Мир необъятный и невозможный

Иммануэль указал на вторую чайную пиалу. — Я полагал, ты запрешься в комнате до следующего полудня. — Поэтому прислал мне традиционное платье? — Элла проингорировала его гостеприимный жест. — Отказ от приглашения на губернаторский прием, устроенный в честь нас, бросит на наш род такую плотную и уродливую тень, что лучшим китайским мастерам не выточить из нее приятную глазу вещь. — В таком случае, я бы с удовольствием поставил ее в своей гостиной. — Иммануэль сложил газету и поднялся из скресла. — Дорогая, боюсь, что не смогу сопровождать тебя к Баурингам. Срочные дела в городе! Элла склонила голову, но не удержалась от едкого словца: — Уверена, миссис Бауринг скрасит мое одиночество. Как до того африканские дети, прислуга и позолоченный атлас, которым ты откупился от меня вместо обещанного пикника. Старик тяжело оперся о трость. — Порой счастье в неведении, Элла. У меня есть обязательства перед этой страной, и я выполню их. — Разумеется, ты ведь джентльмен! — Вовсе нет, — спокойно ответил Иммануэль в дверях. — Просто я честный и порядочный человек. Элла взяла со столика полупустую пиалу. Чай был едва теплый, но все еще чарующе-ароматный; почти прозрачный, с травяными молочными нотками. — Мадемуазель? Пиала выскользнула из ее пальцев и разлетелась на кусочки. — Мадемуазель! — Фогг тут же оказался рядом. — Господь, вы не обожглись? Я возмещу стоимость... — Бросьте, monsieur Fogg, виновата моя неуклюжесть. — Это я напугал вас, — настаивал Филеас. — Мне следовало постучать. Клянусь, в этом отвратительном путешествии я позабыл все манеры! — Отчего же оно отвратительное? — пробормотала Элла. — Будь у меня выбор... Впрочем, забудьте. На некоторое время между ними повисло неловкое молчание. Элла не знала, куда себя деть. Филеас же, поколебавшись, достал из кармана узкую деревянную шкатулку. — Мадемуазель, памятуя о вашей любви к подобным украшениям, я осмелился выбрать для вас одно. Надеюсь, вы наденете его на губернаторский прием, куда я буду счастлив вас сопровождать. Элла приняла из его рук подарок. В шкатулке на подкладке из алого шелка покоилась нефритовая заколка. Тонкую зеленую шпильку венчал пышный цветок с серебряными цепочками, полными драгоценных бусин, будто хрустальных капель, стекающих с лепестков. Элла провела кончиками пальцев по шпильке. Та была едва теплой. — Я немедленно велю вплести ее в мою прическу. — Вам нравится? — просиял Фогг. — Это точная копия украшения великой Императрицы У Цзетянь, правление которой называют Золотым веком Китая. Мне сказали, что подлинник хранится в Запретном городе. — Это самое прекрасное сокровище, что я видела за многие годы, — призналась Элла. — Да, — выдохнул Фогг, глядя вовсе не на шпильку. — Буду готова через четверть часа, — смущенно шепнула Элла и едва не бегом бросилась прочь. — Мадемуазель! — окликнул ее Филеас. — Я не сказал вам... Вы прекрасны в этом платье. Элла исполнила книксен и умчалась в комнату. Стоя перед зеркалом и слушая восхищения служанки-китаянки, она вдруг подумала о причинах исключительной смелости Филеаса Фогга, обычно скупого на эмоции. Вдруг им движило желание поразвлечься, возникшее в ответ на ее вопиющее поведение? В холл Элла вышла с выученной улыбкой и твердым намерением вернуть себе репутацию. Эбигейл и Паспарту тоже ждали ее: он в строгом, но приемлемом для прислуги костюме и она в потрясающем огненном сари, которое заставило ее волосы буквально вспыхнуть, а глаза засиять. Платье Эллы, наоборот, окутывало ее темно-зелеными и синими слоями, как глубокие воды Тихого океана. Такой цвет местные называли звонким словом "цинь" и верили в его мистическую способность к возрождению жизни. Элла же, вкладывая в ладонь Фогга свою руку, чувствовала, что шелк вот-вот ее задушит.

***

Особняк губернатора отличался среди прочих особым изяществом и роскошью. Джон Бауринг вместе с супругой встречали гостей в пышном саду. Это был островок старой доброй Англии в самом классическом ее проявлении. Хозяин поместья производил впечатление крайне образованного и пытливого человека. Его высокий лоб в облаке черных кудрей блестел от пота, хотя сам он был худ. Круглые очки в тонкой оправе придавали лицу выражение обманчивой неопытности. Попадавшие в эту ловушку горько жалели. Весь Гонконг знал: Джон Бауринг, будучи отрезанным от родины половиной мира, сохранил за собой членство в британском Парламенте. Его супруга Дебора при виде экзотически одетых гостий неодобрительно вскинула брови. Ее облик казался жестким и чопорным, тонкие губы сминались в нитку. Элла с Эбигейл переглянулись, прикидывая чем им грозит столь вольное отступление от английской моды. Мужчины обменялись приветствиями и немедленно завели разговор о нашумевшем пари. Бауринг объехал Европу и Америку от побережья до побережья, чем застал Фогга врасплох. Дальнейший разговор оказался тайной, так как девушек усадили за чайные столики в тени деревьев. — Занятные наряды, — вынесла вердикт миссис Бауринг. — Ваш, мисс Фикс, особенно интересен. Не в обиду мисс де Даммартен, подобного я насмотрелась на местных женщинах. Редкое украшение, — она указала на шпильку с цветком. — Пион, верно? Символ богатства и власти. Мне однажды подарили подобное. Льстецы! Вам он подходит больше. — Почему? — изумилась Элла. Миссис Бауринг поучительно приподняла брови. Она вообще выражала ими большинство эмоций. — Пион называют "первой красавицей Поднебесной". Мне подобный титул не даст и слепой отшельник, едва спустившийся с гор! Элла сумела сохранить участливое выражение, а у Эбигейл отпала челюсть. — Хватит про эту шумную страну! — распорядилась Дебора. — Мисс Фикс, расскажите лучше о сари. Я читала о его культурных корнях, но воочию не видела. Прочие гостьи поддакивали на разные лады, однако, особенного интереса не выказывали. Как и в Англии, визиты здесь носили обязательный, а не добровольный характер. Несмотря на атмосферу формальности, Элла прониклась к супруге губернатора. Та оказалась искренне озабочена ничтожным положением местных женщин и часто жертвовала средства на медицину и образование. Для Эбигейл это стало настоящим подарком! Она делилась мыслями и впечатлениями о странах юга и востока, описывала свой журналистский путь и утопичные мечты о будущем, где не будет места неравенству. Элла слушала подругу вполуха. Ее мысли занимал Филеас Фогг, сидящий неподалеку в компании местных богачей. Паспарту стоял за его спиной и бдительно следил за прислугой и гостями. Возглас Эбигейл вернул ее на землю: — Несомненно, просто прелесть! Но разве не лучше отдеть такую ценность прежним владельцам? Эбигейл держала в руках круглый нефритовый медальон величиной с ладонь. Из цельного молочного камня была вырезана величественная цапля, клонившая голову к вынырнувшему из волн карпу. Над цаплей изящно изгибались ветви цветущей вишни. Подобная работа стоила бы месяцев кропотливого труда обычного ювелира, что говорить о средневековых каменщиках! Миссис Бауринг забрала украшение. — Мы с мужем решили, что у нас Белая цапля будет в большей безопасности. Среди местных нередки случаи краж и продажи древностей частным коллекционерам. Порой бесценные реликвии утрачивались безвозвратно. — Что на это говорит Лондон? — не унималась Эбигейл. — Лондон, милочка, очень далеко! — строго произнесла Дебора. — Мы здесь почти что сами по себе. — Она подала знак служанке, и та протянула ей газету. — Кстати, мисс Фикс, я должна выразить вам свое восхищение. — Среди дам всколыхнулось и тут же улеглось волнение. — Признаться, прежде я не могла взять в толк причину, по которой Филеас Фогг согласился на это абсурдное пари! Кроме потакания мужскому эго, разумеется. — Дамы согласно закивали. — Однако теперь я понимаю. Что же еще может заставить мужчину пересечь весь свет, как не безответная любовь? Элла подавила желание обернуться. Вместо этого она смотрела на бледнеющую Эбигейл, глаза которой расширялись от ужаса. — Простите мне мое бестактное любопытство, — Филеас остановился прямо за спиной Эллы. — Я краем уха услышал окончание вашего разговора и... Эбигейл вскочила. — Мистер Фогг! — она кинулась к нему, едва не опрокинув столики. — Я как раз хотела позвать вас, вы же интересовались медальоном, о котором вчера рассказывал господин Иммануэль? Миссис Бауринг фыркнула: — Старый прохиндей все не успокоится? Мисс де Даммартен, так и передайте вашему деду, что Белую цаплю я не продам. Зачем она ему? Чтобы подарить служанке или запереть в парижском сейфе? — Не могу знать, миледи. — Вы только взгляните! — продолжала Эбигейл, хватая англичанина под руки. — Какая тонкая работа! Какое искусство! Тысячелетняя история целого Китая выточена в превосходном образце чистейшего нефрита! К ним уже направлялся губернатор. — Мой гость докучает тебе, Дебора? — пошутил он, однако, смотрел цепко. — Смирись, Джон, ему больше интересен мой медальон, чем ты, — отмахнулась женщина и протянула украшение Фоггу. — Теперь он у вас, что думаете? Внимание всех присутствующих обратилось к нему, поэтому Фогг откашлялся и витиевато похвалил драгоценность. Возможно, он переборщил, так как миссис Бауринг чуть зарумянилась от удовольствия и благосклонно приняла извинения в нарушении спокойствия. Эбигейл в это время отчаянно сигнализировала Элле, чем обратила на себя взор супруги губернатора. — К чему беспокойство, мисс Фикс? Ваша статья пронзила нас всех в самое сердце. Признаться, никогда бы не подумала, что мужчина способен на такие глубокие эмоции. Элла подтянула к себе газету. Хотя она видела ее впервые, имена и формулировки услужливо всплывали у нее в памяти. — Позволите? — вопрос Филеаса донесся до нее будто из под воды. Эбигейл втянула голову в плечи. Дочитав, Фогг аккуратно свернул газету, положил на стол и, не прощаясь, покинул губернаторский дом.

***

В особняк дедушки Элла прибыла только спустя несколько часов. Как бы ей ни хотелось броситься за Фоггом, последовав примеру Эбигейл и Паспарту, на ней лежали обязательства. Призвав все красноречие, она уверяла чету Баурингов в том, что monsieur Fogg ни в коем случае не желал нанести им оскорбление своим бесцеремонным уходом. Параллельно ей приходилось выгораживать Эбигейл, которую посчитали бестактной журналистской акулой, желавшей нажиться на чужом горе. — По стопам отца, — вынесла вердикт Дебора Бауринг. — Я знавала Джейн Дигби. — Все не так! — возразила Элла. — Мисс Фикс чрезвычайно переживает о случив... — Она осеклась на полуслове. — Откуда вы знаете, что она Фортескью? Миссис Бауринг смерила ее красноречивым взглядом. — Милочка, в наше время женщина может получить место в газете в двух случаях: она – либо имя в некрологе, либо чья-то любимая дочь. А вот откуда вам известны подробности? Ответ очевиден, мисс Элла Армель. Аристократка путешествует одна в компании мужчин. Что на это скажет высшее общество? К тому моменту они беседовали уже без свидетелей. Дебора будто специально отправила прочих гостей к чудно сервированным столикам с закусками. — Если вы опозорите меня, — произнесла Элла, — то окажете мне услугу и избавите от ненавистного брака. С минуту Дебора молча изучала ее, и это время показалось Элле вечностью. — Нет, — наконец, сказала женщина. — Это не принесло бы никому выгоды, разве что создало бы тему для бесед. Знаете, мисс де Даммартен, я ведь не первая хозяйка здесь. Помимо прочего я сражалась с призраком прежней миссис Бауринг. Поначалу эта страна, этот город, этот дом – все было мне противно. Меня называли дикаркой на родине за мой крутой нрав, а поверьте, он таков. Меня называли дикаркой здесь, потому что я не пряталась за стенами поместья, как приличная англичанка, а якшалась с местными "желторотыми". Но я смогла переступить через злые языки. Порой буквально. — Она впервые усмехнулась. — Главное, я взяла свою жизнь в кулак и извлекла выгоду из своего положения. — Вы советуете мне согласиться на свадьбу? — Я советую, милочка, добраться до Лондона, вписать свое имя в историю, а затем извлечь выгоду. Теперь изволь откланяться. Ты меня утомила.

***

Филеас Фогг стоял посреди гостиной богатого дома Иммануэля де Даммартена. Перед ним топталась пристыженная Эбигейл. Девушку настолько обуяли эмоции, что она расплакалась впервые на его памяти. — Мне очень жать, мистер Фогг! — повторяла она. — Я не подумала, как много для вас может значить эта история. Все ведь как в сказке! Принц ищет принцессу на краю мира, и любовь помогает ему преодолевать трудности... Простите меня! Накричите, если хотите! Фоггу не хотелось кричать. Он был опустошен. И дело было не только в злополучной статье. Тот период его жизни оставил глубокий шрам, язву, сочащуюся кровью каждый раз, когда на адрес клуба приходила очередная открытка. Даже не на домашний адрес. Эстелла посылала их с уверенностью, что всегда найдет Филеаса на одном и том же месте. Он был виноват перед ней. Он не заслуживал прощения. Все потому, что его страх оказался сильнее любви к женщине, ради которой он, как тогда считал, был готов на все. Он солгал друзьям об их расставании, надел маску безразличия и убедил себя, что кресло в клубе – предел его желаний. Сейчас он понимал чувства Эстеллы, напрасно ждавшей его в парижской часовне. Разочарование, гнев, оскорбленность, стыд. Что ж, она была отомщена, пусть ненамеренно. Теперь весь мир стал свидетелем того, что Филеас Фогг трус, лжец и дурак. Элла тоже узнала это. Из его собственных уст. Эбигейл рассказала, кто был рядом с ним в ночь отравления. Как мадемуазель де Даммартен не возненавидела его? — Вы взрослая женщина, мисс Фикс, а до сих пор верите в сказки, — вымолвил он сквозь зубы, потому что челюсть попросту свело. Эбигейл утерла нос платком Паспарту. — Я напишу опровержение, возьму ответственность на себя, я... — Не нужно. Я это заслужил. У вас получилась весьма эмоциональная статья. Полагаю, для вас я себя исчерпал. — Что вы хотите сказать? — испугалась она. — Путь я продолжу вдвоем с Паспарту. Вы с мадемуазель де Даммартен вернетесь в Европу. Вдруг стоявший в стороне Паспарту упал на колени: — Не прогоняйте Эбигейл, мистер Фогг! Прогоните лучше меня, ведь я предал вас. В Индии это я подсыпал вам яд.

***

Заглянувшая в гостиную Элла застала ужасающую картину: Паспарту валялся в ногах у Фогга, а тот смотрел на него пустым взглядом. — Вместо того, чтобы попросить о помощи, ты решил саботировать дело моей жизни? Мы столько преодолели... Я немедленно выписал бы чек на имя твоей подруги. Но ты... поверил на слово незнакомцу и едва не убил меня. — Фогг помолчал немного, раздумывая. — Я плохо помню ту ночь. Мы беседовали с госпожой Санджаной о будущем ее деревни, она уговорила меня принять участие в последнем танце, но ты заявил, что тебе необходимо обсудить со мной нечто важное. Ты торопился. Затем... — он вдруг встретился взглядом с прятавшейся в темноте коридора Эллой. — Я просыпался с чувством, что мое сердце то бьется слишком быстро, то вовсе останавливается. Я не знаю, что со мной сделала та ночь. Что ты со мной сделала. Элла пошла к нему навстречу и остановилась на ничтожном расстоянии в полшага. Паспарту, на которого она едва не наступила, отодвинулся в сторону. — Я уладила инцидент у Баурингов. Боюсь, не смогу проводить вас завтра в полдень. Не опоздайте на корабль, monsieur Fogg. Прощайте! — Миледи! — позвал он, но Элла уже покинула его.

***

Она сказалась больной и рано отошла ко сну, а потом полночи ворочалась в постели. Решив прогуляться, она накинула плотный китайский халат и выскользнула в сад. Поместье дышало тишиной. Некоторое время Элла провела в ажурной беседке, наслаждаясь ароматом ночных фиалок, как вдруг услышала шаги и приглушенный разговор. Беседовали двое, на китайском. Поначалу Элла приняла их за грабителей, но вскоре узнала в одном из мужчин дедушку. Иммануэль ответил согласием на вопрос собеседника и показал тому содержимое мешка. Она не знала языка, однако, разобрала несколько фраз: "в моем доме", "тихо уйти", "завтра поехать в Пекин". Китаец поклонился и бесшумно растворился во тьме. Иммануэль перехватил трость за середину и, совершенно в ней не нуждаясь, ушел в дом. Элла еще долго оставалась в беседке – не потому, что боялась преследования. События прошедших дней сковали ее, будто Железная дева.

***

На рассвете ее разбудили крики. Белая от страха служанка вбежала в комнату и затараторила на плохом французском. Из ее спутанного рассказа Элла узнала: Филеаса Фогга схватила полиция по обвинению в краже медальона, принадлежавшего миссис Бауринг. На пути к выходу ее перехватил Паспарту. — Мадемуазель, — упрашивал он, — мы ничего не смогли сделать! У них ордер от самого губернатора! — Где дедушка? — В гостиной, мадемуазель. Они вместе с Эбигейл размышляют, как помочь мистеру Фоггу. Иммануэль хмуро кивнул ей в знак приветствия. — Это просто смешно! — бушевала Эбигейл. Она явно не озаботилась утренним туалетом, как и Элла накинув первое, что попалось под руку. — Мистер Фогг не способен на такую подлость! Он даже ушел раньше всех. Как губернатору вообще взбрело в голову обвинить его? — Вы наделали слишком много шума, — процедил Иммануэль. Он был зол, но на кого? — Джон Бауринг не жалует чужаков, особенно тех, кого считает выскочками. Да и тянущееся дело о кражах его порядком вывело из себя. — И он решил повесить все на нас? — Эбигейл вскочила. Элла еще никогда не видела ее в такой ярости. — В полдень мы должны отплыть в Японию! Это откровенный саботаж. Я напишу в Telegraph и подниму такую шумиху, что весь мир уйдет у него из под ног! — Что с ним сделают? — напряженно спросила Элла. — В Гонконге свои законы по отношению к ворам. Иммануэль гипнотизировал собственные пальцы, сложенные домиком. — Он английский джентльмен, поэтому бездоказательно рук не лишится. Для начала его высекут. — Для начала?! — хором воскликнули Эбигейл и Паспарту. — Хватит! — рявкнула Элла. — Вы вдвоем отправляйтесь к Баурингам и постарайтесь убедить их отозвать заявление. Я поеду в тюрьму и буду давить своим положением: постараюсь оттянуть приговор, насколько смогу. Быстрее! Они сорвались с места: Паспарту на улицу готовить экипаж, Эбигейл в комнату за приличным костюмом. Вопреки своим словам, Элла опустилась в кресло напротив Иммануэля. — Зачем ты подставил его, дедушка?

***

— Китай не позволяет иноземцам пройти дальше портовых городов, — рассказывал Иммануэль. — Но мне посчастливилось стать исключением. Я шел пешком по их пыльным дорогам, где всадники запросто могли хлестнуть меня кнутом. Я переходил реки вброд, горные перевалы, рисовые поля, полные змей. Постепенно простой люд проникался моим упорством и праведным путем. Пекин стал моей Меккой. И однажды я достиг его. Я не отказался от своей страны, но проникся этим странным народом и его почти пятитысячелетней культурой. Мне больно было видеть, как колонизаторы безжалостно уничтожают бесценные сокровища, религиозные памятники, распродают все, до чего дотягиваются. В этом акте чудовищного варварства я увидел историю Франции: Столетняя война, революция, инквизиция – мы утрачивали знания, предметы искусства, стирали неугодное из летописей. Европа перетасовывала земли и людей, как шулер карты. Осколки разных наций вонзились друг в друга, сохранив если не частичку традиции, то ее эхо. Китай лишен подобного. Я понимаю, что этот процесс отчасти естественнен, однако, всему должен быть предел. Нельзя просто явиться на чужую землю и забрать все реликвии, иссушить драгоценные жилы, вытравить из людей память. Ты сейчас вспомнишь Эрнана Кортеса, и я спрошу: стоит ли богатство того, чтобы Китай разделил судьбу ацтеков?

***

— Ты стоишь за кражами, — поняла Элла. — Собираешь и переправляешь сокровища на север Китая, где у Англии нет власти. — Мне жаль, — ответил Иммануэль. — Я воспользовался суматохой от прибытия Филеаса Фогга, чтобы забрать Белую цаплю. Но я помыслить не мог, что Бауринг обвинит его. — Тебе придется выдать преступника. Я не дам Филеасу Фоггу расплачиваться за грехи, которые он не совершал. — Элла направилась к выходу и в последний момент задержалась в дверях. — Знаешь, почему Дебора Бауринг сохранила медальон у себя, несмотря на уловки коллекционеров? Она хотела, чтобы он оставался у себя на родине хотя бы до ее смерти.

***

Эбигейл и Паспарту стучались в ворота, били в навесные молоты, кричали, пока их не впустили в поместье Баурингов. Супружеская чета встретила их на веранде в самом скверном расположении духа. На первых словах Эбигейл о невиновности Фогга Дебора Бауринг звучно хлопнула ладонью по столу. — Не желаю слышать об этом бесчестном человеке. Он так красноречиво восхищался Белой цаплей, что его цели были очевидны. — Неправда! — возразила Эбигейл. — Я все наврала! Мистеру Фоггу не был интересен ваш медальон. Я лишь не хотела, чтобы он прочитал мою статью, которую я написала, не подумав о его чувствах. Я поставила его в неловкое положение на приеме! Если кого и надо наказать, то меня! — Что ты говоришь, Эбигейл? — забывшись, воскликнул Паспарту. — Если кто и виновен, то я, когда повелся на предложение того убийцы! Послушайте, госпожа Бауринг, — он обратился к кривящейся женщине. — Мистер Фогг самый благородный человек, которого я знаю! Он никогда не поступал дурно и всегда держит слово. Сейчас ему не до какого-то старого камня... Эбигейл пнула его в голень. Дебора приподняла бровь и мягко опустила ладонь на предплечье побагровевшего супруга. — Вы о нелепом пари? Только не лгите мне. Эбигейл с Паспарту переглянулись, и девушка призналась: — Дело в статье, точнее... Мистер Фогг не интересуется древностями. Он не купил ни единой реликвии в странах, которые мы посетили. Кроме пары заколок для Эллы. И вещей для нас, разумеется. Все, что ему нужно: обогнуть земной шар за 80 дней и... — Она опустила голову и закончила тихо: — Наверное, он хочет доказать своей бывшей возлюбленной, что способен на подвиг. — Что за вздор, — бросил мистер Бауринг. — Вы думаете, я поверю в эти бредни? — А где ваша спутница, Армель? — прищурилась Дебора, игнорируя мужа. — Она в тюрьме, — ответил Паспарту. — Пытается облегчить участь мистера Фогга. — Занятно. Я бы на это взглянула. Джон, — обратилась она к Баурингу, — почему бы нам не пригласить на послеобеденный чай начальника тюрьмы? Уверена, ему будет, что нам рассказать. Тот поправил очки и неспеша промокнул лоб платком. — Хочешь отпустить его? — Знаю, он тебе не понравился. — Напыщенный хлыщ, — буркнул Бауринг. Его супруга вдруг засветилась от удовольствия. — Опять ты за свое! Ревнуешь меня к каждому дереву. Очевидно, Филеас Фогг глубоко и безнадежно влюблен в другую женщину. — Действительно, — с неохотой признал губернатор, — это похоже на совпадение. Наверняка здесь замешан де Даммартен! Он давно приценивается к твоему медальону. Эбигейл и Паспарту дружно прикусили языки и не проронили лишнего слова, кроме вороха благодарностей, пока Бауринг подписывал бумагу.

***

В гонконгской тюрьме пахло протухшими водорослями. Нижнюю ее часть подтапливало во время муссонов, и в стыках между камней буйно расцветала плесень. Элла гадала, в какую камеру поместили Фогга: в сырые катакомбы или в сухую надземную для более знатных преступников. Начальник тюрьмы лишь отмахивался от нее, а она продолжала давить, пока его терпение не лопнуло: — Мне плевать, кто вы и сколько у вас денег! У меня здесь три десятка воров, дезертиров, убийц и контрабандистов, и если бы я миловал каждого по просьбе очередной миленькой девицы, меня бы самого повесили над воротами! — Я не просто "миленькая девица"! — вспыхнула Элла. — Я мадемуазель Элинор из рода де Даммартен, французская подданная. Мой отец владеет половиной Парижа, и я прошу не за какого-то оборванца, а за уважаемого джентльмена Филеаса Фогга, чья благородная цель... Ее оборвал смешок. — Что же уважаемый джентльмен обокрал нашего губернатора? — Очевидно, это ужасная ошибка! — Очевидно, у меня есть ордер за подписью губернатора Бауринга, — он бросил на стол перед ней гербовую бумагу. — Умеете читать по-английски, мадемуазель де Даммартен? Хотите оспорить – пожалуйста! Езжайте в свою Францию и просите богатого отца подать запрос в английский Парламент. Не продайте только половину Парижа по пути. Элла сжала кулаки. Ее трясло от бешенства: от того, как этот человек позволял себе насмехаться над ней; от того, какой слабой она была в этой проклятой колонии на краю мира. — Прошу простить меня за резкий тон, — произнесла она обманчиво-мягко. — Возможно ли внести залог или иначе отсрочить приговор? Начальник тюрьмы тоже поумерил пыл. Стала заметна печать глубокой усталости на его лице. — Сожалею, леди де Даммартен. Вам следует обратиться к губернатору Баурингу. Я лишусь места, если ослушаюсь прямого приказа. Время уходило, и Элла предприняла последнюю попытку: — Мои друзья уже у мистера Бауринга. Уверена, они вот-вот прибудут с помилованием. Молю, он невиновен! Не делайте ему больно! Мужчина с сожалением покачал головой: — Я английский солдат, миледи, вы должны понять.

***

Ей позволили присутствовать с условием, что она не вмешается. Когда Фогга вели в цепях к позорному столбу, он ее заметил: — Что вы здесь делаете? Немедленно уходите! Элла помотала головой. Из ее наспех сделанной прически выбились локоны. У нее сердце в пятки ушло от звона защелкнувшихся кандалов. Филеас стоял к ней спиной в одной лишь домашней рубашке и в брюках, босиком – так его вытащили утром из постели. Палач – неприметный мужчина, Элла бы и не поняла, кто он, – встал рядом и распустил хлыст, больше похожий на арапник. У ее отца были такие. Они снимали кожу с одного удара. Элла развернулась к начальнику тюрьмы: — Умоляю, пощадите его! Хотите, я отдам фамильное кольцо? — она сорвала с пальца перстень. — Это бриллиант в четыре карата... — Будьте тише, мадемуазель, или я провожу вас на выход. Вдруг ворота затряслись со страшной силой. — Стойте! — от вопля Эбигейл заложило уши. — Мы принесли помилование! Начальник тюрьмы направился к ним. Было видно, как расслабились плечи Фогга. И тут палач замахнулся. Ему не отдавали приказа прекратить. Жуткий свист распорол воздух, и на спине Фогга расцвела алая полоса, почти от шеи до поясницы. Элла не помнила, как оказалась между ним и палачом. Тот в последний миг изменил замах, и кнут свистнул совсем рядом. Мужик что-то рявкнул и толкнул Эллу так, что она рухнула, расцарапав руки о камни. Следующий удар вонзился в плоть. Кто-то завизжал – Эбигейл. Элла обернулась и увидела Паспарту, закрывавшего собой Фогга. Эллу потянули вверх – это был кто-то из тюремщиков. Начальник тюрьмы кричал в лицо Паспарту. Миг – и тот занял место Филеаса. Рядом Эбигейл закрывала лицо руками.

***

В поместье Иммануэля было тихо. Не так, как обычно, а мертвенно-тихо. Паспарту получил десять ударов за вторжение на территорию тюрьмы и вмешательство в исполнение наказания. За ним неустанно следила прислуга и Эбигейл. Элла сидела на коленях перед крошечным алтарем с видом на сад. Ее руки от локтей до кончиков пальцев покрывали бинты. Царапины оказались пустяковыми, однако, дедушка велел извести на нее столько же мази, сколько на пострадавших мужчин вместе взятых. Она запалила палочку благовоний и вставила в пиалу с сухим рисом. Рядом лежала сломанная шпилька. — Миледи, я не потревожу вас? — Нисколько, monsieur Fogg. Он немного неловко опустился подле нее. — Разве вам не велели оставаться в постели? — Я не мог не поговорить с вами после случившегося. Что это за ритуал? Элла спрятала руки в широких рукавах ханьфу. Вечерний полумрак скрывал ее, однако, она бы больше не вынесла его причитаний об опасностях. — Вознесение молитвы. — Разве вы не христианка? Палочка медленно тлела, рождая тонкую невесомую ленту сладковатого дыма. — Христианка, — подтвердила Элла. — Но мне кажется, Богу неважны ритуалы, главное – искреннее стремление души. В конце концов, в мире так много религий. Если я не права, надеюсь, Паньгу или Нюйва не обидятся на мое вторжение. Помедлив, Филеас тоже зажег палочку и вставил в пиалу рядом с ее. Дымные ленты возмущенно заколыхались, затем осторожно свились в спираль. — О чем вы просите, мадемуазель? — Об исцелении. А вы? Филеас протянул руку и трепетно взял ее ладонь. На его лице отразилась боль. — После случившегося я не в праве надеяться о таком, однако, все же дерзну спросить: леди Элинор, вы еще согласны путешествовать со мной?