Балибри

      Самое противное ощущение — приходить в сознание. И самое приятное — сон. Во сне всё наполнено лёгкостью и умиротворением. Самые нелогичные события кажутся такими простыми. Мы не задумываемся. Мы плывём по течениям мозга, находящегося в приятной дымке сна. Жизнь во сне такая окрылённая, что в голове нет ничего, кроме приятного морского бриза, шума волн и тающей сладкой ваты на языке.       Когда из этого измерения вырывают, мысли наполняются прострацией. Не помнишь, кто ты, не помнишь, что ты, не помнишь, что произошло. Кожу пробирает холод. Конечности не откликаются на сигналы мозга. Веки тяжелы. Хочется что-то сказать, но не можешь: рот не слушается мыслей. Хотя мыслей первое время нет: есть только дикое желание вернуться в беспамятство, в мир грёз, потому что возвращаться в реальный мир — всегда больно, долго и мутно.       Ксавье моргает… Моргает… Моргает… До него спустя минут десять приходит осознание, что он жив. Потому что мозг наконец-то подкинул ему воспоминание, когда он резал вены. Убивался от несчастья. Почему же жив?.. Заслуживает счастья?.. Или скупой платит дважды?..       Он переворачивается на живот, пытаясь опереться руками о пол, чтобы оглянуться. Но руки невероятно слабы, и его грудная клетка бьётся о пол при попытках приподняться. Его горло раздирает сухость. В голове проясняющийся туман, подкидывающий ему воспоминания: резал вены, читал дневник, огрызался на Клару, побывал на приёме Хельги… Смерть Уэнсдей… Уэнсдей… «Снова не встретились», — проносится в мыслях Ксавье, пока он жмурится от головной боли.       Спустя какое-то время Ксавье удаётся удержать вес на ладонях. Он блуждает взглядом по знакомой мебели и вещам, узнавая место, из которого он хотел сбежать, — их квартира. На полу застывшие капли крови, которые Ксавье не сразу берёт во внимание. Он судорожно начинает осматривать кисти рук, не находя на коже ни одного шрама или пореза. И страх, клубящийся в животе, отступает. Не похоже ни на Рай, ни на Ад, ни на ещё какое-либо место, сулящее перерождение.       Вероятно, это очередная галлюцинация. Или кома после переливания крови. Пройдёт время, и он очнётся и встретит суровые глаза Клары, Хельги и своего отца. И ситуация обострится, и его, после второй неудачной попытки, заключат в четыре стены. Любит же судьба над ним издеваться. Но разве он сам не выбрал такой сценарий?..       Ноги реагируют на сигналы от мозга, и Ксавье, находя новое подтверждение своей выживаемости, встаёт. Нереальное место. Даже руки чисты. Очевидно, это лабиринт его фантазий. Он уже ощущает то, что хотел видеть. Ватные ноги уносят в стену, и он понимает, насколько сильно он отвык от самостоятельности. Его беспомощность посеяла в нём сомнения, переживания, неуверенность и злобу. Сейчас, осознавая, что хотя бы в этом неподвластном сне у него всё ещё есть статус «человек», Ксавье чувствует воодушевление.       И пусть. Пусть это сон. Это же значит, он может творить любые вещи? Перед новым заточением в реальном мире Ксавье может насладиться вымышленным. Это его последний глоток относительно свежего воздуха. Это момент, которым ему велено наслаждаться.       Серебристая дорожка тянется от кухонного окна, и Ксавье сквозь разводы видит насыщенную луну. Только сейчас он замечает шум, доносящийся из другой комнаты. Чей-то плач и тихую ругань. Он осторожно ступает по паркету, держась руками за стены. И также осторожно выглядывает из-за угла, в первую очередь замечая открытое зеркало, которое обычно было закрыто тканью. Уэнсдей не любила смотреться в зеркала, а Ксавье, выбирая мебель в их квартиру, об этом не знал. Она объяснила это тем, что зеркала — ещё те проводники, хранящие воспоминания. Она не хотела, чтобы зеркало запомнило её такой: жалкой, слабой, уставшей, но Ксавье об этом тоже не знал. Он просто послушался и прикрыл его.       Затем взгляд Ксавье цепляется за разбросанные дневники на полу. Его драгоценности. Они не могут так неаккуратно лежать. Поэтому он, не обращая внимания на лёгкую боль в ногах, кидается к ним, как ошпаренный. Его пронзает вина и волнение за их вид. В ушах наконец-то отдаёт стук, с которым дневники упали с его колен. Поэтому Ксавье трясущимися руками берёт первый дневник, раскрывшийся на середине. Он не хочет читать старые записи, но глаза, безумно влюблённые глаза, верят, что эта часть относится к тем дням, когда у них всё было хорошо. И тоска по прошлому берёт верх.

«Первое ноября. Первая годовщина. Ты в привычном чёрном платье, подчёркивающем твою фигуру. На лице надменность и каменный взгляд. Знаешь, я думал, мы проведём этот день по-другому. Где только ты и я. Где только мы. Но ты обманула. Ты искусно обманываешь, Уэнсдей. Говоришь одно, а делаешь совсем другое. Потому что тебе, конечно, лучше знать. Чёртовы провидцы всегда думают, что они на шаг впереди.

Утром ты сказала: «Сегодня всё изменится». И как же ты оказалась чертовски права! Твой книжный червь, извини, не могу назвать его иначе, явился в ресторан не потому, что проходил мимо и заметил нас, а потому, что ты его пригласила. Хотела утвердиться. За мой счёт. Знаешь же, что некоторые мужчины ведут себя с дамами сговорчивее и уважительнее, если с ними есть кавалер. Зачем же я тебе ещё нужен? Только для таких случаев. Ты ведь даже фамилию всё ещё свою носишь. А я — твоё несчастное дополнение.

Я пытался, Уэнсдей. Честно, пытался направить на твоего книжного червя хороший тон. Ради тебя. Ради нас. Потому что я знал, как это важно для тебя. Но ты сама же всё испортила, когда заткнула меня пронзительным взглядом на мои слова: «Это связано с Невермором». Я оставил интригу, и книжный червь ведь заинтересовался предысторией твоей книги. Но ты осудила глазами, и я это понял, и я промолчал. Но каково же было моё удивление, когда ты начала говорить о Неверморе с книжным червём. Что ты хотела этим сказать, Уэнсдей? Просто мне это неинтересно обсуждать с тобой, Ксавье. Ты жестока, Аддамс. Ты чёртов айсберг, топящий корабли. Топящий нас».

      В горле стоит противный ком. Ксавье тяжело вдыхает через нос. Их «хорошо» длилось слишком мало. Это даже не середина первого дневника. Ксавье не помнил тот день. Многое из своих записей он не помнил. ЛСД чистил неприятные моменты. И ему всегда казалось, что у них не всё так плохо. Привитый мазохизм заставляет его перелистнуть на более раннюю запись. В какой момент всё пошло по косой?

«Второе марта. Я будто чувствую холод с твоей стороны. Это странно говорить, когда ты и без того никогда не отличалась эмпатией или теплом по отношению к кому-то. Мы женаты всего несколько месяцев. Но ты, кажется, чем-то напугана или опечалена. Ты ходишь хмурой и задумчивой. Меня это напрягает, Уэнсдей. Но ты мягко касаешься моих растрёпанных волос по ночам и невесомо касаешься моих губ. Твои прикосновения такие плавные и лёгкие, что по утрам я забываю свои тревоги».

      Ксавье наконец-то вспоминает тот маленький день, когда нечто пошатнулось в их сердцах. Уэнсдей резко стала избегающей, а он, не имея ответов на вопросы, медленно начинал заходить в свою «ракушку». Туда, где ничего не изменилось. Туда, где всё у них нормально. Туда, где ветра не дуют и спать не мешают. Ему всё ещё мало ответов. Поэтому он продолжает листать шершавые страницы дневника.

«Пятнадцатое марта. Ты просыпаешься в поту. Ты носишь перчатки. Ты стала избегать людей чаще, чем обычно. Что происходит, Уэнсдей? Ты отвечаешь коротким «Видения» на мои многочисленные вопросы. И никогда не рассказываешь их посыл. В какой-то момент ты стала прикрываться фразой, якобы напутствием от Мортиши, что видения нельзя озвучивать, иначе что-то в них изменится. Но насколько это правда, Уэнсдей? Ты, оказывается, умеешь врать».

      Он хмурится, читая эту запись. Она вела себя странно уже давно. Почему она молчала? И почему он продолжал игнорировать её желания? Только сейчас Ксавье задумывается о правильности собственных действий. До этого было легче винить её одну.

«Двадцать третье апреля. Ужасное чувство. В голове всё ещё гудит. Ты смотришь на меня осуждающе. Я вижу разочарование в твоих глазах. Попробовал запретный плод, каюсь. Ты невыносимо холодна в последнее время. Твои слова: «Нам надо расстаться» — отдают в голове похуже впервые принятого ЛСД. Я прошу тебя подумать. Умоляю об этом. Но ты упряма. А я тяну время. Ты не терпишь меня в таком виде, когда моё сознание покрыто плёнкой. А в суд ты не пойдешь, я знаю. Это подпортит твою репутацию. И нервы. Впервые радуюсь тому, что мы живём в штате, где требуется согласие двух сторон на развод. Кто бы мог подумать».

      Те слова преследовали его в кошмарах. Для неё — это незначительно. Для неё эти слова не несли ничего более, чем просьбу. Но для него эти слова сродни кресту на всём будущем. Теперь забытая картина начинает вырисовываться в его сознании. До этого в его памяти были лишь моменты, отрывки. То, что он заглушал наркотиками и продолжал делать вид, ровно как и Уэнсдей, что всё нормально.

«Шестое мая. Наши отношения медленно трещат. Ты даёшь нам время. Даже не мне. Ты даёшь это время себе. Только на что? Тебя не волнует на самом деле моё состояние. Ты просто кривишь губы и хмуришь брови, глядя, как я переношу свои галлюцинации. Ты знаешь, мне не хватает тебя. Но ты это прекрасно игнорируешь».

      Страница за страницей. Ксавье листает и листает то, чего так избегал. Теперь, когда сознание не покрыто туманом, когда сердце воодушевлено из-за призрачных мечт, способных воплотиться в его сне, ему жизненно необходимо подумать и наконец-то осмыслить всё то, что происходило, пока он, обиженный на свой же выбор, убегал от этих знаний в настоящем.

«Пятое июня. Мы как соседи. Отныне мы живём так. Ты поставила такую точку. Но ты всё ещё хочешь развода. Я знаю. Я помню, даже когда другая Уэнсдей из моих галлюцинаций не произносит этих колючих слов. Но не могу отпустить. Это невыносимо. Невыносимо понимать, что ты можешь быть счастлива без меня. Пока моё счастье зависит от того, что ты рядом. Говоришь, что нам не по пути. Повторяешь одно и то же. А я хочу узнать настоящую причину. Причину, почему ты вдруг решила, что нам не по пути. На свадьбе ты вела себя иначе. Твоё «да» слышали все. Что с тобой происходит, Уэнсдей?».

      «Что происходит с тобой, Уэнсдей?» — повторяет Ксавье в мыслях. Давно он не чувствовал себя таким живым, как сейчас. В голове нет чужих голосов: там только свой. Ответ от неё он так и не услышал. Ни тогда, ни сейчас. А может, просто не хотел. Наркотики порабощали его сознание, выдавая желаемое за действительное. А здесь её всё ещё нет. И Ксавье уже начинает думать о том, как сделать так, чтобы она пришла к нему в этот странный сон. Могут ли они встретиться?..

«Двадцать шестое сентября. Я тебя, видимо, раздражаю. И ты меня тоже. Обычно это не ощущается. Но в мой день рождения ты преподнесла мне худший подарок. Это не комплимент. Я просил малого: вернуть всё так, как было в начале. Позволить поцеловать тебя. Дотронуться. Ты отмахнулась, сказав, как обычно, что прикосновения вызывают видения. И после них у тебя болит голова. Ты вручила мне кружку. Спасибо и на этом. А я снова поверил. Потому что забыл о твоей способности врать. Чтобы потом увидеть, как спокойно за чашечкой кофе ты отреагировала на прикосновение Энид к своей руке. Я всё ещё не заслуживаю того же?..»

      Ксавье вспоминает тот укол прямо в сердце, когда пришедшая в гости Энид спокойно дотрагивалась до кожи Уэнсдей. Они думали, Ксавье трудился в другой комнате над картиной, не смея тревожить их встречу. Но даже с тающей «маркой» под языком Ксавье не был глуп и слеп. Его всё ещё спасали дневники, куда он записывал то, что видел и чувствовал. И пусть он забывал написанное, а после и вовсе избегал. Он всегда помнил, что Аддамс часто вела себя так, что с другими она была более лояльна, а с ним — жестокая и холодная кукла.

«Пятое октября. Надеюсь, ты когда-нибудь дашь нам второй шанс. Ты же никогда не отступаешь. Ты же справляешься с любыми трудностями. Надеюсь, ты когда-нибудь меня простишь. Только за что? Я не знаю, в чём я виноват перед тобой. Надеюсь, ты перестанешь делать вид, что всё нормально. Нормально для тебя. Для меня каждый день — Ад. Ты не представляешь, насколько больно быть невыносимо близко и в то же время далеко. Уэнсдей, почему ты так поступаешь? Я отчаялся ждать ответа. Ждать правды. Но я продолжаю ждать, как ты справишься. Просто не бросай своего бедного пса. Он без тебя не выживет».

      Одно и то же. Ксавье удивляется тому, что они протянули так долго. Удивляется и тому, что он так много писал и так много страдал, вместо того чтобы пытаться решить эту проблему. Он слишком загнался внутрь себя, думая, что ему одному плохо. А Уэнсдей, вероятно, отчаялась искать в Ксавье признаки адекватности. Устала ждать момента, когда поутру она встретит прежнего Ксавье Торпа, чтобы поговорить, чтобы развеять, чтобы прийти к общему решению.       А может, она не ждала разговора? Может, ей нужно было только его согласие на развод? Без лишних слов. Без лишних эмоций и чувств. Скорее всего, так. Только Ксавье хотел правды. И они всё усложнили. Он всё усложнил. И к чему это привело? Интересно, хоть одно чёртово видение Уэнсдей сбылось? Она знала, к чему приведут эти отношения? Или о чём она так тревожилась? Были ли её жертвы — её молчание и терпение — нужны? Но она, конечно же, снова ничего не расскажет. Её не существует даже в его сне.

      «Четырнадцатое ноября. У тебя большое сердце, Уэнсдей. Как бы ты это ни скрывала. Ты не уходишь. Я чувствую, нам нужно поговорить. Я пытаюсь наладить с тобой контакт. Но ты и слушать не хочешь. Твоё безразличие пугает. Твоё отвращение ко мне расстраивает. И мы продолжаем ходить по кругу. Я уже свыкся. А ты?».

      И Уэнсдей свыклась. Только всё равно нашла выход. Это восхищает. И расстраивает. Пятнадцать лет боли, а не жизни, чтобы оказаться здесь. Действительно, стоило ли оно того? Ксавье захлопывает дневник, не находя в себе силы читать дальше. Потому что там всё об одном и том же: об обиженном мальчике и о жертвенной девочке. Даже звучит неправдоподобно.       Как так вышло, что сама безупречность и равнодушие оказалась не самой злой? Ксавье пронзает вина и стыд. За то, что они так долго мучали друг друга. Уэнсдей любила пытки, но эти пятнадцать лет подобны заключению в тюрьме. И для него, и для неё. А ведь достаточно было не упрямиться и закончить всё там — в начале, когда Уэнсдей просила расстаться. Правильные мысли, конечно, приходят поздно. Особенно, если до этого подобного рода рассуждения избегать.       Былое воодушевление куда-то исчезло. До него только что дошло, что иллюзии греют душу до того момента, пока не поймёшь, что это — иллюзии. Ксавье печально смотрит на брошенные дневники. Драгоценности ли они? Записки сумасшедшего эгоиста. Как только он очнулся здесь, он думал, что этот фэнтезийный лабиринт — его спасение. После того как он освежил память, это место начинает казаться чистилищем. Хотя он православный христианин. А наличие чистилища не подтверждается, но и не отрицается. Где же он тогда находится?..       До его ушей снова доносится чья-то ругань. Он не может разобрать слов. Настоящий ли это язык? Ксавье хмурится, оглядывая комнату, в которой он остановился. Недалеко от него виднеется пустая коляска. Серебряная луна пляшет на небосводе. Ему кажется, что на улице льёт тихий дождь.       Часы… Обычно его привыкшие уши игнорировали их тиканье, но сейчас ему кажется, что часы просто замерли. Он подходит ближе и берёт их в руки. Стрелки не двигаются. Ксавье озадачивается. В какой-то момент в животе снова начинает клубиться страх перед неизвестностью. Что происходит? Как долго ему предстоит пробыть в этом сне? А выход из этого места есть? Много вопросов. И снова мало ответов.       Стук. Ещё один глухой стук. Свистящий звук по стеклу. Ксавье ошарашенно отпрыгивает в угол комнаты, роняя часы из рук и глядя на зеркало, в котором он замечает ту, о которой он грезил. Уэнсдей.       Её чернильные глаза, из которых льются багровые ручьи, смотрят на него в ответ. Её рука царапает стекло с той стороны, и потрясённый Ксавье думает, нужно ли ему подойти ближе? На её щеке и лбу, он приглядывается, виднеются раны. Волосы распущенные, но не рассыпчатые, а слипшиеся в некоторых местах. По стучащей руке бежит кровь. Она что-то говорит, но он не может разобрать слов. Она зла и опасна, он чувствует. А память подталкивает новое воспоминание, когда Ксавье обращает внимание на её наряд — это то, как она выглядела в день самоубийства.       Это определённо не та Уэнсдей, которую он знал. В глазах этой Уэнсдей виднеются опасность, мрак и злоба. Она смотрит на него с ненавистью. Это не отвращение, это не пренебрежение, это нечто большее. Но когда Ксавье боялся её? Никогда.       Поэтому он подходит ближе, как одурманенный, наблюдая за лицом той, которую хотел хотя бы обнять так, словно никаких преград и невзгод на их пути не было. А потом Уэнсдей резко успокаивается и делает шаги назад, отходя от Ксавье. Снова. Он без раздумья дотрагивается рукой до стекла, чтобы остановить её. Он пытается сформулировать мольбу остаться, но эмоции и чувства берут верх, и он не может говорить. Он стучит по зеркалу. Кровь из костяшек размазывается по стеклу, в котором уже нет отражения Уэнсдей. И Ксавье кричит, как сумасшедший. Зовёт. Просит вернуться.       А потом твёрдость стекла из-под ладоней уходит, и Ксавье жмурится, чувствуя падение. Открывая глаза, он приподнимается с белоснежного пола и осматривается. В груди бешено колотится сердце. Потому что Ксавье понимает, что теперь он — внутри зеркала. Но вместо кошмарной Уэнсдей он видит белое пространство. И несколько зеркал, подобных тому, что стояло у них в квартире, в которых, кажется, кипит какая-то жизнь.       Зная, что это иллюзии, могут ли они теперь греть душу?..       Или скупой платит дважды?..