогда не станет прежним.       А ведь они даже не ссорились. Не говорили друг другу злых слов. Просто — пустые глаза, молчание, уход.       И тишина.

***

      В комнате 901, этажом выше, Кунигами сидел на кровати, обхватив голову руками.       Он не спал всю ночь.       Воспоминания вчерашнего вечера вгрызались в его сознание, как раскаленные клещи. Он помнил все. Помнил, как улыбался Чигири, уворачиваясь от его огненных шаров. Помнил, как его сердце билось быстрее от восторга — от того, какой быстрый, какой грациозный, какой невероятный этот парень с красными волосами.       А потом — темнота.       Не буквальная. Внутренняя. Словно кто-то выключил свет в его голове, и он остался один — в пустоте, в холоде, в тишине.       Он помнил, как его руки двигались сами — быстрее, агрессивнее, настойчивее. Он помнил, как огненные шары срывались с его ладоней один за другим, и он не мог остановиться. Не хотел? Не умел? Не знал.       Он помнил крик Чигири.       Тот самый крик — короткий, сдавленный, полный боли и удивления. Крик, который пронзил его пустоту и вернул сознание. Но было поздно. Чигири уже лежал на траве, прижимая руку к плечу, а на его лице застыло выражение — не гнева, не обиды, а непонимания.       «Почему?» — спрашивали его глаза.       Кунигами не знал ответа.       Он сжал голову руками сильнее, впиваясь ногтями в кожу, и тихо застонал.       — Что со мной не так? — прошептал он в пустоту. — Почему я... почему я сделал это?       Ответа не было.       Только тишина комнаты, только тяжелое дыхание, только боль — глухая, ноющая, которая не проходила.       Он боялся. Боялся, что это повторится. Боялся, что однажды его огонь — тот самый, который он так старался контролировать — вырвется наружу и сожжет все, что ему дорого. Боялся, что Чигири... что Чигири теперь возненавидит его.       А еще он боялся, что если Чигири не возненавидит, если придет снова, если спросит, если захочет понять... он не сможет объяснить. Потому что сам не понимал.       Лучше держаться подальше.       Лучше не рисковать.       Лучше быть одному, чем сделать больно тому, кого любишь.       Кунигами поднял голову и посмотрел в окно. Рассвет окрасил небо в золотистые тона, и где-то там, внизу, на поле, уже собирались первые ученики.       Он не пошел туда. Не сегодня.       Комната 410.       Рео проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок.       Тепло. Мягкое, ровное дыхание, которое касалось его шеи, вызывая мурашки. Рука, лежащая на его талии — тяжелая, но не давящая. И запах — знакомый, родной, от которого внутри все переворачивалось.       Наги.       Рео замер, боясь пошевелиться. Боясь, что если он двинется, то этот момент исчезнет. Растворится, как сон, который помнишь только первые секунды после пробуждения.       Вчерашняя ночь всплыла в памяти — яркая, обжигающая, невероятная.       Бассейн. Вода, сверкающая в лунном свете. Руки Наги на его талии. Губы Наги на его губах. Их тела, сплетенные в танце, который был больше, чем просто физика.       Это было то, чего Рео ждал так долго. Так мучительно долго. И теперь, когда это случилось, он не мог поверить, что это правда.       А вдруг это было только на одну ночь? А вдруг Наги передумает? А вдруг он проснется и сделает вид, что ничего не было? А вдруг он снова начнет смотреть на Исаги?       Страх сжал сердце ледяными пальцами.       Рео осторожно повернулся, стараясь не разбудить Наги, и посмотрел на его лицо.       Сейширо спал. По-настоящему, глубоко, без той привычной лени, которая всегда висела на нем днем. Его лицо было расслабленным, почти детским, и Рео подумал, что никогда раньше не видел его таким.       — Ты так красив, — прошептал он, не в силах сдержаться.       Наги не ответил — только вздохнул во сне и притянул Рео ближе, утыкаясь носом в его волосы.       Микаге замер, а потом — медленно, неуверенно — улыбнулся.       Может быть, все будет хорошо.       Может быть.       Наги снился сон.       Он стоял посреди бескрайнего озера, и вода вокруг него была прозрачной, как стекло. Где-то далеко, на горизонте, сходились небо и вода, и невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое.       Перед ним, на гладкой поверхности, сидела его черепаха — двуглавая, с красным панцирем и острыми зубами. Одна голова смотрела вперед, другая — назад.       «Ты еще не сделал выбор», — сказала черепаха, и ее голос звучал отовсюду — из воды, из воздуха, из самого неба.       — Какой выбор? — спросил Наги, и его голос отразился эхом от невидимых стен.       «Выбор между прошлым и будущим, — ответила черепаха. — Ты не можешь смотреть в обе стороны вечно. Придет время, и тебе придется решить, куда идти».       — А если я не хочу выбирать?       «Тогда выбор сделают за тебя».       Наги хотел спросить, что это значит, но черепаха исчезла, и вода вокруг него потемнела, и он остался один — в пустоте, в холоде, в тишине.       А потом он проснулся.       Рядом с ним, прижавшись к его плечу, спал Рео. Его фиолетовые волосы разметались по подушке, лицо было спокойным, и только иногда брови слегка сдвигались — словно он тоже видел сны.       Наги смотрел на него несколько минут, а потом осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал в макушку.       — Я сделаю выбор, — прошептал он. — Когда придет время.       Он не знал, какой это будет выбор. Но знал, что Рео будет рядом. И этого было достаточно.       Комната 1011.       Кайзер проснулся от того, что его спина заныла — старая рана, которую Саэ заморозил, а потом залечили, все еще напоминала о себе. Он зашипел, перевернулся на бок и уставился в стену.       Вчерашнее унижение все еще жгло его изнутри.       Луна. Этот учитель с вечно спокойным лицом и насмешливыми глазами. Он посмел унизить Кайзера при всех. Посмел сказать, что его гордыня застилает ему глаза. Посмел указать ему на его место.       «Твое место — под моими ногами», — думал Кайзер, сжимая кулаки. — «Я покажу тебе, кто здесь на что способен».       Но больше всего его бесил Исаги.       Этот ничтожный, жалкий, ни на что не способный парень. Который не умеет контролировать свою силу. Который даже не знает, как пользоваться тем, что ему дано. Который...       Которому достался Дракон.       Последний из своего рода. Самый сильный тотем на острове.       И он достался ему. Исаги. Этому...       Кайзер резко сел на кровати, и его дыхание стало тяжелым, прерывистым.       — Почему ему? — прошептал он в пустоту. — Почему не мне? Я достоин большего. Я заслуживаю... я должен был...       Он не закончил. Слова застряли в горле, потому что он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить ту жгучую, разъедающую изнутри зависть, которая охватывала его каждый раз, когда он видел Исаги.       Он посмотрел на свою татуировку. Роза, простирающаяся вдоль шеи, рук, плеч. Ее шипы, казалось, впивались в кожу, напоминая о том, кто он есть.       Он сделал эту татуировку не как бунт. Не как украшение. Как напоминание.       Напоминание о том, что он должен быть сильным. Что он не имеет права быть слабым. Что если он позволит себе расслабиться, если позволит себе чувствовать, если позволит себе...       Он вспомнил образ Исаги. Его глаза — синие, упрямые, смотрящие прямо на Кайзера, не отводя взгляда. Его губы, которые он целовал — сначала в коридоре, потом на горе. Его тело, которое он сжимал в своих руках, чувствуя, как оно дрожит.       — Черт, — выдохнул Кайзер и ударил кулаком по стене.       Его кулак оставил вмятину на штукатурке, но боли он не почувствовал. Только ярость. Только желание разорвать, уничтожить, стереть с лица земли этого парня, который посмел занять его мысли.       Он не хотел думать об Исаги. Не хотел чувствовать ничего, когда видел его. Не хотел, чтобы его сердце билось быстрее при мысли о том, что этот парень снова окажется рядом.       Но ничего не мог с собой поделать.       И это бесило его больше всего.       В углу комнаты, на своей кровати, Несс тихо плакал в подушку.       Он слышал, как Кайзер проснулся, как зашипел от боли, как ударил кулаком по стене. Он чувствовал его ярость, его злость, его одержимость.       Одержимость Исаги.       Несс всегда знал, что Кайзер груб. Что он не умеет быть нежным. Что его любовь — если это можно было назвать любовью — проявляется через приказы, через контроль, через обладание.       Но Кайзер никогда не направлял свою агрессию на Несса. До вчерашнего дня.       «Не мешайся под ногами, шавка».       Эти слова все еще звенели в ушах Несса, и каждый раз, когда он вспоминал их, внутри него что-то обрывалось.       Он всегда был рядом. Всегда. С первого дня, как они встретились. Он следовал за Кайзером, как тень, выполняя все его приказы, терпя всю его грубость, принимая его таким, какой он есть.       И что он получил в ответ?       Толчок. Унижение. И имя — шавка.       Несс сжал подушку сильнее, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий.       Он ненавидел Исаги. Ненавидел так сильно, что это чувство жгло его изнутри, как кислота. Если бы не этот парень — с его глупыми глазами и дурацкой улыбкой — Кайзер не смотрел бы ни на кого, кроме Несса. Если бы не Исаги, Кайзер был бы его. Только его.       Несс поднял голову и посмотрел на Кайзера. Тот сидел на кровати, сжав кулаки, и его взгляд был устремлен в стену — но Несс знал, что он видит не стену. Он видит Исаги в своих мыслях.       — Почему? — прошептал Несс, и его голос сорвался. — Почему он? Почему не я?       Кайзер не ответил. Может быть, не услышал. Может быть, не захотел слышать.       Несс снова уткнулся в подушку и продолжил плакать — тихо, чтобы никто не услышал.

***

      В комнате 305 Исаги и Чигири собирались на завтрак.       — Ты как? — спросил Исаги, завязывая шнурки на кроссовках. — Выглядишь не очень.       — Нормально, — ответил Чигири, но его голос прозвучал глухо, без обычной уверенности.       Исаги поднял голову и посмотрел на друга. Тот стоял у окна, спиной к нему, и его плечи были напряжены. Футболка скрывала плечо, но Йоичи знал, что под ней — ожог.       — Чигири, — позвал он, вставая. — Что случилось?       — Я сказал — нормально.       — Не ври мне.       Хёма резко обернулся, и его глаза — красные, воспаленные — встретились с глазами Исаги. В них была боль. И усталость. И что-то еще, что Йоичи не мог разобрать.       — Тебя это не касается, — сказал Чигири, и в его голосе послышались стальные нотки.       — Касается, — спокойно ответил Исаги, делая шаг к нему. — Ты мой друг. И я вижу, что тебе плохо.       Чигири отвернулся, сжав челюсть.       — Я не хочу об этом говорить.       — Тогда не говори. — Исаги сел на кровать и похлопал по месту рядом с собой. — Просто посиди со мной.       Хёма колебался несколько секунд. А потом — медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом — подошел и сел рядом.       Они молчали.       Тишина была тяжелой, но не давящей. Исаги не задавал вопросов, не лез в душу, не пытался дать совет. Он просто сидел рядом, и этого было достаточно.       — Он ударил меня, — сказал вдруг Чигири, и его голос дрогнул. — Не нарочно... но ударил.       — Кунигами?       — Да.       Исаги не стал спрашивать «почему». Он видел, как Чигири сжимает кулаки, как его плечи трясутся, как он борется с собой, чтобы не разреветься.       — Мне больно, — прошептал Чигири, и его голос сорвался. — Не только физически. Внутри. Я не понимаю... почему он так поступил. Почему он ушел, даже не объяснив. Почему...       Он замолчал, не в силах продолжать.       Исаги положил руку ему на плечо — здоровое, не обожженное — и сжал.       — Я не знаю, почему он так поступил, — сказал он тихо. — Но я знаю, что ты не заслужил этого.       Чигири не ответил. Он только закрыл глаза и позволил себе — впервые за всю ночь — выдохнуть.       В коридоре, на пути в столовую, Чигири и Кунигами столкнулись.       Это произошло случайно — или не случайно? — они вышли из своих комнат почти одновременно и оказались лицом к лицу на лестничной площадке.       Кунигами замер.       Под его глазами залегли темные круги, волосы были растрепаны, а на лице застыло выражение — не гнева, не обиды, а пустоты. Той самой пустоты, которая напугала Чигири вчера.       — Кунигами... — начал Хёма, делая шаг к нему.       Но Ренске не ответил. Он отвел взгляд — резко, словно боялся встретиться с Чигири глазами — и прошел мимо.       Быстро. Не оглядываясь. Словно Чигири был призраком, которого он не хотел замечать.       Хёма остался стоять на месте, глядя ему вслед. Его сердце колотилось где-то в горле, а в груди разрасталась холодная, густая пустота.       Он хотел крикнуть: «Стой!», хотел догнать, схватить за руку, заставить посмотреть на себя. Но его ноги не двигались. Словно приросли к полу.       Он стоял и смотрел, как Кунигами уходит все дальше, и чувствовал, как внутри него что-то умирает.

***

      В столовой Наги и Рео сидели за отдельным столиком в углу.       Рео все еще был напряжен — каждую секунду он ждал, что Наги передумает, отодвинется, скажет, что произошедшее вчера было ошибкой. Но Сейширо вел себя как обычно — спокойно, лениво, с легкой улыбкой на губах.       И его рука лежала на колене Рео под столом.       Это маленькое, незаметное прикосновение говорило больше, чем любые слова. Рео чувствовал тепло пальцев Наги через ткань штанов, и это тепло разливалось по всему телу, успокаивая, согревая, даря надежду.       — Наги, — тихо позвал Рео, не поднимая глаз.       — М?       — Ты... ты не пожалел о вчерашнем?       Наги замер. Его рука на мгновение остановилась, а потом — сжалась чуть сильнее.       — Я не умею жалеть о том, что сделал. Это было мое желание, — ответил он, и в его голосе не было обычной лени. Только спокойная уверенность.       Рео поднял голову и посмотрел на него. В серых глазах Наги не было сомнений. Не было страха. Не было сожалений.       Только правда.       — Даже если... даже если я буду ревновать? — спросил Рео, и его голос дрогнул. — Даже если я буду злиться? Даже если я...       — Рео, — перебил Наги, и его голос стал тверже. — Я сказал вчера: есть только я и ты. Никого другого. Я не вру.       Рео сглотнул. Его глаза защипало — от облегчения, от счастья, от того, что все эти годы страха и сомнений наконец-то закончились.       — Я люблю тебя, — прошептал он. — Очень сильно.       — Знаю, — ответил Наги, и на его губах появилась легкая улыбка, - И я тебя, дурак.       Он убрал руку с колена Рео — но только для того, чтобы взять его за руку поверх стола. Открыто. Не скрываясь.       Рео покраснел до корней волос — но не убрал руку.

***

      На тренировочном поле Рин и Исаги стояли друг напротив друга.       Они должны были тренироваться. Должны были отрабатывать техники, комбинации, взаимодействие. Но оба не могли сосредоточиться.       Рин злился на себя. Злился на то, что не может смотреть на Исаги, не думая о вчерашнем. О том, как Исаги обнял его. О том, как его сердце билось быстрее от этого прикосновения.       Исаги тоже был смущен. Он не знал, что происходит между ними. Не знал, почему при взгляде на Рина у него перехватывает дыхание. Не знал, почему его рука так и тянется к нему — просто чтобы дотронуться, убедиться, что он настоящий.       Они молчали.       Тренировка не клеилась. Рин несколько раз ошибался в техниках, чего с ним никогда не случалось. Исаги не мог сконцентрироваться, и его воздушные потоки разлетались в разные стороны.       — Черт, — выдохнул Рин, опуская руки. — Давай закончим.       — Да, — согласился Исаги, тоже опуская руки.       Они стояли на поле, тяжело дыша, и между ними висела тишина — не та, спокойная, которая бывает между друзьями, а другая, напряженная, полная невысказанных слов и непонятных чувств.       — Спасибо, что выслушал меня вчера… — сказал вдруг Рин, не глядя на Исаги.       Исаги кивнул.       — Я всегда готов тебя выслушать… — ответил он.       Их взгляды встретились.       И снова — это странное чувство, когда мир сужается до размеров другого человека, когда забываешь, как дышать, как моргать, как думать. Сердце Исаги колотилось где-то в горле. Сердце Рина билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       Рин отвел взгляд первым.       — Я пойду, — сказал он резко и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел.       Исаги остался стоять на поле один.       Он смотрел вслед Рину, и его сердце все еще колотилось.       «Что это было?» — думал он. — «Что происходит между нами?»       Ответа не было. Только ветер, пробегающий по траве, и тишина.

***

      На другом конце поля Кайзер тренировался в одиночестве.       Несс стоял в стороне, наблюдая.       Они не разговаривали. С самого утра не обменялись ни словом. Кайзер был зол — на Луну, на Исаги, на себя. Несс был обижен — на Кайзера, на Исаги, на то, что его чувства снова растоптали.       Но Несс не ушел.       Он стоял и смотрел, как Кайзер разрывает земляное пространство своими техниками, как земля под его ногами трескается и раздается, как воздух вокруг него становится мутным от искажений.       Кайзер знал, что Несс здесь. Чувствовал его взгляд на своей спине. И, хотя он не подал виду, это знание — что кто-то рядом — немного успокаивало его.       Но он не мог признаться в этом. Даже себе.       Он остановился, тяжело дыша, и посмотрел на свои руки. Они дрожали — от усталости, от злости, от того, что он не мог выкинуть из головы образ Исаги.       — Почему он? — прошептал Кайзер, и его голос сорвался.       Несс услышал. Он сделал шаг вперед, потом другой, потом третий. Он подошел к Кайзеру и встал рядом — достаточно близко, чтобы чувствовать его тепло, но достаточно далеко, чтобы не мешать.       — Кайзер... — начал он.       — Не надо, — перебил Кайзер, не глядя на него. — Не говори ничего.       — Я и не собирался, — ответил Несс тихо.       Они стояли так — рядом, но не вместе — и молчали. Тишина была тяжелой, но не враждебной. Скорее — усталой.       — Не уходи, — сказал вдруг Кайзер, и его голос прозвучал глухо.       Несс замер. Он не верил своим ушам.       — Что?..       — Я сказал — не уходи, — повторил Кайзер, и в его голосе впервые не было приказа. Была просьба. Неумелая, неловкая, но искренняя.       — Я... — Несс не знал, что сказать. Его сердце колотилось.       — Я не знаю, как быть другим, — продолжил Кайзер, все еще не глядя на него. — Я не умею быть добрым. Не умею... не умею говорить то, что чувствую. Но я... — он замолчал, сжав кулаки. — Я попробую.       Несс почувствовал, как к глазам подступают слезы. Но сейчас — сейчас он не мог сдержаться.       — Кайзер... — прошептал он.       — Не надо, — повторил Кайзер, и на этот раз в его голосе не было злости. Только усталость. — Просто... не уходи.       Несс кивнул, хотя Кайзер не мог видеть этого.       — Я никуда не уйду, — сказал он. — Я всегда буду рядом.       Кайзер ничего не ответил. Но его рука — та, что висела вдоль тела — чуть сдвинулась, пальцы коснулись пальцев Несса.       Это было маленькое, почти незаметное прикосновение. Но Несс почувствовал его всем телом.       Он сжал пальцы Кайзера в ответ.

***

      Чигири не мог оставить ситуацию с Кунигами. Он пришел в комнату, где его соседи — Арю, Куон и Токимицу — готовились к тренировке. Токимицу, как обычно, был угрюм и молчалив. Арю, наоборот, был полон энергии, хотя его энергия чаще всего выливалась в раздражение. Куон — спокойный, рассудительный — сидел на кровати и перебирал какие-то травы.       — Куон, — позвал Чигири, подходя к нему.       — М? — Он поднял голову.       — Ты... ты не замечал ничего странного в поведении Кунигами в последнее время?       Ватару задумался. Его темные глаза стали серьезными.       — Да, — сказал он наконец. — Он стал другим. Более молчаливым. Закрытым. Иногда я вижу, как он сидит и смотрит в одну точку — не мигая, не двигаясь. Словно его нет внутри.       Чигири почувствовал, как его сердце сжалось.       — Он не говорил, что случилось?       — Нет. Я пытался спросить, но он отмахнулся. Сказал, что все в порядке.       — Но это не так, — тихо сказал Хёма.       — Нет, — согласился Куон. — Не так.       Они замолчали. Токимицу, который все это время делал вид, что не слушает, вдруг хмыкнул.       — Если он не хочет говорить, значит, у него есть причина, — сказал он. — Не лезь, куда не просят.       — Но! — возмутился Хёма.       — Что? — Аоши пожал плечами. — Я правду говорю. Не умеешь ты, Чигири, в чужие дела нос совать.       Чигири сжал кулаки, но ничего не ответил.       Он знал, что Токимицу прав. Кунигами не хочет говорить. Не хочет объяснять. Не хочет даже смотреть на Чигири. Но Хёма не мог просто сидеть и ждать. Он должен был понять. Должен был узнать, что произошло. Должен был помочь — даже если Кунигами не просил об этом.

***

      На балконе общежития Саэ стоял, облокотившись на перила, и смотрел на лес.       Ветер трепал его розовые волосы, и в лучах заходящего солнца они казались почти огненными. Лицо его было спокойным — слишком спокойным, как у человека, который научился не показывать то, что чувствует.       Сзади послышались шаги.       — Саэчка, — раздался знакомый голос.       Саэ не обернулся. Он узнал бы этот голос из тысячи.       Шидо подошел и встал рядом, тоже облокотившись на перила. Его желтые глаза блестели в лучах заката.       — Ты думаешь о брате? — спросил он, и в его голосе не было привычной игривости.       Саэ молчал.       — Расскажи ему правду, — сказал Шидо. — Он заслуживает знать.       — Не хочу, — ответил Саэ, и его голос был холодным, как лед.       — Почему?       Саэ повернул голову и посмотрел на Шидо. В его глазах — обычно пустых, равнодушных — на мгновение мелькнуло что-то живое. Что-то, что он прятал ото всех.       — Всему свое время, — сказал он. — Отвянь.       Шидо вздохнул, но спорить не стал. Он знал Саэ достаточно хорошо, чтобы понимать: если тот сказал «нет», значит — нет. По крайней мере, сейчас.       — Хорошо, — сказал он, отступая на шаг. — Но запомни: чем дольше ты ждешь, тем больнее будет. Может, ему. А может и тебе, Саэчка.       Итоши не ответил. Он снова повернулся к лесу и продолжил смотреть вдаль.       А Рюсей остался стоять рядом — молчаливый, спокойный, готовый ждать столько, сколько потребуется.

***

      Вечером Бачира возвращался в общагу.       День был долгим и утомительным. Он тренировался с утра до вечера, отрабатывая свои техники контроля времени, и теперь его тело гудело от усталости. Но внутри — внутри была радость. Он чувствовал, как его сила растет, как становится послушнее, как начинает подчиняться ему.       В коридоре было тихо.       Слишком тихо.       Бачира нахмурился. Обычно по вечерам здесь всегда кто-то был — ученики возвращались с тренировок, болтали, смеялись. Но сейчас — ни души.       Странный холод пробежал по его спине.       Он остановился, прислушиваясь. Тишина давила на уши, и в этой тишине каждое движение казалось слишком громким.       А потом он почувствовал это.       Чью-то руку на своем плече.       Бачира замер. Его сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он медленно, очень медленно, повернул голову.       Перед ним стояла фигура в капюшоне.       Лица не было видно — только тень, скрывающая черты. Но глаза... глаза светились в темноте холодным, неестественным светом.       — Ты не тот, кто мне нужен, — сказала фигура, и ее голос был низким, шипящим, словно шелест змеиной кожи.       Бачира хотел закричать, но не мог. Его голос застрял в горле.       — Но ты можешь передать сообщение своему другу, — продолжила фигура. — Тому, у кого Дракон. Скажи ему: я приду за ним.       Рука исчезла. Фигура растворилась в воздухе, словно ее и не было.       Бачира остался стоять в коридоре один.       Его колени дрожали. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он прислонился к стене и сполз по ней на пол.       — Что это было? — прошептал он в пустоту.

***

      Эго Джинпачи в срочном порядке собрал Студенческий совет.       Пятеро парней — Оливер Айку, Нико Икки, Курона Рандзэ, Рео Микаге и Итоши Рин — стояли перед ним в его кабинете на пятом этаже. Лицо декана было серьезным — серьезнее, чем когда-либо.       — То, что я скажу, должно остаться между нами. Пока, только, между нами. — начал Эго, и его голос звучал глухо, почти зловеще. — На остров проник враг.       Парни переглянулись.       — Мы не знаем, кто он, — продолжил Эго. — Но мы, возможно, знаем, зачем он пришел. Он хочет украсть вашу силу и силу ваших тотемов.       — Как? — спросил Оливер, и его разноцветные глаза сузились.       — Мы не знаем, — признал Эго. — Но мы знаем, что он уже пытался. Во время боя Кайзера и Исаги. То вмешательство... это был он.       Рин сжал кулаки. Рео побледнел.       — Ваша задача, — продолжил Эго, — найти его раньше, чем он найдет вас. Будьте осторожны. Следите за всем, что происходит вокруг. И если заметите что-то подозрительное — немедленно сообщите мне или Анри.       — А если мы найдем его? — спросил Нико, и в его голосе слышалось напряжение.       — Не вступайте с ним в бой, — ответил Эго. — Он опасен. Возможно, опаснее, чем вы можете себе представить. Он может убить вас, будьте крайне осторожны.       Парни кивнули.       Эго отпустил их, и они вышли в коридор. Рин и Рео переглянулись.       — Нам нужно быть осторожными, — сказал Курона, подходя к ним.       — Да, — согласился Оливер. — Очень осторожными.

***

      В тренировочном зале Исаги и Рин остались одни.       Вечер опустился на академию, и большая часть учеников уже разошлась по комнатам. Но эти двое все еще стояли на поле, не в силах закончить тренировку.       Они молчали.       С того самого момента, как их взгляды встретились утром, между ними висело что-то невысказанное. Какое-то напряжение, которое росло с каждой минутой, проведенной рядом.       — На сегодня хватит, — сказал наконец Рин, опуская руки.       — Да, — согласился Исаги.       Они стояли друг напротив друга, и между ними было всего несколько шагов. Но эти шаги казались непреодолимой пропастью.       Рин злился на себя. Злился на то, что не может смотреть на Исаги, не думая о вчерашнем. О том, как его сердце билось быстрее. О том, как он хотел — как сильно он хотел — чтобы Исаги обнял его снова.       Исаги тоже был смущен. Не знал, почему при взгляде на Рина у него перехватывает дыхание. Не знал, почему его рука так и тянется к нему.       Их взгляды встретились.       Рин сделал шаг вперед — сам не зная зачем. Исаги сделал то же самое.       Теперь между ними были сантиметры.       Рин чувствовал дыхание Исаги на своей шее — теплое, прерывистое. Исаги смотрел в зеленые глаза напротив, приподняв голову вверх, и не мог отвести взгляд.       — Рин... — прошептал он, и в его голосе слышалось что-то, чего раньше не было. Что-то, от чего у Итоши замерло сердце.       А потом Рин отступил.       Резко, как ошпаренный, словно его ударило током.       — Извини, — сказал он, не глядя на Исаги, и выбежал из зала.       Исаги снова остался стоять один. Скоро это войдет в привычку.       Его сердце сжалось, казалось, до размера изюминки. Он поднес руку к груди — туда, где сердце билось быстрее обычного — и не понял, что это было.       Страх? Волнение? Или что-то другое?

***

      Чигири стоял на поле один.       Его гепард – Хикари – сидел рядом, положив голову на лапы, и внимательно следил за хозяином. Вокруг было тихо — только ветер шелестел травой и где-то далеко кричали птицы.       Хёма закрыл глаза.       Он чувствовал ветер. Как он касается его лица, как играет с волосами, как шепчет что-то на ухо. Он чувствовал землю под ногами — твердую, надежную. Он чувствовал свое тело — уставшее, но готовое к движению.       А потом он побежал.       Не думая. Не планируя. Просто — бег.       Ветер свистел в ушах. Мимо проносились деревья, камни, другие ученики. Мир расплывался в одно цветное пятно, и только его тело — быстрое, легкое, свободное — существовало в реальности.       Он бежал быстрее, чем когда-либо. Быстрее ветра. Быстрее мысли.       А когда силы наконец покинули его, он упал на траву и рассмеялся.       — Я стал быстрее, — сказал он, глядя в небо.       Хикари подошел к нему и лизнул в щеку. Шершавый язык оставил влажный след, и Чигири рассмеялся еще громче. В лучах уходящего солнца шерстка гепарда казалась особенно красивой. Среди черной шерсти виднелись оранжевые пятнышки, словно сливаясь с лучами солнца. И его маленькая мордочка, на которой не было глаз, утыкалась в щеку Хёмы.       На мгновение он забыл о Кунигами. О его пустых глазах. О его уходе. О боли.       На мгновение он был просто счастлив.

***

      Рео стоял перед тренировочным манекеном, сжимая кулаки.       Он пытался расщепить его на молекулы — как учил его учитель – Пабло Кавасос — но ничего не получалось. Его сила выходила из-под контроля, разлеталась в разные стороны, не желая подчиняться.       — Черт! — выдохнул он и ударил кулаком по манекену. Тот даже не шелохнулся.       — Ты слишком напряжен, — раздался голос у него за спиной.       Рео обернулся. Наги стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на него своими серыми глазами.       — Я не могу, — сказал Рео, и в его голосе слышалось отчаяние. — У меня ничего не получается.       — Потому что ты злишься, — ответил Наги, подходя ближе. — Расслабься.       — Я пытаюсь!       — Не так.       Наги взял его за руку. Его пальцы были теплыми, уверенными, и Рео почувствовал, как напряжение начинает отпускать.       — Просто дыши, — сказал Наги. — Я рядом.       Рео закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Воздух наполнил легкие, и вместе с ним пришло спокойствие.       Он сделал еще один вдох. И еще.       Его сила — та, что бушевала внутри — стала послушной. Она текла по венам, как вода, готовая выплеснуться наружу по первому желанию.       Рео открыл глаза и посмотрел на манекен.       Он поднял руку, сосредоточился — и манекен рассыпался на миллион мельчайших частиц, которые закружились в воздухе, сверкая, как маленькие звезды.       — Я сделал это, — прошептал Рео, не веря своим глазам.       — Да, — сказал Наги, и на его губах появилась легкая улыбка.       Рео повернулся к нему и улыбнулся — широко, счастливо, впервые за долгое время.       — Спасибо, — сказал он.       — Не за что, — ответил Наги. — Пойдем, уже поздно.       Они вышли из зала, и их руки все еще были сцеплены.

***

      Исаги сидел на траве, держа Сина на коленях.       Дракончик не слушался. Он летал вокруг, пуская струйки дыма, и не обращал внимания на команды. Исаги пытался быть строгим, пытался показать, кто здесь главный, но Син только фыркал и уворачивался от его рук.       — Да что с тобой не так? — простонал Исаги, падая на спину. — Почему ты не слушаешься?       — Потому что он не оружие.       Исаги приподнялся на локтях. Рин стоял над ним, скрестив руки на груди, и смотрел на Сина.       — Тотем — не оружие, — повторил он. — Он — партнер. Ты не должен командовать им. Ты должен быть с ним.       — Ты вернулся! — сказал Йоичи и его глаза словно засияли, на что Итоши ответил легкой смущенной улыбкой.       Исаги посмотрел на Сина. Дракончик сидел на траве в нескольких метрах от него и смотрел на хозяина своими синими глазами. В его взгляде не было вызова. Было любопытство.       — Будь с ним, — сказал Рин. — Не командуй. Будь рядом.       Исаги сел, протянул руку и позвал:       — Иди сюда.       Син колебался несколько секунд. А потом — медленно, осторожно — подполз к Исаги и забрался на колени.       — Вот так, — сказал Рин, и в его голосе послышалось одобрение. — Просто будь рядом.       Исаги погладил дракончика по спинке, и Син довольно зажмурился.       — Спасибо, — сказал Исаги, поднимая голову.       Но Рин уже ушел. И тут парнишка снова подумал, что счастье длилось недолго.       Исаги остался сидеть на траве один, с драконом на коленях, и думать о том, почему его сердце бьется быстрее при мысли о зеленоглазом юноше.       Он не знал ответа.       Но знал, что хочет узнать.       Вечер опустился на общежитие тяжелым, темным одеялом. Луна еще не взошла, и коридоры тонули в полумраке, который делал каждый звук громче, каждую тень — длиннее, каждое движение — подозрительнее.

***

      Дверь комнаты 305 открылась, и внутрь, тяжело дыша, ввалился Бачира.       Он был бледнее обычного — настолько бледным, что даже его веснушки, обычно такие яркие, казались блеклыми, почти невидимыми. Волосы, всегда растрепанные и живые, висели тусклыми прядями, а глаза — глаза, которые обычно горели огнем жизни и любопытства — сейчас были широко раскрыты и полны страха.       — Бачира? — Исаги, сидевший на кровати с Сином на коленях, поднял голову. — Ты чего? Выглядишь так, будто призрака увидел.       Мегуру не ответил. Он стоял у двери, прижимаясь к ней спиной, словно боялся, что за ним кто-то гонится, и тяжело дышал. Его грудь вздымалась, как после долгого бега, хотя из коридора до комнаты было всего несколько шагов.       — Бачира! — Чигири, лежавший на своей кровати и смотревший в потолок, приподнялся на локтях. — Ты меня пугаешь. Что случилось?       Наги, который уже успел забраться под одеяло и приготовиться ко сну, приоткрыл один глаз. Даже его лень не могла перебороть то странное напряжение, которое разлилось в воздухе.       — Там... — голос Бачиры сорвался. Он сглотнул, провел дрожащей рукой по лицу и попытался снова. — Там... в коридоре...       — Что в коридоре? — Исаги встал, осторожно переложив Сина на подушку. Дракончик недовольно пискнул, но снова свернулся клубочком. — Бачира, говори нормально. Ты меня пугаешь.       Мегуру поднял на него глаза. В его взгляде было что-то, чего Исаги никогда раньше не видел — не страх даже, а что-то большее. Ужас. Настоящий, животный ужас, который заставляет кровь стыть в жилах.       — Кто-то... кто-то был там, — наконец выдавил он. — В коридоре. Когда я возвращался.       Чигири сел на кровати, полностью проснувшись. Наги приподнялся на локте, и его серые глаза — обычно сонные, равнодушные — стали острыми, внимательными.       — Кто? — спросил Исаги, делая шаг к другу.       — Я не знаю, — Бачира обхватил себя руками, словно ему было холодно. — Я не видел лица. Капюшон... длинный капюшон, закрывающий все лицо. И голос... — он вздрогнул. — Такой странный голос. Шипящий. Словно змея говорила.       — Что он сказал? — Наги сел на кровати, свесив ноги. В его голосе не было обычной лени — только напряжение.       Бачира посмотрел на Исаги.       И в этом взгляде было что-то, от чего у Йоичи похолодело внутри.       — Он сказал... — Мегуру снова сглотнул. — Он сказал: «Ты не тот, кто мне нужен. Но ты можешь передать сообщение своему другу. Тому, у кого Дракон. Скажи ему: я приду за ним».       В комнате повисла тишина.       Такая тяжелая, такая давящая, что, казалось, воздух стал густым, как сироп. Исаги замер. Его сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — быстро, испуганно, тревожно.       — За мной? — переспросил он, и его голос прозвучал хрипло. — Он сказал — за мной?       — Да, — Бачира кивнул, и его плечи затряслись. — Исаги, это был не кто-то из учеников. Я чувствовал... я чувствовал, что он не такой, как мы. От него веяло... холодом. Чудовищной силой. Смертью. Словно он был не живым.       Чигири встал и подошел к Бачире, положив руку ему на плечо.       — Ты в порядке? — спросил он, и в его голосе слышалась забота, которую он обычно показывал редко.       — Не знаю, — ответил Мегуру, и его голос дрогнул. — Наверное... наверное, да. Он не тронул меня. Просто сказал это и исчез.       — Исчез? — переспросил Наги, прищурившись. — Как?       — Просто... растворился. Словно его и не было. — Бачира посмотрел на свои руки, которые все еще дрожали. — Я думал, мне показалось. Но нет. Он был там. Я чувствовал его присутствие. Его дыхание на своем затылке.       Исаги отошел к окну и уставился в темноту. За стеклом ничего не было видно — только чернота, в которой иногда мелькали тени деревьев, раскачиваемых ветром.       — Кто это мог быть? — спросил он, не оборачиваясь. — Зачем я ему нужен?       — Может быть, дело в Сине? — предположил Наги. — Твой дракон — последний из своего рода. Может быть, этот тип хочет заполучить его.       — Или тебя самого, — добавил Чигири, и его голос был мрачным. — Твоя сила... она не такая, как у других. Я чувствую это с самого начала.       Исаги обернулся. В его глазах была тревога, но не страх. Страх придет позже — когда он останется один, когда тишина комнаты начнет давить, когда мысли о таинственном незнакомце заполнят голову. Сейчас — сейчас он должен был быть сильным ради друзей.       — Нам нужно рассказать учителям, — сказал он. — Эго-сану или Анри-сан.       — Завтра, — кивнул Наги. — Сейчас уже поздно.       — Я не хочу оставаться один, — тихо сказал Бачира, и в его голосе слышалось что-то детское, беззащитное.       — Иди сюда, — перебил его Исаги, отодвигаясь на кровати и освобождая место. — Ложись рядом. Сину все равно, он маленький.       Бачира посмотрел на него с благодарностью — такой сильной, что у Исаги сжалось сердце. Мегуру подошел к кровати, осторожно лег на край и свернулся калачиком, как ребенок.       — Спасибо, — прошептал он.       — Не за что, — ответил Исаги, укрывая его одеялом. — Спи.       Чигири и Наги переглянулись. В их взглядах было одно и то же: тревога. Тревога за Исаги. Тревога за Бачиру. Тревога за то, что этот таинственный незнакомец — кто бы он ни был — только начал свою игру.       — Я посторожу, — сказал Чигири, садясь на стул у двери. — На всякий случай.       — Я тоже не буду спать, — добавил Наги, хотя его глаза уже слипались. — Ну... хотя бы попытаюсь.       Исаги кивнул, не поворачиваясь. Он смотрел в темноту за окном и думал.       «Кто ты? — спрашивал он мысленно того, кто напугал его друга. — Чего ты хочешь? И почему я?»       Ответа не было. Только ветер, завывающий за окном, и тяжелое дыхание Бачиры, который наконец-то уснул — беспокойно, вздрагивая во сне.       Син, почувствовав напряжение хозяина, открыл глаза и посмотрел на Исаги. Его синие зрачки блестели в темноте, и в них было что-то древнее, что-то мудрое, что-то, что Исаги не мог понять.       «Я рядом, — словно говорил дракончик. — Я не дам тебя в обиду».       Исаги погладил его по голове и вздохнул.       Ночь будет долгой.

***

      Наступила ночь следующего дня. В комнате 1011, этажом выше, было тихо. Слишком тихо.       Несс не мог уснуть. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и прокручивал в голове события последних дней. Кайзер, который толкнул его. Кайзер, который назвал его «шавкой». Кайзер, который попросил его не уходить.       Он не знал, что чувствовать. Злость? Обиду? Надежду?       Все перемешалось внутри в один тяжелый, давящий ком.       Рядом, на своей кровати, Кайзер спал. Несс слышал его ровное дыхание и иногда — когда Кайзер поворачивался — легкий скрип матраса. Это дыхание успокаивало. Напоминало, что он не один. Что Кайзер рядом.       Что, может быть, у них все еще есть шанс.       Несс закрыл глаза и попытался уснуть. Но не смог. Потому что в коридоре послышался странный звук.       Сначала он подумал, что ему показалось. В общежитии всегда было шумно — кто-то ходил по коридорам даже ночью, кто-то разговаривал, кто-то смеялся. Но этот звук был другим. Тихим. Почти неслышным.       Шорох.       Словно кто-то крался по коридору, стараясь не шуметь.       Несс приоткрыл один глаз.       В комнате было темно — только лунный свет пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на полу бледную, дрожащую полосу. Тени плясали на стенах, и в этом танце было что-то зловещее.       А потом он увидел тень.       Она скользнула по стене — быстрая, бесшумная, почти невидимая. Несс замер, его сердце пропустило удар. Он хотел крикнуть, разбудить Кайзера, разбудить остальных — но его голос застрял в горле.       Тень приблизилась к столу Кайзера.       На секунду — всего на секунду — Нессу показалось, что он видит фигуру. Высокую, худую, закутанную в длинный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Но фигура исчезла так же быстро, как и появилась — словно растворилась в воздухе, оставив после себя только холод.       Несс выдохнул — тяжело, прерывисто — и сел на кровати.       В комнате никого не было. Только спящие ученики, только лунный свет на полу, только тишина.       — Мне показалось, — прошептал он себе под нос. — Просто показалось.       Но он не лег обратно. Он сидел на кровати, вглядываясь в темноту, и ждал. Ждал, что тень вернется. Ждал, что звук повторится. Ничего не произошло. Через час, когда глаза начали слипаться, Несс наконец лег и закрыл глаза.       Он не заметил, как на столе Кайзера появилась записка.       Утро пришло неожиданно — с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь шторы, и с криками птиц за окном. Кайзер проснулся от того, что кто-то громко зевнул — Шидо, который всегда просыпался с таким звуком, будто его вытаскивали из теплой постели насильно.       Он сел на кровати, потер лицо руками и потянулся. Спина болела — старая рана все еще напоминала о себе. Но сегодня боль была не такой острой, как вчера. Заживало.       Он встал, прошел к столу и замер. На столе лежала записка.       Маленький квадратный листок бумаги, сложенный пополам. На нем не было ни конверта, ни имени — просто листок, лежащий на том месте, где Кайзер обычно оставлял свои вещи. Он нахмурился и взял его в руки.       Бумага была холодной — слишком холодной для того, чтобы просто лежать в теплой комнате. Словно ее принес кто-то с улицы. Словно ее касались руки, которые не знали тепла. Кайзер развернул записку. На ней было написано всего несколько строк. Но этих строк хватило, чтобы кровь застыла в его жилах.       «Твоя сила может пригодиться. Я приду за ней. Присоединяйся к нам».       Кайзер сжал бумагу в кулаке.       — Что за шутки? — прорычал он, и его голос прозвучал громче, чем он планировал.       Шидо, который только что встал и потягивался, повернул голову.       — Чего? — спросил он, зевая.       — Это. — Кайзер бросил скомканную бумагу на стол. — Кто-то был здесь ночью.       Шидо подошел, развернул записку и прочитал. Его лицо, обычно насмешливое и расслабленное, стало серьезным.       — Это не шутка, — сказал он. — Я чувствую... от этой бумаги исходит что-то странное. Магия. Темная.       Кайзер повернулся к остальным.       Саэ, уже одетый и сидевший на своей кровати с книгой в руках, поднял голову. Его зеленые глаза скользнули по записке, и на его лице не дрогнул ни один мускул.       — Позавчера Эго собирал Студенческий совет, — сказал Оливер спокойно. — Говорил, что на остров проник враг. Возможно, это его рук дело. Хотя нам было велено не разглашать подобную информацию.       — И ты молчал? — Кайзер сделал шаг к нему, сжав кулаки.       — Я не обязан рассказывать тебе все, что слышу. И повторюсь, я не должен был это рассказывать, — ответил Айку, не отводя взгляда. — И вообще, почему ты думаешь, что это касается только тебя?       — Для всех, кто достаточно силен, — влез Шидо, и в его голосе слышалось что-то похожее на предвкушение. — Может, стоит принять приглашение? Было бы интересно...       — Ты идиот? — Кайзер посмотрел на него с презрением. — Это ловушка.       — А вдруг нет? — Шидо пожал плечами. — Вдруг это шанс стать еще сильнее?       — Вы оба замолчите, — вмешался Саэ, который до этого сидел на своей кровати и молча слушал. Его глаза были серьезны. — Сначала нужно выяснить, кто это. И какие мотивы он преследует.       — Легко сказать, — фыркнул Кайзер. — Как мы это сделаем?       — Для начала — будем осторожны, — ответил Оливер. — И не будем спать по ночам. Если этот тип проник в нашу комнату, значит, он может проникнуть куда угодно.       Кайзер посмотрел на скомканную записку, лежащую на столе.       — Сегодня я не буду спать, — предложил Саэ. — И посмотрю, кто посмеет сунуться снова.       — Я с тобой, — добавил Шидо, и в его голосе слышалось веселье. — Будет интересно.       Саэ ничего не сказал. Он снова уткнулся в книгу, но Кайзер заметил, как его пальцы сжались на обложке чуть сильнее обычного.       Несс, который все это время молчал, сидел на своей кровати и смотрел на пол.       Он вспомнил ночную тень. Ту, что скользнула по стене. Ту, что исчезла за окном.       Он мог сказать. Мог рассказать, что видел кого-то. Но что-то внутри — странное, липкое чувство — заставило его молчать.       «Почему я не сказал?» — думал он. — «Почему я боюсь?»       Парни не знали, что таинственный незнакомец уже сделал свой ход ранее. Что записка на столе Кайзера была только началом. Что впереди их ждали испытания, о которых они даже не догадывались.