Балибри

      Совершая самоубийство, нужно быть уверенным в том, что это не станет лишь попыткой. Ксавье не был уверен, что высоты хватит. Поэтому он поплатился за безрассудство так быстро. Шесть месяцев пролетели как в тумане. В какой-то момент ему казалось, что время зависло, и выхода из этого кошмара наяву не будет. Его поместили в наркологический диспансер, обязали посещать психиатра, а вишенка на торте — сиделка, потому что неудачная попытка всегда несёт за собой последствия. У него отказали ноги, поэтому все шесть месяцев он провёл в коляске. Приходилось платить рыжей женщине средних лет, чтобы она ухаживала за его беспомощностью.       Он просил Аякса, своего лучшего друга со времён Невермора, о помощи. Но лучший друг, вернувшись из командировки, даже не навестил его, а на звонки и сообщения тот не отвечал. Энид тоже не выходила на связь, заблокировав его номер. Где-то глубоко в душе его всё ещё раздражало, что Энид была рядом и не успела остановить Уэнсдей. На эмоциях он стал обвинять её в этом.       Спустя шесть месяцев, пусть его глотку ещё и раздирало от неизбежного, но увидеть бывших друзей всё равно хотелось. Извинения бы из себя он вряд ли выдал, но ему бы хотелось отвлечься от негативных мыслей. С каждым днём ему казалось, становилось не лучше, а хуже, вопреки лечению. Жить не хотелось от слова совсем.       Его отцу нет дела до нерадивого сына, которому стукнуло уже за тридцать. Его отцу в целом никогда не было дела до сына. Поэтому Ксавье так искал любви в другом месте, в Уэнсдей. Даже если он глубоко в мыслях понимал, что она — не лучшая кандидатура на такую роль.       Семья Уэнсдей никогда не отличалась умением поддерживать, но они попрощались с ним, обозначая этим, что их больше ничего не связывает. Бывшие одноклассники, с кем он пытался общаться, кроме Энид и Аякса, были в своих заботах и делах. И ему некуда было идти. Не к кому было обратиться. Клара, его сиделка, тоже не отличалась сильной эмпатией. Клара навещает его, обмениваясь дежурными словами, выполняет дела по его унылому дому, поддерживает его внешний вид, отвозит на необходимые встречи и уходит. Она напоминает ему хомяка в колесе, но сам он походит на крота, зарывшегося в своей норе, и имеет ли он право её судить?       Сегодня среда. И он ненавидит это. Потому что он слышит, как Клара открывает дверь в его квартиру. Он бросает суровый взгляд на дневники, лежащие на столе, и вспоминает нерадостную причину, почему он их вёл.       — Ты же счастлив? — спрашивала Уэнсдей язвительно каждый раз, когда он пытался поговорить с ней о Неверморе, о событиях тех лет. Зачем говорить о прошлом, если ты счастлив в настоящем? Поэтому он говорил с дневниками, пока Уэнсдей не видела. Но там же она добавляла: «Я же не запрещаю. Просто мне это неинтересно». Она часто задавала ему подобные вопросы, пропитанные ядом, будто бы дожидаясь, когда его терпению придёт конец, и он скажет: «Я ошибся». Ошибся в своих силах. Ошибся в выборе. Ошибся там, в Неверморе, когда вопреки здравому смыслу просил у неё руки и сердца. А она же предупреждала.       Сжёг бы их, да не мог.       Но было бы глупо отрицать, что его что-то устраивало в этих отношениях. Таких холодных. Таких больных для них обоих. Пока она пыталась вырваться из паутины, он плёл новые узоры. Чтобы скрасить свою печаль. Его картины — это отдушина. А образ недосягаемой Уэнсдей Аддамс — его вдохновение. Чёрный ворон, бабочка, кошка… Этими ассоциациями можно разбрасываться только так. Потому что Уэнсдей многогранна, словно бриллиант. Но блестела она, как подделка. А все его картины выглядят как преклонение перед чем-то великим. И его, казалось, устраивала такая позиция. Позиция жертвы. Но его почему-то никто не жалел.       Даже Клара не спрашивает у него о самочувствии. Она ни разу не пытается завязать какой-то разговор, вероятно, не находя в себе желание слушать о чужих проблемах. Ксавье иногда даже не замечает присутствие Клары, хотя она достаточно шумный человек. Клара, проходя к нему в комнату, напоминает, что нужно посетить очередной бессмысленный сеанс психотерапии. Будто он не помнил. Остальное время они проводят в тишине.       Хельга Ванс, специалист с двадцатилетним стажем, напоминает ему ненавистную Мэрилин Торнхилл. Хельга улыбается во все тридцать два зуба. В своём кабинете она создаёт атмосферу позитива и счастья, из-за чего Ксавье тошнит каждый раз, когда Клара оставляет его там. О Хельге отзываются хорошо, но Ксавье отчего-то думает, что его возят к шарлатанше, выкачивающей у него деньги. Он думает, что на самом деле Хельге нет до него никакого дела. И ему проще винить её за неуспехи в его лечении. Хотя здесь стоит спросить: «А хочет ли Ксавье исцеления?». Может, ему просто нравится… Существовать, а не жить.       Ксавье тяжело вздыхает, угрюмо смотря на то, как Клара грузит в машину его коляску. Она сильная женщина. Может быть, это в ней немного восхищает. Он знает только, что у неё есть немаленький ребёнок и ей нужно платить за его обучение, поэтому она разрывается между разными делами. Но искать в ней друга он не хочет. Узнавать о ней больше он считает предательством по отношению к Уэнсдей. Помогать ей он и не думает, потому что она всего лишь сиделка и она знала, на что идёт. Поэтому он хмуро отворачивается к окну, чтобы посвятить эти двадцать пять минут наблюдению за муравьями, пока Клара начинает движение.

***

      Хельга встречает его, как обычно, воодушевлённо, со словами: «Как успехи?». Клара исчезает из кабинета, закрыв за собой дверь. Ксавье цокает и отвечает: «Нет их». Хельга поджимает губы и прячет взгляд, показывая тем самым, что она поняла его посыл. Он всем своим видом показывает, как его раздражает её голос. Он немногословен и хмур. И её, конечно, расстраивает его измученный вид.       Хельга знает, что он мало ест. Знает, что плохо спит. Его кожа болезненно бледна. У него и без того тощее телосложение, но с потерей жены он напоминает ходячий труп. Под глазами фиолетовые мешки, а движения у него заторможенные.       Ксавье как-то заикнулся, что его навещает каждую ночь только один кошмар. Кошмар, в котором он отпускает Уэнсдей. Хельга пытается докопаться до истины, до некоего откровения, но, говоря это, он просит лекарства, которые избавили бы его от этого недуга. Более сильную дозу. Или хирургическое вмешательство на его мозг, чтобы ему больше не снился этот кошмар. Хельга каждый раз переводит тему на что-то другое, ссылается на то, что прогресс в лечении зависит только от него. От его желания. Но он недовольно скулит в эти моменты и уходит в игнорирование её вопросов. Обычно на этом их сеансы и заканчиваются: на недомолвках, на тяжёлой, негативной ноте.       Но сегодня, Хельга думает, иной случай. Она тепло улыбается, замечая дневники в руках Ксавье. Всё-таки принёс. Всё-таки послушался. На предыдущем сеансе Хельга заподозрила одну интересную деталь: Ксавье будто бы оживает, когда говорит о прошлом. Но не о недавнем, а о том, что было пятнадцать лет назад. Тогда же Хельга предложила поговорить об этом, но он, пожаловавшись на плохую память, упомянул дневники. Она попросила их принести, если ему так будет легче.       — С какого момента вы стали вести дневники? — спрашивает Хельга, пока Ксавье задумчиво смотрит в пол. Он иногда «подвисает», и Хельга списывает это на усталость его нервной системы. Она бы сказала, что он изводит себя лучше, чем кто-либо ещё. И в этом кроется сложность. К его сознанию почти не подобраться. Ксавье — ведомый, если судить по их недлинным разговорам. Сначала его вёл незаинтересованный отец, а потом — жена. Как только ни одного из них не стало в его жизни, он запутался в собственной паутине. Потому что он всегда жил по чьей-то указке. И самостоятельные решения для него — страх. Ксавье не знает, чего хочет от жизни. Никогда не знал. Потому что собственное «я» было закопано и забыто ещё в детстве, когда отец не позволял ему проявлять себя.       — Уэнсдей не любила бессмысленные разговоры, — спустя время отвечает Ксавье. Его голос тих и безэмоционален. Как будто сейчас он находится не здесь, а где-то за стеной. — А мне хотелось кому-то высказаться.       — О чём вы обычно говорили с дневниками? — продолжает Хельга, хлопая глазами. В мыслях Ксавье снова проносится ассоциация с Торнхилл, хотя внешне эти две женщины не похожи: одна — рыжая, а вторая — крашеная блондинка. Ему бы сравнивать её с Валери Кинботт, к которой он ходил на сеансы в подростковом возрасте, но от Хельги исходила наигранность, подобная Мэрилин. Валери, хоть он и был подростком, не общалась с ним как с ребёнком пяти лет. Хельга, видя, что большая часть проблем идёт из детства, пытается апеллировать этим.       Ксавье молчит, и Хельга не понимает, думает ли он над ответом, хочет ли он соврать или вопрос ему непонятен. Поэтому после минуты тишины она спрашивает:       — Когда вы писали в дневник новую запись, какие эмоции вы обычно испытывали?       — Грусть.       — И всё?       — Злость.       — Никакие счастливые события вы не описывали? Или они тоже вызывали в вас грусть и злость?       Ксавье мнётся над ответом. Снова. Быть на приёме у психиатра — значит отвечать на бессмысленные вопросы. Хотя психиатры этим не обязаны заниматься: это входит в функционал психологов и психотерапевтов. Каждый сеанс нужно было открывать вход в душу. Показывать, что он чувствует, о чём думает, чего хочет. Но он чувствует большую ненависть к себе. Думает о том, в какой момент его жизнь полетела с обрыва. Хочет повторить то, что не получилось. А дневники все эти мысли, эмоции, чувства хранят. А дневники могут рассказать, какой момент стал тем самым, когда часы замедлили свой ход; когда до Ксавье стало доходить, что любовь — это про двух человек, а не про одного. Но он думает, что разлад в отношениях начался недавно. Когда он устал терпеть. Только всё пошло по косой, когда Уэнсдей устала притворяться. Этот момент, конечно, он не заметил.       — У нас не было понимания «счастливых моментов». Каждый наш день был наполнен печалью, безразличием, серостью. Можете интерпретировать как угодно.       — Тогда где же там находилось место для злости?       — Наши дни были эмоционально скупы, — повторяет он, используя в своей речи витиеватые изъяснения, и Хельга находит в этом подтверждение догадок: он имитирует чью-то манеру поведения, будь то отца или жены. — Мои дни разбавлялись злостью, — поясняет он, вздыхая. Как будто его утомило это.       Хельга протягивает звук «А», словно до неё доходит её непроницательность. Она переводит взгляд на то, как он задумчиво водит руками по обложкам дневников. Отпив воды из стакана со столика, Хельга просит его зачитать недавнюю запись. Но Ксавье прекращает гладить обложки, испуганно уставившись в пол. Хельга виду не показывает, но её удивляет его реакция. Конечно, не все пациенты любят, когда добрые дяди и тёти пытаются залезть к ним в голову. Особенно это не любят те, которые бегут от помощи. Но Ксавье принёс дневники, и она думала, что это попытка выйти на контакт.       Но его реакция говорит обратное: это нечто больное, кровоточащее, откровенное. То, что он вряд ли может выпустить при Хельге. То, что он бы спрятал от греха подальше, но это также то, что по-своему ценно ему. Даже если дневники наполнены страданиями, он не может от них избавиться, потому что это частичка его души. Истерзанная. Побитая. Изуродованная.       Ксавье долго думает над ответом на её просьбу. Но Хельга и не торопит. Она молчаливо ждёт, пока Ксавье безучастным взглядом смотрит в пол. До её ушей доходит какой-то шум с улицы: за окном снова льёт дождь, листва шелестит из-за холодного ветра. Хельга приподнимается, чтобы закрыть окно, пока Ксавье неожиданно открывает один из дневников, вероятно, третий, и ищет последнюю исписанную страницу.       — Тринадцатое июня, — начинает Ксавье. — Твоё равнодушие убивает, Уэнсдей. Но ты этого не замечаешь, потому что оно тебя не беспокоит. Собираешься на очередную встречу с представителем издательства. Наверное, это единственное, что заставляет твоё сердце трепетать. Собственные успехи ты всегда ценила больше, чем меня. Эгоистка, но почему мне это так нравится? Слышу, как ты натягиваешь высокие туфли, а затем, сказав безэмоциональное «прощай», уходишь. Каждый день боюсь, что это будет твоё последнее «прощай» в моей жизни. Смотрю в окно, провожая твой силуэт и записывая это, потому что потом не вспомню. Ты без пальто. А на улице отвратительная погода. До этого я говорил тебе, как было бы здорово вернуться в прошлое. Или ещё лучше: как было бы классно очутиться в параллельной вселенной. Где другая ты. Где другой я. Более счастливые. Более живые. Более свободные. А ты мне ответила: «Побойся Бога». Язвишь. Или уберегаешь? Или боишься, что я перестану слушаться Бога? Действительно, христиане в такое не верят. Живём один раз. Но ты заражаешь своим атеизмом. Разве есть Бог, когда рядом ты? Но как же будет безумно обидно, если жизнь правда происходит единожды.       На глазах Ксавье проступают слёзы. Он силится их скрыть. Но Хельга протягивает ему салфетки, говоря: «Это нормально». Он пытается взять себя в руки, закрывая дневник. Ставит точку в этом сеансе. Ксавье не открывал дневники все шесть месяцев. Сторонился их. Обходил. Не смел даже смотреть на них. Он знал, ему будет неприятно это читать. Это невысказанные чувства. Это задавленные эмоции.       — Вы побороли свой страх, — подаёт голос Хельга. Она мило улыбается, пытаясь заглянуть ему в глаза. Она бы похлопала в ладоши за его отвагу, но вместо этого она ободряюще постукивает его по плечу. Обычно это смелый шаг к победе. К выздоровлению. К снятию груза со своих плеч.       Но как бы этот шаг не сыграл злую шутку.

***

      В комнате темно. Почти. От настольной лампы исходит слабый свет. Мошка кружит над ним. Ксавье сидит в середине комнаты и смотрит в одну известную ему точку. «Вы побороли страх», — отдаёт в голове хельгин голос. Такой противно милый. Как будто ей не всё равно. Его не мучает ломка, но он чувствует, что его сознание мутное, как болото. Он кусает ногти в попытке сбавить нарастающую тревожность. Кусает до крови.       В квартире прохладно, хотя окна закрыты. Ему хочется то ли реветь, то ли кричать. «Нет, это страх поборол меня», — хочется ответить ему, но Хельги здесь нет. А на сеансе он снова закрылся в свою скорлупу до прихода Клары. Его раздражает, что Хельга пытается решить его беды с головой разговорами. Они же бессмысленны. Они не починят его разбитое сердце. Они не вернут в сознание ясность. Потому что Ксавье уже знал вкус запретного плода. Знал лёгкий путь. Знал, что Уэнсдей имела на него слишком большое влияние.       — Двенадцатое июня, — произносит он, хмыкая. Как только Клара завезла его в квартиру, а за его «Убирайся отсюда», ушла, как обычно, хлопнув дверью, он снова открыл дневник, лихорадочно пролистывая страницы. Пока они ехали в машине, он кусал губы в нетерпении. — Говоришь, выбор есть всегда. И выход тоже. К чему ты это сказала? Но мой вопрос ты проигнорировала. Ты всегда игнорируешь меня. Всегда пропускаешь мимо ушей те вопросы, которые тебе не нравятся. Или к этим вопросам идут ответы, которые ты не хочешь обнажить. Предупреждаешь расплывчато, что видения нельзя озвучивать. Думаешь, я совсем тупой? Думаешь, я не вижу? Меня раздражает твоя надменность. Временами представляю, как хайд с моих картин рвёт тебе глотку. Это всё из-за тебя, Уэнсдей. Все мучения. Все недопонимания. Все скандалы. Ты не слышишь. Ты не пытаешься. Зависимость. Ты стыдишь меня за эту слабость. Уничтожаешь меня всего любыми способами. Но из-за кого я попробовал? Из-за кого я хотел вернуться в те времена, когда ты неуверенно заглядывала мне в глаза, когда улыбалась только уголками губ? Иллюзии греют душу. А ты разлюбила меня. Если ты вообще любила. А теперь убегаешь, будто это не твоя проблема. Я ненавижу. Но люблю. Люблю то, что причиняет мне невыносимую боль в настоящем. Но когда-то эта любовь безумно воодушевляла в прошлом. Остановись. Хотя бы ты остановись.       — Кто я? Тварь дрожащая или право имеющая? — слышится ему из кухни. Он ошарашенно выплывает из пучин сознания. Ему ставили капельницы, чтобы его не посещали приступы ломки. Его держат в горячих рукавицах, чтобы он не сорвался. И он знает: сорвётся снова — будет хуже. Но галлюцинации иногда возникают, и Ксавье не может их прогнать. А заикнуться о них — значит обрести себя на большие страдания. Дневники падают, но он не замечает этот стук.       — Право… — отвечает он, заикаясь и пытаясь развернуть коляску в сторону кухни. Из окна плачет лунный свет, рассеивающийся на полу. — Право имеющая, — исправляет он, ища глазами её силуэт. Но её здесь нет. Он поджимает губы, пока его глаза наливаются слезами. Конечно, её и не будет. «Право имеющая» решила, что делать со своей жизнью. Почему же ему не дают решить?..       — Жизни без тебя нет, Уэнсдей, — шепчет Ксавье, открывая ящик, в котором хранились ножи, вилки и другие кухонные принадлежности. — Если нет вторых шансов на земле… Так уж и быть. Но мне тогда и первая не нужна.       Когда люди хотят — они действуют. Не думают. Они не дают окружающим времени на спасение. Потому что это спасение им не нужно.       Ксавье с нажимом давит лезвием на кожу, делая вертикальные надрезы. Кровь начинает проступать из нанесённых ран. Ему кажется, что кровь выбегает медленно, поэтому из-за злости к себе, из-за истерики от воспоминаний о смерти Уэнсдей он наносит ещё парочку порезов. Если он выживет, ему ходу не дадут. Нужны ли ему новые мучения? Он переключается на вторую руку. Новые порезы не такие сильные, но кровь бежит… Бежит… Капает… Капает… Падает… Падает… Впитывается в пол… В одежду… В мысли… А к горлу проталкивается тошнота… А перед глазами маячит чёрная пелена… И Ксавье не понимает, в какой момент все чувства резко притупляются.