Балибри

      Иногда нужно что-то отпустить. Даже если это что-то очень ценно. Не может быть взлётов без падений. Ксавье пытался сохранить обречённые с самого начала отношения. Одно дело — влюбляться, и совсем другое — любить ту версию человека, который вырастет вместе с тобой. Никто не застревает в одном возрасте, зато с лёгкостью можно застрять в мечтах.       Мысли в его голове, словно тысячи ниток, начинают сплетаться в кокон. Он где-то среди ниток. Идёт по ним, будто по натянутому канату, и пытается поймать равновесие. Но каждый раз падает и летит, пока не получится ухватиться за другую нитку. Существует много историй, где рассказывают о том, что люди перед смертью видят туннель. Светлый, манящий и долгожданный. А в его случае туннеля нет… Потому что он всё ещё живёт, пусть и скитается по собственному сознанию.       Мимо него пролетают большие пузыри, в которых он видит чьи-то улыбки, слышит смех и слёзы… В этих пузырях живут моменты прожитых лет. Ксавье пытается заглянуть в них. Хотя бы на секунду. И заглядывает в тот, где ему улыбается мама.       Его прошибает ток. У него трясутся руки. В воспоминании мама ещё совсем молода, потому что она и умерла рано. Он никогда не видел морщинок на её лице, никогда не слышал советов от неё, потому что маленький он не нуждался ещё в наставлениях.       Его тогда волновали мультики и игрушки, любовь родителей и ничего более. И у него была любящая семья, как его детскому сознанию казалось. Ребёнок не знает той боли, которая исходит от любви. Ксавье не знал, что холодный отец и стал причиной того, что его мама вышла в окно. Без минуты сомнений. Её не остановил ни маленький сын, ни страх. Потому что она хотела только долгожданного спокойствия. Того туннеля, в котором можно найти покой и тишину. Кричать о боли не принято, по крайней мере, о ней не хотела кричать Шелли Торп.       В интернете об их семье пишут трагедию, постигшую великую любовь. И только Винсент Торп знает, что любви там не было, а трагедия звучит слишком романтично, чтобы таковой быть. Он не грустит, не жалеет. Свесив сына на нянек и пару раз сказав что-то лиричное о погибшей жене, он забыл о неудачной попытке научиться любить. Увы, любовь не купишь. А любовь одного человека, в отношениях разбивающаяся на куски, не способна заставить сердце трепетно биться.       Хотя… Если бы родители Ксавье знали, что своим примером они послужат началу страданий сына, то, может быть, они бы попытались объяснить ему то, что происходило между ними. Может быть, они бы сказали ему о том, что думать можно вечно… О прошлом, о будущем, о чём-то хорошем… Но заставить любить не того человека нельзя. Можно ждать вечность, но нужного результата можно так и не получить.       Ксавье тяжело дышит, паря в черноте и пытаясь ухватиться за переливающиеся нитки. Каждый захват как удар тока. Он жмурится, сглатывает накопившуюся слюну и пытается ещё раз. Он не знает, что он тут делает. Но кто-то шепчет ему: «Следуй к кокону». И он повинуется.       Нитка за ниткой… Нитка за ниткой… На пальцах начинают болеть мозоли. Ксавье недовольно мычит, но этот звук растворяется, и никто его не слышит. Он хочет что-нибудь спросить… Но рот не слушается, его словно зашили. У него нет времени провести ладонью по рту или по лицу… Он только чувствует капельки пота на своей коже. И осознает спутанность мыслей, потому что, хоть он и пребывает в чём-то похожем на сознание, но он не помнит, как он тут очутился.       Кокон растёт, обрастая новыми цветами. Нитки из-под ног и пальцев Ксавье уходят. А в какой-то момент кокон загорается белым, заставляя черноту отступить. Он закрывает глаза, а спустя секунду он уже чувствует под собой что-то твёрдое.       Земля. Он открывает глаза, хмурясь от света. Лучи солнца заставляют траву блестеть изумрудом. Ксавье вдыхает свежий воздух, и ему кажется, что он ожил. Но разве он умирал?       — Ксавье? — слышится чей-то знакомый голос. Он замечает чьи-то ноги рядом с собой. Пытается поднять голову, чтобы посмотреть на говорящего, и замечает сначала белое пятно вместо лица. Моргает. Раз. Два. Три. Подносит одну руку ко лбу, чтобы создать импровизированный козырёк от солнечного света.       Прищурившись, он наконец-то узнаёт в человеке перед собой…       — Мама, — шепчет он не то радостно, не то с грустью, не веря своим глазам. Женщина приседает перед ним, положив руки на его плечи, чтобы помочь подняться.       — Как ты тут оказался? — спрашивает она, с нежностью осматривая его лицо. Шелли в той реальности не суждено было увидеть сына взрослым, но даже здесь она смотрит на него так, словно не ожидала увидеть его.       — А ты? Как ты жива? Я умер, да?       Шелли хмурится, чуть-чуть отходя от него.       — С тобой всё хорошо, Ксавье? Ты же сам отказался идти на похороны своего отца…       Он застывает. Он всё-таки жив? В голове пару раз звучат её слова об отце… И он с нескрываемым волнением начинает оглядываться по сторонам. Изумрудная трава и свежий воздух… На кладбищах может быть красиво, чтобы живые не пугались. На кладбище может быть даже уютно, если хочется поскорее попрощаться с умершим родственником. Так говорила Уэнсдей… Так считает и он. Он постепенно вспоминает, оглядываясь по сторонам, о версиях Уэнсдей… Об изменённых реальностях.       Действительно свежие цветы, росшие на могилах, создавали в воздухе приятные нотки. Солнце освещало путь и для мёртвых, и для живых. Слишком реально, чтобы быть ложью. Нужно ли ему снова попытаться найти Уэнсдей? Если он всё ещё не умер… Значит, того снова не хотела она? Это Уэнсдей его оживляет? Что ей ещё нужно ему сказать через кого-то? Ему хочется пойти её искать, но он замечает надпись на надгробии рядом с ними. Винсент Торп.       — Что? Как? — он растерянно смотрит на свежую могилу, и Шелли снова кладёт руку ему на плечо.       — Смерть — это не конец, Ксавье, ты же знаешь. Иногда это хорошо для живых точно так же, как для мёртвых.       — Как ты можешь так говорить?! — взрывается он от её слов. Глаза начинают слезиться. Он поворачивается к матери, но её сочувствующее лицо не пронизано болью от потери. — Ты же любила его!       — Он был твои отцом. Навсегда твои отцом. Но для меня он не навсегда мог быть мужем. В какой-то момент, Ксавье, жизнь показывает, что ты впускаешь в свою жизнь не любовь всей жизни, а знакомого незнакомца. И лучшее решение для них обоих — признать это.       — И в горе, и в радости… Принять недостатки друг друга… Пытаться соответствовать… Ты же… Ты же так и жила! Как ты можешь говорить, что любовь не заставила тебя быть с ним навсегда… Ты даже не скорбишь по нему!       Лицо женщины меняется с сочувствия на серьёзность. Он видит в глазах мамы решительность… Он видит в ней понимание его слов, но у неё своя правда жизни.       — Знаешь, Ксавье, что портит отношения? Что портит любовь? Попытка быть кем-то другим для человека, который не может принять тебя настоящего. Я не совсем понимаю, говоришь ли ты обо мне и Винсенте… Или в твоих словах кто-то или что-то скрыто, но… Я понимаю, тебе больно слышать, больно знать, что твои родители не могли любить друг друга вечно. Но они всегда любили и любят тебя.       Ксавье пытается сдержать слёзы. Он не был уверен, что отец в его реальности когда-либо любил. Винсент часто избегал его, что в детстве, что во взрослом возрасте. Он уже более уверен в том, что находится ещё в одном зеркале… Но какое-то сомнение подкрадывается к нему, и он снова бросает взгляд на могилу. На фотографии отец улыбается. И это впервые, когда он видит его улыбку.       Это… Точно не то, к чему он привык. Поэтому здесь мама… Поэтому он впервые слышит от неё, что отношения с отцом не были для неё хороши и комфортны.       — И ты… Просто отпустила его? — спрашивает Ксавье после нескольких секунд раздумья. К нему потихоньку возвращается память вместе с осознанием, что здесь… В этой реальности что-то было изменено. Здесь мама жива, но отец… Зато он наконец-то может посмотреть на ситуацию со стороны. Наконец-то его Уэнсдей показала ему, что модель любви его родителей не была идеалом. Она несколько лет ломала голову над тем, из-за чего Ксавье так старался быть похожим на кого-то. Сначала он почти копировал своего отца, а затем, поняв, что что-то всё равно не так, пытался соответствовать жене, надеясь, что хотя бы так их отношения не развалятся.       — Просто отпустила, — соглашается с ним Шелли, тепло улыбнувшись. — Любовь не должна причинять боль. Если она это делает, то ты ошибся… И открыть своё сердце для кого-то другого… Это лучший вариант. Надеюсь, ты не наступишь на грабли мои или своего отца.       «Уже наступил», — хочет сказать Ксавье, но вовремя прикусывает язык.       Тень из-под него растворяется… И он поднимает голову к небу. От солнца не осталось и следа, вместо него на небо набежали грозовые тучи. Его мама тоже замечает изменение в погоде. Подол её летнего лёгкого платья в цветочек развивается из-за порывов ветра.       — Думаю, нам пора домой, — говорит Шелли. Ксавье не знает, попадёт ли он в дом, который он помнил… Но если попадёт, то разревется, потому что воспоминания из детства, когда ему казалось, что в его семье всё хорошо, ударят его по голове.

***

      Дом оказался другим. Ксавье осторожно следует за мамой. Капли потихоньку начинают стучать по асфальту, но они успевают зайти в дом. Тогда Ксавье и вспоминает про своего двойника, которого он встретил в зеркале, где ученики Невермора были помешаны на драгоценных камнях. Его мама заикнулась о том, что он отказался находиться возле могилы отца… Ксавье не хочет встречаться с ещё одним двойником, поэтому он шустро скрывается в ванной комнате.       Шелли успела только озадаченно посмотреть ему вслед. Вероятно, в этой реальности Ксавье был ещё подростком. Он так подумал, потому что видел волнение в глазах мамы. Быстрый побег до ванной комнаты со словами «Люблю тебя!» вызвали бы у каждой матери сто один вопрос.       Но Шелли не успела их задать. Когда Ксавье слышит стук в дверь со словами «Всё хорошо?», он уже трогает зеркало. Рука проходит… Но её обволакивает красный свет. Ксавье хмурится… Тревога закипает в нём, а его мама начинает дёргать ручку закрытой двери. Ему на пару секунд мерещится Уэнсдей, обладающая телекинезом… Её безжизненные глаза отдают в воспоминаниях. И он, несмотря на предупреждающий красный свет, забирается на раковину и входит в искрящееся зеркало.       Он не чувствует боли. Но чувствует, как его тело приятно расслабленно… Как в голове внезапно нет никаких мыслей. Он будто спит, а когда открывает глаза, то замечает знакомую ему мебель. Он лежит на полу, вокруг него разбросаны дневники. Он видит в недалеко стоящем напольном зеркале своё отражение.       Ксавье помнит это место. Конечно, помнит. Место, которое он считал домом. Правда, некомфортным, но начинает волновать его это по-настоящему только сейчас. Он замечает дневники и вспоминает прочитанную часть записей. Обиженный мальчик и жертвенная девочка.       Он не может сказать Уэнсдей: «Это было гениально. Спасибо, что наконец-то рассказала мне всё, что я не замечал. Спасибо, что открыла мне глаза на собственную глупость и блеклость». Но Ксавье не скажет это ей. Она так и не появилась перед ним снова. Она так и не смогла рассказать ему обо всём прямо, без прикрас… Отчасти он понимает, почему она так поступила.       Но горечь и злость съедают его сейчас изнутри. Пятнадцать лет брака… Чтобы оказаться в такой отвратительной ситуации. Чтобы почувствовать себя ничтожеством… Чтобы из любви породить ненависть к себе, к Уэнсдей, к их браку… Уэнсдей была права. Конечно, она была права. Ксавье, правда, ненавидит такую жизнь. Пора признать это. Он ненавидел. И будет ненавидеть, если её не уничтожить…       И он встаёт. Решительно, уверенно… Он вспоминает слова мамы. Сначала ему её слова показались дикостью, но… Он устал. Уэнсдей тоже. Тогда для кого ещё стараться сохранить то, что, оказывается, не приносит удовольствия никому? Он думал, что любит… Но там же… Кипит ненависть, и он наконец-то её принимает.       Без капли сожалений в глазах берёт первую попавшуюся под руку статуэтку кошки с комода и бросает в зеркало. Осколки разлетаются по полу. Но ничего не происходит. Слёзы начинают вытекать из его глаз. Быстрым шагом направляется на кухню и берёт спички из выдвинутого ящика. Чиркает пару раз по стенке коробка, спичка загорается, и он бросает её на когда-то драгоценные его душе дневники.       Страницы подхватывают пламя, стирая размашистые, нервные записи, пропитанные его болью. Мало. Этого мало. Он не понимает, как выбраться из этого кошмара, но понимает, что ему нужно всё уничтожить. Серебряная дорожка проникает в комнату. Ксавье видит в этом луче что-то странное… Луч не может так падать. Он бы бежал по полу… Но серебром отливают застывшие часы. Он подходит к ним, бросив позади себя ещё одну зажжённую спичку. Берёт часы в руки и трясёт их.       Звука нет. Он открывает отсек с батарейками. Отсек пуст. Это странно. Часы всегда шумели и лишь ненадолго затихали. Но здесь… Они, видимо, и не должны работать. Мысль приходит к нему внезапно. И он надеется, что она верна. Время будет застывшим, пока часы не получат заряд энергии.       Но запасных батареек у них никогда в доме не было. Уэнсдей покупала новые впритык. Ксавье даже не знает, могла ли Уэнсдей куда-нибудь класть внезапно заранее купленные батарейки. Поэтому он кидает часы на пол и пару раз бьёт их ногой.       Часы трескаются, ломаются… И до него доходит запах гари. Он пару раз кашляет. Слабость одолевает его. Слёзы капают в приближающийся огонь. В какой-то момент ему кажется, что попавшая на руку слеза — это кровь. Серый дым быстро заполняет комнату, и Ксавье больше не видит серебристого луча. Больше не видит свои руки и сломанные часы у ног. Перед глазами начинает темнеть…       Он не просит Уэнсдей прекратить эти страдания. Он просит Бога простить и наконец-то принять его заблудшую душу. Он, закрывая глаза и чувствуя, как немеют ноги, падает в пламя и думает, услышит ли Бог его?       Ксавье слышит треск, но не замечает, что эта реальность наконец-то ломается.