Балибри

      — Мистер Торп, вы в порядке? — доносится откуда-то, пока Ксавье растерянно моргает. Белый свет перед глазами рассеивается не сразу. А потом он видит знакомое пространство, по которому очень тосковало сердце. Мастерская, которую ему щедро выделила прежде живая Лариса Уимс. Следом он фокусируется на встревоженном лице перед ним. Уэнсдей. Но что-то в её стиле снова было не так. Он непонимающе отходит назад и осматривает её снизу вверх. Высокие чёрные туфли, короткая красная юбка, белые гольфы, чёрный укороченный пиджак, скрывающий белый топ с открытыми плечами, распущенные волосы, выглядывающий белый бант и неуместного бордового цвета губы. Его Уэнсдей не позволяла себе подобным образом выделяться. Стиль его Уэнсдей строг и утончён.       Но подождите, а где зеркальный лабиринт? Ксавье хмурится, пытаясь вспомнить цепочку своего путешествия в странном сне. После посещения первого зеркала он оказался сразу… во втором? Он думал, что у него будет выбор каждый раз. Он надеялся, что посетит только нужные ему зеркала. Например, зеркало той Уэнсдей, чей взгляд пылал ненавистью. Или зеркало, из которого доносился плач. Почему он оказался здесь? Почему ему снова не дали сделать выбор?..       Он блуждает взглядом по обстановке, не понимая, как его закинуло сюда. А Уэнсдей, кажется, теряет терпение и дотрагивается до его плеча, пытаясь обратить его внимание на себя. Ксавье фокусируется на её встревоженных глазах, на её приоткрытых губах… Что-то в этой Уэнсдей цепляло, он не мог отрицать. Если в первом зеркале его привлёк смех, то в этом, как бы ему не хотелось это признавать, привлёк её стиль. И эмоции. Они кажутся естественными, искренними. От этой Уэнсдей тоже не отдаёт холодом. И Ксавье тает под её прикосновениями. Она ещё не убрала руку с его плеча. Только сейчас он замечает, что во второй руке она держит палитру и кисть. А слева от них стоит мольберт. И до Ксавье неожиданно доходит та фраза, брошенная из ниоткуда, и он спешит ответить: «Да-да, в порядке».       А потом прокручивает это «Мистер Торп, вы в порядке?» ещё несколько раз в своей голове.

Мистер Торп, вы в порядке?

Мистер Торп, вы…

Мистер Торп.

Мистер.

      Изменения, конечно… Как он мог забыть про это. Она обратилась к нему, как ко взрослому. Или как к человеку, чья социальная роль выше, чем у неё. Только сейчас в его голове бьётся мысль, а Уэнсдей из первого зеркала была его одногодкой, как и следовало, или она подумала, что перед ней человек её возраста, а на самом деле нет? Ответ он уже не узнает. А очень хотелось бы. Почему его вечно оставляют без ответов? Может, потому, что он их не хочет видеть?..       — Тогда можем продолжить? — произносит Уэнсдей, и Ксавье снова переводит на неё взгляд. Она отходит к мольберту и встаёт перед ним, осматривая зарисовку. Ксавье останавливает себя, чтобы не обронить такое подозрительное «Что продолжим?». Ему остаётся просто следовать логике и окружающим его событиям. Вероятно, она под его руководством пишет портрет… За мольбертом он замечает постановку из кувшина, каких-то полуживых цветов, винограда и лимона. Отлично, она рисует натюрморт. Он подходит ближе, пытаясь понять её художественный стиль. Она, кажется, хочет игнорировать свет и тень, а цвету желает придать экспрессию. Неплохой вариант. Такое покупают.       — Ты хочешь продать картину? — спрашивает Ксавье, не сдерживаясь. Его Уэнсдей, казалось, терпеть не могла его работы. Он часто писал её портреты, которые из-за этого не могли быть на продаже. Такие картины хранились в шкафу. В его шкафу, если быть точнее. На продажу он выставлял что-нибудь абстрактное, быть может, поэтому Уэнсдей не считалась с ним, мысленно называя эти хаотичные мазки детской забавой. Она также часто жаловалась на запах краски в квартире, от которой у неё тоже болела голова, поэтому она просила его закрывать дверь в свою комнату. И хоть большую часть совместной жизни они жили на его деньги, Уэнсдей не упускала возможности сказать о том, что его творчество ничтожно.       Он мог попытаться её понять. Издательства в упор не замечали её. А у влюблённого глупца, рисующего нечто непонятное, получалось зарабатывать. Ксавье иногда думал, что она не уходила от него из-за финансов. Но у её родителей похоронное агентство. У них-то точно была самая стабильная работа. А Уэнсдей скорее испытывала что-то похожее на зависть. И из-за этого Уэнсдей не страшилась грубых слов и пренебрежения. У неё было много причин его презирать, он не спорил. Но почему же она всё-таки была так жестока к нему? Неужели от большой, но скрытой любви?..       — Нет, — отвечает эта Уэнсдей. Она наклоняет голову, будто бы мысленно критикуя что-то в своей работе. — Вы же сами предложили помощь, когда позавчера спросили у меня про мечты. Разве вы забыли?.. — Она оборачивается на него, чтобы сразу отвернуться обратно к мольберту.       — Запамятовал.       Ксавье неловко дотрагивается до затылка. Какие мечты у этой Уэнсдей? Она хочет стать художницей?.. Невероятно. Но Ксавье даже испытывает лёгкий трепет в груди от этой мысли.       Иногда люди, которые раньше сталкивались с пренебрежением к себе, сходят с ума от тех людей, для которых они оказываются чем-то важным.       Ксавье ещё не понимает, в какую передрягу медленно втягивается. Он приближается к ней со спины. Он чувствует её парфюм, отдающий утренней свежестью… И сигаретами?.. Он хмурится. Эта Уэнсдей выглядит по-своему безупречно. Как и его. Ксавье никогда бы не подумал, что от неё может исходить такой горький запах.       — Вам не кажется, что… — не договаривает она, поворачиваясь к нему и врезаясь в его грудь. Ксавье кладёт руки ей на талию, придерживая. Он напряжённо сглатывает, пока Уэнсдей снова наклоняет вбок голову, растягивая бордовые губы в соблазнительной улыбке.       — Пора расходиться? — предполагает Ксавье, кожей ощущая ткань её короткого топа. Тёплый свет от лампы в центре мастерской не достаёт до их угла. Поэтому Ксавье находит этот момент столкновения интимным.       На удивление, в животе ютится маленькая дрожь, подобная тем самым бабочкам в животе. Они щекочут стенки желудка своими крыльями. Они ползут по его горлу, силясь вылезти наружу. И улететь. Потому что в романах это чувство трактуют иначе: там оно приятное, а в реальной жизни — хочется убежать, спрятаться, вырвать желудок, поймать каждую бабочку из него и убить. Это чувство не романтично, оно пропитано страхом. Перед. Последствиями. Ксавье не знает этого, но в голове тревожные мысли об одном: куда приведёт его эта Уэнсдей?       — Нет, — хохочет она, — я соскучилась, — внезапно произносит, пытаясь встать ещё ближе. — В ваших глазах плескается страх. Я его вижу, — продолжает она, подняв на него голову. Он смотрит в эти белые блики в её выразительных глазах, не зная, к чему она клонит. Подождите, он же старше неё? Он же по социальному статусу выше, чем она? Почему Уэнсдей позволяет ему трогать её талию. Почему она стоит непозволительно близко?.. И почему смотрит так… Соблазнительно и заискивающе, словно её здесь волнует не картина, которую она собиралась нарисовать, а он.       — Краски, — сдавленно выдаёт Ксавье, когда она свободной рукой дотрагивается до его бедра. Она ласково проводит по его штанам, внимательно наблюдая за реакцией. Её нисколько не смущает эта ситуация. — Замарают одежду, — шепчет он вместо «Засохнут». И Уэнсдей просто бросает палитру и кисть на пол, не отрываясь от разглядывания его лица.       Ксавье не осознаёт в полной мере, когда его мозг посылает сигнал «Поцелуй её». Он просто наклоняется к её пленительным губам, просто смазывает этот отвратительный бордовый цвет с их поверхности, просто притягивает ещё ближе, просто сквозь мокрые поцелуи сдавливает её талию. Огненно. Пламенно. Тяжело.       Она прогибается в талии под его напором, позволяя ему вести в этой безрассудной гонке. А когда она зарывается пальцами в его взъерошенные волосы, Ксавье задирает топ, обнажая её грудь. Придерживая её за спину одной рукой, второй он, как оголодавший дикий зверь, сжимает половинку груди. Он ловит её тихий стон, и в штанах, он чувствует, начинает давить.       Уэнсдей кладёт ему руки на грудь, пытаясь отстраниться от его хаотичных поцелуев в губы, в щёки, в шею. На её памяти он никогда не был таким напористым. Может быть, её это на секунду смущает, и какое-то сомнение скребётся под языком. Но она шепчет ему: «Не здесь», как только ловит его затуманенный взгляд. Мистер Торп никогда не отличался сдержанностью, и под волной вдохновения он мог «отключаться» от мира. Но Уэнсдей смотрит в эти очернелые глаза и сдвигает брови в попытке понять, что с ним не так?..       Ксавье не слышит её. Он продолжает притягивать её к себе, будто бы боясь выпустить. Это же то, о чём он грезил последние несколько лет. Снова сжать её в объятиях. Снова почувствовать вкус её губ. Снова ощутить её холодные пальцы в волосах. Снова заставить сердце трепетать от ответной реакции. Он не сразу понимает, когда Уэнсдей пытается отстраниться от него. И злость, несущаяся от кончиков пальцев на ногах до самого мозга, ослепляет. Только не снова. Только не в этот раз. Имея в руках желаемое, снова лишиться всего? А в ушах отдаёт «Не здесь», «Не здесь», «Не здесь». А где? Мельком в сознание проникают воспоминания о случившемся, о прошлом. Где была «его» Уэнсдей, где был их несчастный брак, где был зеркальный лабиринт, а затем зеркала с внесёнными в них изменениями.       Он слишком мало знает об этом зеркале. Имеет представление только об их возрастах и о том, что эта Уэнсдей определённо любит выделяться и соблазнять, осознавая красоту своего тела и лица. Его Уэнсдей будто бы не всегда принимала во внимание то, насколько она была красива. И этой самой красотой она не умела пользоваться.       Ксавье просто хочется верить, что в этой изменённой реальности (или сне?) он и эта Уэнсдей не впервые встречаются на такой территории. Когда мысли отключаются. Когда чувства завладевают действиями. Когда, вероятно, грехи множатся. Потому что где-то в голове звучит тихий неизвестный голос, шепча: «Это неправильно». Кто это? Неправильно что? Его любовь к ней? Он никогда не прислушивается к своему внутреннему голосу, потому что Ксавье не знает, как он звучит. И всегда совершает ошибки. Например, сейчас, когда на его спешно-нервное «А где?» эта Уэнсдей загадочно улыбается.

***

      Она поворачивает ключ в замочной скважине, пока он осматривает место, в которое она велела ему ехать. Около мастерской, оказывается, находилась его машина, которую он не узнал. В его реальности машина была чёрной, а здесь — белая. Уэнсдей снова посмотрела на него непонимающе, когда он не открыл ей дверь на переднее сидение, но ничего не сказала. Ксавье замечает её задумчивые взгляды и осмысливающие что-то эмоции. Но продолжает делать уверенный вид, будто бы всё так и должно быть.       — А родители не будут против? — спрашивает он между делом, подумав, что на вид этой Уэнсдей лет семнадцать или восемнадцать. А привела она, вероятно, в свой дом, который совершенно не походил на готическое поместье Аддамсов в его реальности.       Здесь царит природа. Могущественная. Неподвластная. Одинокая. Большая часть растений не привередливы и растут в диких условиях. Ксавье и без её ответа догадался, что за домом и садом не ухаживают. Одна Уэнсдей не справилась бы с такой территорией. А холодный ветер, колыхающий жёлто-красную листву многолетних деревьев, кричит об опустошающем одиночестве и безысходности. Насекомые под ногами скулят о беспомощности, и Ксавье не замечает, как давит парочку муравьёв.       — Нет, они, как обычно, в разъездах, — говорит Уэнсдей едва ли грустно, скорее с каплей злости, плескающейся где-то глубоко в глазах. Обида на родителей была и у его Уэнсдей. Видимо, хоть это так или иначе осталось неизменным: что там, что тут Мортиша и Гомес были больше увлечены друг другом, чем собственными детьми. Эта Уэнсдей живёт подобно траве возле дома. Брошенная на выживание. Она ищет способы быть кому-то нужной.       Уэнсдей легонько открывает дверь и заходит, а следом плетётся Ксавье, всё так же заинтересованно разглядывая пространство. Дом внутри — смесь коричневых и зелёных тонов, что тоже удивляет его. Света в комнатах мало, потому что окна закрывают плотные шторы. Единственные источники света — свечи, которые при нём зажигает Уэнсдей, и вялые лампы на стенах. Ксавье впервые чувствует от места угнетение. Изобилие чёрного цвета не вызывало в нём столько горечи, чем приглушённый свет и чередование коричнево-зелёных оттенков.       Она теряется в одной из комнат, и он на секунду думает, что этот дом — ловушка. Входные двери за ним сами закрылись, и тишина, прерываемая разве что чьим-то жужжанием, сдавливает его тело. Не даёт ему двигаться. Хочется сбежать да подальше, чтобы не ощущать противоречия внутри себя, которые рвут его плоть на части. Разве это не то, что он хотел?.. Любовь да упование в глазах той, о ком он грезил с шестнадцати лет. Но почему бабочки в его животе не успокаиваются? Почему не дают сделать вдох, пропустить через лёгкие её парфюм и запах едких сигарет.       Так ли он хочет изменить своё настоящее, если каждый раз он сравнивает свою Уэнсдей с её копиями? Ищет всё равно что-то уже знакомое и родное. Не может принять значимые для него изменения. Потому что это не отдаёт хрустящей ностальгией, которую хочется именно ломать, крошить и биться от мысли, что эту ностальгию — не восстановить. Невозможно вернуться в прошлое, невозможно нарисовать желаемую реальность. В этом сладость невозможного. В этом ценность. Ценить то, что имеешь. То, что сама вселенная соткала лично для тебя, словно паук, оставивший тонкое кружево в углу комнаты для бабочки.       Уэнсдей показывается из-за угла комнаты неожиданно, и когда Ксавье замечает её, то давится воздухом. За эти пару минут он забыл, для чего он здесь. Вероятно, она ждала, что он снова пойдёт за ней, но он остановился в коридоре, как вкопанный. Она снова смотрит на него задумчиво, и Ксавье тут же ступает в её сторону, боясь, что она сочтёт его мнительность за нежелание продолжить их встречу (или урок?).       — Ты ради этого просила индивидуальный урок по рисованию? — спрашивает, настигая её. Она пятится назад, когда он не даёт ей ответить, сразу же притягивая её лицо для поцелуя. Уэнсдей мычит сквозь поцелуй, будто бы соглашаясь с его вопросом. Ксавье ухмыляется. Какая продуманная. Краем глаза он замечает позади неё пышную кровать, подобно тем, что встречается в винтажных фильмах.       Он стягивает с неё пиджак, не разрывая с ней страстных поцелуев, похожих на те, что влияют на помутнение сознания. Перед глазами немного плывут чёрные пятна из-за недостатка кислорода, а её и без того пухлые губы, с которых уже стёрлась бордовая помада, распухли. У него нет желания долго возиться с одеждой, поэтому он просто подталкивает её к кровати, на которую она тут же садится и откидывается назад. Ксавье пару секунд смотрит на раскиданные на одеяле чёрные волосы вокруг её головы. Она тяжело дышит, а потом приподнимается на локтях и отцепляет от волос белый бант, бросая его куда-то в сторону. Чёрт, как жаль. Ему действительно понравилось видеть в этих длинных волосах аксессуар. Его Уэнсдей игнорировала подобное.       А следом она кладёт ладони на колени и поднимает голову, выжидающе смотря на него снизу вверх глазами, напоминающими оленёнка. Он впервые видит в её взгляде невинность. Взгляд его Уэнсдей напоминал тучную кошку.       Ксавье завороженно смотрит на её глаза и приоткрытые губы, едва ли осознавая, что давящие в паху штаны всё ещё на нём. Он спешно расстёгивает пуговицу и приспускает штаны, не отрываясь от кривоватой ухмылки на лице Уэнсдей. Так улыбаются злодейки в фильмах. Так улыбаются люди, преследующие свои корыстные цели. И Ксавье на секунду мешкается.       А потом он понимает, почему его мозг всё это время кричит «Опасно!», «Коварно!», «Стой!». Когда его навещали галлюцинации, он часто слышал множество разных голосов: звонких, тихих, хриплых… Незнакомых и таких, как говорила его Уэнсдей. Он привык их игнорировать. Хотя не всегда получалось. Так и сейчас, слыша проснувшуюся ото сна интуицию, слыша настоящего себя, Ксавье не узнаёт их. Он пропускает эти мысли в своём сознании, потому что чувства всегда овладевают им сильнее.       Чёрные радужки Уэнсдей горят кроваво-красным цветом, и Ксавье ощущает неведомую сущность, обволакивающую его тело. Он смотрит на свои ноги, от которых исходит слабый красноватый свет. Эта сила притягивает его. Эта сила тянет его к Уэнсдей, пока он не останавливается перед ней. Вот оно что. Недаром их встреча была в мастерской, находящейся на территории Невермора. Эта Уэнсдей там учится, а он… преподаёт?.. Ксавье удивляет, что одно из изменений касается способности Уэнсдей. Для чего?.. Чтобы он понял, почему окно в кошмар не может быть счастливыми вратами в райскую жизнь.       Эта вселенная соткана для несчастного Мистера Торпа, а не для мальчишки Ксавье, влюбившегося в детстве в мрачную девочку. Но Ксавье едва ли думает о том, что телекинез — не шутка. Воспоминания о сумасшедшем Роуэне Ласлоу блокируются в его голове, когда он наблюдает за тем, как Уэнсдей стягивает с его бёдер трусы и проводит по твёрдому члену ладонью. Она нежно размазывает по нему проступившую жидкость. А следом немного наклоняется, и волосы скрывают её лицо, когда она несмело проводит горячим языком по головке.       У Ксавье никогда не было терпения. У Мистера Торпа тоже его было мало. Поэтому Ксавье сразу толкается ей в рот, набирая скорость проникновения, пока Уэнсдей пытается немного отстраниться. Ксавье, тяжело дыша и не сдерживая хриплые, глухие стоны, кладёт руку ей на затылок, приближая её к себе и отодвигая. Чтобы она поняла, как надо. Грубо. Быстро. Так, как нужно ему. Как нужно человеку, впервые почувствовавшему маленькую власть. Впервые перед ним поклоняется та, кого он величественно рисовал.       Но она обхватывает его бёдра руками и пытается сдержать рвотные позывы, когда Ксавье пытается проникнуть всё глубже и глубже. Слюни вытекают из уголков губ, и Уэнсдей сдавленно мычит, в который раз пытаясь отстраниться. Ксавье не видит, как её глаза снова вспыхивают огнём, но ощущает, как в какой-то момент тело перестало откликаться на сигналы мозга. Неведомая сила меняет положение его рук: теперь та, что давила на затылок Уэнсдей, висит по швам, как и та, что упиралась ему в поясницу. А следом его что-то тянет назад, и перед его туманными глазами неспокойно дышит Уэнсдей, вытирая рот рукой.       Уэнсдей смотрит исподлобья с укором. Её колючий взгляд бросает в него каплю сомнения. Но теперь он видит в ней что-то знакомое. Ей не нравятся его действия? Ему тоже не нравилось поведение его Уэнсдей. Это же несложно — любить. Ему всё ещё не позволяет её сила сдвинуться. И Ксавье эту ситуацию накладывает на своё прошлое. В свои шестнадцать его Уэнсдей не справлялась с видениями: её-то быстро затягивало в них, то также внезапно вытягивало. Так и сейчас Ксавье думает, бывают ли у этой Уэнсдей проблемы со способностью? Как долго она может держать человека своими силами? И требуется ли ей «перезарядка» волшебной энергии?       Радужки её глаз сперва тускнеют, а потом — тухнут. Она всё это время смотрела в его глаза, видимо, замечая на их дне перекидывания мыслей из одной стороны в другую. Поэтому, как только магия спала, она отползла на локтях к подушкам, намереваясь кинуть одну ему в лицо и сбежать. Но они оба помнили, что в этой тихой глуши далеко не уйти. Поблизости нет ни других домов, ни остановок. Ксавье ощущает, что он на шаг впереди, когда она с подушкой в руке оказывается прижата к постели. Он был прав: ей нужно время, чтобы снова использовать телекинез. Тогда он будет быстр.       Но Уэнсдей, на его удивление, перестаёт сопротивляться, вместо этого она снова всматривается в его лицо. Как будто её цель сейчас не сбежать, а понять, кто перед ней. Она хмурит брови, пока он залезает рукой под её юбку и отодвигает трусы в сторону. Он размазывает по влагалищу выступающую влагу, а следом пропускает в неё средний палец. Она прерывисто вздыхает, прикрывая глаза. Ксавье находит в этом её желание. Поэтому тут же раздвигает её ноги шире и одним толчком входит в неё. Она шипит, прогибаясь в спине, и тогда Ксавье припадает к её лицу с поцелуями. Но она больше не даёт поцеловать свои губы, вместо этого она уворачивается от него, и он оставляет смазанные поцелуи на её шее.       Он тяжело дышит ей на ухо, двигаясь в ней, как изголодавшийся зверь. В голове пустота, поэтому он не сразу чувствует, как та стойкая энергия начинает крутится вокруг его тела. В груди расцветает злость, и он приподнимается. Смотрит на её глаза, в которых снова плескается знакомый ему яд. Смотрит на эти приоткрытые губы, которые ему снова не разрешено целовать. Смотрит. Кривит губы. И кладёт потные руки ей на шею, блокируя кислород. Уэнсдей пугается. Он видит. Видит по её прытким попыткам убрать его руки. Видит по этим попыткам выползти из-под него. Но его член всё ещё находится в её разгорячённом тугом лоне, а руки плотно сжимают кожу на её тонкой шее. Но её рубинового цвета радужки тухнут, и Ксавье опускает руки, кладя их по сторонам от её головы.       Её грудь вздымается. Она отворачивает от него голову и прикрывает глаза, переставая брыкаться. Как будто мирится со своим положением. Он рассматривает её лицо, пытающееся скрыть эмоции, и делает в неё ещё пару толчков и выходит, марая юбку и падая на спину рядом с ней. Эйфория не вечна, ему ли этого не знать. Только когда пелена блаженства спадает, его мозг начинает работать в обычном темпе. Ксавье подтягивает трусы и штаны, пока с закрытыми глазами он думает о правильности действий. К горлу подкатывает стыд. Он думает посмотреть на неё, спросить о состоянии, может быть, извиниться, но в ту же секунду она седлает его.       Он, почувствовав на своих бёдрах тяжесть, открывает глаза и встречается с чужими — напряжёнными, как тонкие струны. Он сгибает колени и кладёт руки ей на талию, тут же забывая про мысли о том, что так не должно быть; что он разогнался так, словно наркотик снова попал в его организм. Бывших наркоманов не бывает. Так и Ксавье в этом странном сне (или реальности?) чувствует, что временами его мозг как будто всё равно находится в какой-то дымке. Может, поэтому его действия напоминают импульс. Необдуманный. Грозный. Но в то же время Ксавье помнит, что прошло немало времени с тех пор, как он перестал употреблять. Тогда это особенность его характера?.. Ксавье было легче скидывать такое поведение на наркотики, а не на себя самого, погрязшего в грехах по собственной воли.       — А теперь с самого начала, Мистер Торп, — начинает Уэнсдей, словно бы рыча, как разъярённая кошка, — кто вы?       Ксавье чувствует порхающую неизбежность. Уже сейчас ему понятно одно: её не интересует Ксавье Торп, ей нужен Мистер Торп. С самого начала Уэнсдей что-то выискивала в его поведении, будто бы в чём-то его подозревая. И он уже сейчас понимает, что скрывать истину перед ней — бессмысленно, но он отвечает:       — Твой учитель.       Её не устраивает ответ, он видит это по её сжатым губам.       — Я спрашиваю не о том, кем работает Мистер Торп, я спрашиваю, кто ты, человек, притворяющийся Мистером Торпом.       Он смотрит на неё, будто бы наивно полагая, что сейчас она позлится, а через пять секунд успокоится и ляжет спать. Его Уэнсдей так и поступала: начинала с ним разговор, а как понимала, что эта попытка никуда не приведёт, оставляла, как есть. Ксавье, конечно, плохо помнит о таком. Но знает, что озлобленная Уэнсдей — это не то, что он часто видел. Она быстро остывала, делая безразличный вид.       Она ждёт объяснений, но он молчит. А следом он видит, как её глаза снова загораются. Его внутренности немного сжимаются из-за понимания, что теперь им не управляют эмоции, а её новая сила опасна. Чаши весов немного меняют позицию: теперь у неё есть преимущество перед ним. Но она только подтягивает с комода пачку сигарет и зажигалку. Открыв пачку, она зажимает сигарету губами и поджигает её кончик. Затягивает дым и выдыхает прямо ему в лицо. Комната скоро наполняется горьковатым запахом, и Ксавье не понимает, нравится ему это или нет.       — Так что? Будем и дальше в гляделки играть? — произносит она, снова выдыхая струйки пара. С зажатой между пальцами сигаретой она стряхивает пепел ему на рубашку. И Ксавье не понимает, почему он терпит это. Что-то заставляет его молчать о том, откуда он, что произошло и как он оказался здесь.       — Лёгкие прокуришь, — наконец-то говорит он. Уэнсдей кривит губы и нос: конечно, это же то, что она хотела услышать. А между тем Ксавье думает, как подать ей информацию. Что сказать, а о чём лучше промолчать?       — Не тебе меня учить, — она ухмыляется, а потом, будто поразмыслив, выдаёт: — Знаешь, мне абсолютно всё равно, что ты скрываешь. Хочешь играть в тайную личность? Играй, но без меня.       Уэнсдей слезает с него, встаёт на пол и отходит к дверному косяку. Упираясь в него, она говорит ему такое сухое: «Убирайся», что у Ксавье сводит челюсть. Он садится и в спешке вываливает на неё всё: начиная о неудачном браке, заканчивая догадками про эту реальность или сон. Она слушает, не прерывая. Но Ксавье лишь мельком улавливает её эмоции: там недоверие, капля сочувствия, но там же — решительность. Как будто ей его жаль, но не настолько, чтобы угождать его желаниям. Поэтому на его слова о том, что он хочет остаться в этом зеркале, что он хочет попробовать наладить отношения с ней, как он это назвал, с копией его Уэнсдей, она шепчет ему:       — А я чем заслужила эти изменения? Ты не подумал, Ксавье, о том, что твоё желание эгоистично? Ты ищешь лучшей жизни для себя, но не для того, кто примет сопутствующие условия.       Прошлая сигарета уже догорела, поэтому сейчас Уэнсдей тихонько покуривала вторую. Этот разговор оказался утомительным, и даже она уже кое-как держится на этих каблуках. Не так она представляла этот вечер, но таким его уготовила судьба или какая-либо другая штука, любящая лишний раз омрачить жизнь.       Ксавье не отвечает на её вопрос. Он даже не задумывался о том, что в этих зеркалах кипит не просто иллюзия жизни, а жизнь. Это, оказывается, такие же люди. Или нет?.. Он кидается к её ногам, ловя её растерянные глаза. Она приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, пока он неразборчиво кричит что-то вроде «Пожалуйста», «Дай мне шанс», «Хотя бы в этот раз будь мила со мной». Когда до неё доходит суть сказанного, Уэнсдей закипает и хочет отстранить его от себя, решая задействовать свою магию, потому что он упёрто обнимает её колени.       Её не устраивает жизнь, которую предлагает Ксавье. Быть чьей-то копией… Совладать с изменениями, которые принёс за собой Ксавье. Удобные ему, но не ей. Она мечтала стать героиней рассказа о любви. Пусть по-своему неправильной. Но только Мистер Торп, её любимый преподаватель литературы, иногда балующийся рисованием, мог предоставить ей иллюзию вовлечённости, нужности. Что-то на секунду щёлкает у неё в голове, когда она вспоминает застывшие слёзы в глазах Ксавье, когда он рассказывал ей о своей Уэнсдей. О той, что совершила самоубийство. Будет ли Мистер Торп любить её, когда пройдут её семнадцать лет?.. Когда перед ним будет стоять взрослая женщина, разрушившая его брак? Разные мысли вьются в её голове, из-за чего она немного остывает, и былого заряда энергии в её груди, наделённой злостью на просьбы Ксавье, нет.       Только Ксавье чувствует это изобилие энергии вокруг своего тела. Готовый к тому, что она его оттащит, как нерадивого щенка, он жмурит глаза. Ощущать телекинез — не самая приятная вещь. Она вытягивает энергию не только из Уэнсдей, но и из него.       Но всё быстро затихает: энергия перестаёт виться вокруг него, Уэнсдей стоит спокойно. Он хмурится, поднимая голову вверх. Тело Уэнсдей застыло, словно она фарфоровая кукла. Он перестаёт обнимать её колени, привставая. Ксавье растерянно дотрагивается до её щеки. Холодная. Как это произошло? Он осматривает свои руки. Тень сомнения бьёт его по вискам, когда он резко думает о том, а могла ли быть у Мистера Торпа своя способность? Он же тоже изгой? Он же преподаёт в Неверморе, верно? У Ксавье есть только догадки, но глупо спорить о том, что его способность — вещие сны и оживление нарисованного — тоже осталась бы на месте, когда способность Уэнсдей оказалась иной.       Он обхватывает свою голову, раздумывая над тем, как долго это колдовство продлится? Уэнсдей же должна расколдоваться? Он же зря переживает? Что же… Это будет хорошо для них обоих. Он подумает над тем, что делать дальше. А она?.. Может быть, она не отключена от действительности?..       Ксавье снова смотрит на неё. На эту застывшую статую. Он же понимает, что быть с этой Уэнсдей, значит, снова тешить себя иллюзиями. У них одна внешность с его Уэнсдей. Но это всё равно другой человек. У неё другая способность. У неё другие привычки, другие цели. Эта Уэнсдей — такое же искусство, как и его Уэнсдей. Ему нравится её стиль. Ему нравится её дерзость и смелость. Но по сравнению с его Уэнсдей — это искусственно. Это не по-настоящему.       «Это новая игра с другими правилами. Это другие последствия», — рассуждает Ксавье, ходя по комнате из стороны в сторону. А потом он слышит трель телефона… Он непонимающе хлопает себя по штанам. Телефон находится в заднем кармане. Он смотрит на входящий вызов под именем «Жена», и нервно сглатывает. Мистер Торп, что за дела ты мутишь?       Хочет ли Ксавье принимать такие условия? Он сбрасывает звонок. Но на этом нервы не утихают: он слышит треск позади себя. Оборачивается и видит, как тело Уэнсдей покрывается трещинами. А какие-то куски, облачённые в фарфор, крошатся на пол. Ксавье озадаченно подходит ближе. Возле неё становится тяжело дышать. Воздух нагревается так, словно они находятся в печке.       Он отходит. Страх не перестаёт наматывать круги в его желудке. К горлу подкатывает тошнота. Не это место. Не эти люди. Не эта Уэнсдей. Останется здесь — наберёт ещё больше проблем, чем у него было. Эта Уэнсдей не полюбит его так, как он желал. Видеть восхищение в её глазах — необыкновенно, но то восхищение было адресовано не ему, а Мистеру Торпу. Его копии.       — Куда же ты? — слышит Ксавье хриплый голос Уэнсдей, выйдя из той комнаты. Он ищет зеркало. Оно должно у неё быть. Дом же огромен. — Быстро же ты сдался, — доносится до него. Он не спорит. Он хочет поскорее сбежать. Особенно сейчас, когда его уши улавливают чьи-то тихие шаги позади. Он не знает силу Мистера Торпа. Он не понимает её природу. Но она чем-то напоминает силу горгон. Пока он бродит быстрым шагом по коридорам, заглядывая в комнаты в поисках зеркала, он размышляет о том, как Аякс распоряжался подобной силой. У него за способность отвечали змеи на голове. Уэнсдей застыла от прикосновения его рук… Потому что он не хотел её отпускать… Он слышит стук её каблуков… Теперь она не хочет его отпускать?..       Ксавье чувствует, как потеют руки. Он прошёл весь первый этаж по кругу. Зеркал нигде нет. Его пугает мысль, что, возможно, из-за темноты он пропустил своё спасение. Свой выход из этого сладкого местечка, превратившегося в кошмар. Такой холодный. Такой свирепый. Её алое свечение выдаёт её местоположение, когда свечи и лампы тухнут.       Она зовёт его нежно-ласково «Ксавье», и только сейчас до него будто бы доходит мысль, как он спалился. Его спалила не дезориентация в новой обстановке, его спалила импульсивность. Мистер Торп, подобно уважаемому преподавателю, не имел права вести себя, как взбалмошный подросток. А Ксавье именно таким и казался, когда грубо схватил Уэнсдей за затылок, когда прижал её к кровати… Он вспоминает её прикосновения, наполненные теплом. Она не понимала грубости к себе. Она не принимала его нетерпение. Потому что Мистер Торп одаривал её душевностью, чуткостью и мягкостью.       Он видит её силуэт, поднимающийся на второй этаж. Как робот, лишённый чувств. Из её чёрных трещин сыплются искры, и Ксавье думает, может ли загореться дом, потому что пол — деревянный. Она теперь ни капли не напоминает Уэнсдей. Как будто магия Мистера Торпа превратила её… в куклу из фарфора, внутри которой кипит огонь и льётся кровь. Как будто его магия способна создавать… Кого?.. Ксавье трёт свои руки, кусает себя за пальцы, пытается как-нибудь отозвать колдовство. Но Уэнсдей продолжает медленно подниматься к нему. И Ксавье чертыхается, двигаясь вдоль коридора. Зеркало, зеркало… Плевать. Просто сбежать. Зачем ему разбираться с особенностями этой вселенной, когда всё и так идёт не так, как хотелось.       — А ты не думал, что тебе проще умереть, чем искать свою Уэнсдей среди зеркал? — говорит задумчиво эта Уэнсдей, пока Ксавье обозначает себе, что ему нужно попытаться найти санузел. Хотя бы осколок зеркала. Ему нужно вернуться в лабиринт. А ещё лучше — в свою реальность. Он же ещё не умер, ведь так? Она же не собирается его убить? Она же просто хочет оставить его здесь? Почему это не вызывает в нём радость? Потому что это проблемы, с которыми ему придётся разбираться: начиная от сомнительных дел Мистера Торпа, заканчивая тем, в кого превратилась Уэнсдей. Ему нужна его Уэнсдей. С теми проблемными видениями. Потому что ради этого он и начал это путешествие в лабиринте. — Ты такой трус, Ксавье… — разочарованно выдаёт она, а он делает вид, что не слышит.       Наконец-то он открывает дверь, ведущую его в санузел. На секунду ему кажется, что удача снова улыбается. Но магия вокруг его тела появляется из ниоткуда, когда он забирается на раковину и тянет руку к зеркалу. Рука проходит сквозь стекло, и место прохода светится белым. Ксавье облегчённо выдыхает. Он роняет все вещи, стоящие на полочке перед зеркалом, чтобы быстрее пролезть.       А следом его ногу обхватывает рубиновый свет, и кто-то хрипло дышит позади него. Он болтает ногой, чтобы как-то отцепиться от её проклятой силы, но она тянет его на себя. Ксавье оборачивается. Она стоит совсем близко. В животе образуется холод, когда он всматривается в её глаза, запечатанные кровью. На секунду он видит в ней ту копию, которая проявляла к нему ненависть. Но наряд не тот… Эмоции не те… Но от неё теперь разит злостью.       — Теперь я тебе тоже не нравлюсь? — спрашивает она, едва шевеля опалёнными губами.       Он молчит, подмечая, что её телекинез определённо слабее, чем был до этого. Его способность, видимо, перекрыла её личность. Она говорит то, что знает или помнит, исходя из его откровения. В голове отдаёт: «Она искусственная», «Она не настоящая», «Она… Она копия». И он отвечает ей: «Я тебя ненавижу». Она на секунду отпускает его, будто бы недоумевая от его ответа. Из её трещин начинает вытекать больше крови, словно слёзы. Ксавье не видит этого: с её замешательством он быстро перелезает в зеркало.       Он закрывает глаза, проваливаясь в белое свечение. А в груди разрастается огонь, когда он слышит позади себя шипение, словно на эту треснувшую фарфоровую куклу вылили ведро холодной воды. Мистер Торп ещё не знает, что своей дьявольской способностью он убил ту, что согревала его сердце с осенними проливными дождями. Потому что Ксавье умело наводит хаос не только в своей жизни, но и в чужих. Потому что он всё ещё не понимает, что мир не крутится вокруг его проблем и несчастья.       А Ксавье ещё не знает, что теперь и его время угасает. Вместе с попытками умирают частички его души. Сама вселенная даёт ему шанс, создавая для него эти реальности. Но он не хочет сталкиваться с новыми препятствиями. Он думал, что всё будет легко. А копии живут, пока он даёт им свою энергию. Забирая у каждой копии жизнь, вселенная скоро заставит его платить по счетам.