До рассвета

Он был взволнован весь день. Драко не знает, почему, но именно с этим он просыпается — с ужасно раздражëнным и тихим Гарри, что, как ни странно, совсем не то настроение, в котором Драко привык видеть Гарри Поттера в последнее время. С другой стороны, недовольство Гарри не похоже на то недовольство, которое было раньше. Раньше, то есть до того, как они стали такими, какие они есть сейчас, раньше, когда были только насмешки и обзывательства. Да и то в основном это Уизли подстрекал и провоцировал Поттера. Драко никогда не задумывался об этом раньше, но Гарри довольно пассивен. Но не сегодня. — Ублюдок, — бормочет Гарри в раковину во время завтрака, по локоть погрузившись в грязную посуду, чтобы прочистить слив. Драко потягивает чай и наблюдает за раздражением на лице Гарри. — Нужна помощь? — Спрашивает он, но Гарри не отвечает. Как будто он вообще не слышал Драко. Он иногда так делает: полностью игнорирует присутствие Драко. Драко старается не обижаться на это. Гарри стонет, раковина стонет ему в ответ, и Гарри громко рычит на неё. Драко решает, что ему нужно оставить Поттера наедине. Они слишком долго были заперты вместе, и хотя Драко ничуть не скучно, и он не устает от общения с Гарри — он общительный человек, а Гарри слишком интригующий, чтобы с ним было скучно — он думает, что, возможно, Гарри чувствует себя иначе. Он выходит из кухни с минимальным шумом и направляется на улицу. Сегодня гораздо теплее, чем вчера. Настолько тепло, что Драко на мгновение задумывается о купании, но когда он доходит до берега, передумывает и решает просто помочить ноги. Он помнит, как делал это в детстве, слишком много раз, чтобы сосчитать. Родители загорали на своих шезлонгах, разговаривая тихим, дразнящим голосом, пока маленький Драко плескался в воде. Именно его матери постоянно приходилось менять солнцезащитные чары на теле Драко, чтобы избежать солнечных ожогов. Драко было всë равно. Теперь он закатывает штаны, внимательно следя за плечом — боль беспокоит только при резком движении или неожиданном рывке. Драко останавливается на секунду, прежде чем войти в воду. А потом он просто стоит там, бесцельно плескаясь. Ощущения другие. Вода, которая так тепло обнимала его в детстве, теперь жёсткая и ледяная, мелкие камешки впиваются в ступни, а ветер хлещет по полузажившей ране на лице. Просто ещё одно напоминание о чём-то давно ушедшем. В этом нет никакой радости. Драко едва не оглядывается через плечо, чтобы проверить, не отдыхают ли на берегу его родители, но останавливает себя. Если он оглянется, то потеряет рассудок. Он и так на волоске от этого. Это просто огромный, бесконечный пляж. Растянувшийся до самого горизонта. Он не видит в этом ничего привлекательного, и не понимает, как Гарри находит утешение, гуляя по этому месту среди ночи или рано утром, кормя чаек. Драко окидывает взглядом весь пляж, замечая обереги в сотне ярдов с каждой стороны, но никаких указаний, никаких признаков невооруженным глазом не видно. Гарри мог бы запросто выйти за пределы защиты без предупреждения, учитывая то, сколько он ходил. Может быть, Драко стоит поговорить с ним об этом, но, с другой стороны, может быть, сказать ему что-то подобное будет считаться выходящим за рамки его обязанностей или границ. Драко на мгновение впадает в ступор. Вот до чего он опустился, уважая — из всех возможных людей — границы Гарри Поттера. Он не возражает против этого, он должен был бы, но не возражает. Гарри заботится о границах и частной жизни, а Драко, по какой-то причине, на это наплевать. Нет, он не собирается указывать Гарри, что делать. Он даже не думает, что Гарри знает, что Драко известно о его полуночной активности. Вода не доставляет ему никакого удовольствия, поэтому Драко топает обратно на песок, сокрушаясь по поводу того, как крошечные песчинки прилипают к его ногам. Драко громко ругается, порезавшись о случайную ракушку, подпрыгивает на месте и хватается за ногу. — Прокля́тые штуки, — он с презрением смотрит на неё и потирает покрытую песком ногу. Его плечо сочувственно пульсирует. Он поднимает ракушку, она белая, с углублениями, и тонкими фиолетовыми линиями. Он собирал их, когда был младше. Он вообще много чего собирал, когда был младше. Он невольно опускается на песок, немного прохладный, но Драко это не смущает. Позже песок станет настоящей головной болью, когда Драко будет раздеваться, но это проблемы будущего Драко, а может быть, и Гарри. Он рассеянно проводит рукой по песку, собирая ещё несколько ракушек. Он чувствует себя ребёнком, который собирает ракушки и делает из них ожерелья только для того, чтобы забыть о них к концу дня. В детстве ему никогда не разрешали забирать подобные вещи с собой в поместье. Не совсем понимая, что он делает, Драко достаëт из заднего кармана штанов свою палочку, превращает одну из ракушек в длинную тонкую чёрную верёвку, и кладёт её на землю. Кажется, что она порвëтся от одного сильного рывка. Затем он осматривает окрестности в поисках других ракушек. Он не делал этого годами. К тому времени, когда у него на коленях оказалось около двух десятков ракушек, некоторые из которых были немного сколоты, но в основном целые и разноцветные, под ногтями у него уже скопился песок. Он не помнит, чтобы на пляжах было так много песка, когда он посещал их в детстве. Кончиком палочки Драко терпеливо проделывает крошечные отверстия в ракушках, не обращая внимания на налетающий сбоку ветер, по очереди нанизывая ракушки на верёвку. В порядке расположения ракушек нет никакой особой закономерности. В основном потому, что он выбирал только красивые и не слишком разбитые ракушки. Конечный результат получился хуже, чем он ожидал: во-первых, ожерелье кажется потрëпанным, а во-вторых, на верёвке осталось слишком много пустого места. Драко сжимает его в руке, и тут ему в голову приходит самая нелепая мысль на свете. «Я должен подарить его Гарри». Его глаза закатываются от собственного идиотизма. Это нелепо, эта штука... что бы там ни связывало каждую связную мысль и воспоминание с Гарри, чёрт возьми, Поттером. Его испортили. Нет, не испортили, а овладели им. Не Поттер, а та часть его мозга, которая поклоняется земле, по которой ходит Гарри Поттер. Эта часть не молода и не нова. Она существовала годами, скрытая и замалчиваемая под слоями ненависти и мелкой злобы. Теперь она жаждет мести. Драко настолько беспомощен перед лицом этого, что его сердце сжимается всякий раз, когда он сознательно думает о том, чтобы причинить Гарри боль, насмехаться над ним, или снова стать для него мудаком. Но правда в том, что Драко и есть мудак. Язвительный и ужасный, и просто… не такой, как Гарри. Чего он вообще пытается этим добиться? Заслужить одобрение? Ну да, разумеется, но это должно быть нечто большее. Они уже друзья. Определение, данное слишком осторожно. Значит не дружба. Но что-то. Что-то другое. Что-то, что Северус не одобряет. Он думает, что Гарри — его пчела в банке. Он думает, что Драко влюблён в Гарри. В восемь лет Драко не был влюблён в пчёл, он был одержим ими. Это, что бы он ни испытывал к Гарри, имеет очень мало общего с одержимостью. Драко накладывает на одну из ракушек следящие чары, рассчитывая, что Гарри примет это жалкое подношение — без какой-либо причины — и потрудится надеть его, а не выкинет в мусорное ведро. Он снова смотрит вдаль и снова представляет, как Гарри выходит за пределы защитных чар, даже не подозревая об этом. Мысль приводит его в ужас, если честно. Это всего лишь мера предосторожности. И если Гарри не примет подарок, Драко всё равно ничего не сделает. Он же не подглядывает за Гарри в душе, и не дёргает за волосы, он просто осторожничает. И, кроме того, Драко заботится о безопасности Гарри гораздо больше, чем о личных границах. Гарри даже не нужно будет знать о заклинании, и, как говорила его мать, «предосторожность лучше, чем устранение ущерба». Это и есть та самая «предосторожность» Драко, если Гарри решит принять это жалкое, детское предложение. Он не станет откровенно смеяться над Драко — Гарри не делает этого теперь, когда они друзья; он возьмёт ожерелье, неловко попытается скрыть гримасу, поблагодарит Драко, а потом, вероятно, забудет о нём. Это отстой. Это жалко. Это убогий Драко Малфой в убогом теле. Раньше это был убогий Драко Малфой в элегантной обëртке Слизерина, которая устрашала других… Теперь он вернулся к ожерельям из ракушек, мраморным полам и неуверенности в себе. Он проводит по лицу рукой, покрытой песком, и морщится от лёгкого жжения на шраме. Верно, он уже не тот Драко Малфой. Он теперь отстой, внутри и снаружи. Когда он заходит в коттедж, Гарри сидит на диване, откинувшись на спинку, поджав ноги к груди, и просто смотрит вдаль, как обычно. Молча. Драко подходит к дивану и осторожно опускается рядом с Гарри, сжимая в одной руке ожерелье, а в другой — свою палочку. Его плечи напряжены, поза жëсткая, в то время как Гарри, несмотря на то, что ему тесно, выглядит совершенно спокойным. Драко сидит, повернувшись к нему лицом, просто наблюдая за лëгкими движениями на лице Гарри. У него возникает нелепое желание сократить дистанцию между ними и каким-то образом прижаться лицом к лицу Гарри, просто, чтобы увидеть его реакцию. Маленький эксперимент. Сделав дрожащий выдох, он начинает наклоняться, слегка наклонив голову и навострив уши в поисках любых признаков реакции Гарри. Гарри даже не признаёт их близость. Конечно же. Он может быть за много миль отсюда. Драко закрывает глаза, он чувствует тепло, исходящее от кожи Гарри. Он так близко, и это волнительно. Это настолько волнительно, что дыхание Драко учащается. Это будет чмок, быстрый и маленький. Он просто хочет узнать, каково это. Кожа Гарри всегда тёплая, в отличие от его, и на ней тоже есть шрамы, крошечные, серебристые, потускневшие, но, в отличие от гротескной раны Драко, они мягкие и поблекшие. Его губы почти касаются кожи, находясь так близко, что его дыхание достигает волос Гарри, и они шевелятся. В этот момент Гарри отстраняется, оставляя Драко в неловкой позе. Гарри смотрит на него, глаза не расширились от шока, а просто наблюдают, и Драко чувствует, как его лицо мгновенно вспыхивает. Это была глупая идея. Он идиот. Мерлин, что он наделал? Он замирает в ужасе на полсекунды, ракушки впиваются в его сжатую ладонь. Гарри не говорит ни слова, и тишина над их головами растягивается в вечность. Драко резко вскакивает с дивана и мчится вверх по лестнице, как выпущенная стрела, он добегает до их комнаты и захлопывает дверь, а затем утопает в стыде и собственной глупости.

┈─── ϟ ───┈

Гарри вёл приятнейшую беседу с Ремусом. Они находились в кабинете бывшего профессора, Гарри примостился на краю книжного шкафчика, а Ремус — за своим столом, оба поедали шоколадных лягушек, спрятанных в его тайнике со сладостями. Ремуса невыносимо забавлял вид Гарри, неуклюжего и неловкого, опирающегося на шкафчик. — Давненько не виделись, — Ремус кивает. Дождь ритмично барабанит по окнам. Гарри не помнит, чтобы в его кабинете было так тепло и уютно. — Мне очень жаль, что так получилось. — Ты, как я погляжу, пришёл за советом, попробуй вот эти драже, — он протягивает маленькую баночку. Гарри робко подходит к столу, берëт драже и засовывает их в рот. — Ты просто… более уравновешенный, чем другие, — виновато произносит он, потянувшись за другой конфетой. Ремус хмыкает в знак согласия. — Это насчёт Драко Малфоя или твоей растущей неуверенности в себе? Гарри не знает. Может быть, эти две вещи как-то связаны между собой — Драко и душевное состояние Гарри. Голос, который продолжает подталкивать его к Драко, был тем же самым голосом, который постоянно говорит ему, что он сходит с ума. — Ты знаешь, каково это — быть монстром. — Если бы это была реальная жизнь, он бы сгорел со стыда, произнеся эти слова. Но этот Ремус понимает его. Как и ожидалось, мужчина даже не вздрогнул. — Ты чувствуешь, что превращаетесь в монстра? Гарри перекатывает во рту конфету, размышляя. В последнее время он чувствовал себя другим, таким отстранённым от самого себя и окружающего мира, конечно, буквальная изоляция не помогала, но дело было не только в этом. Гарри был другим, в самой своей сути. Быть монстром — не значит быть другим. Он всегда был таким. — Мне кажется, я всегда им был, — признаётся он, на что Ремус только кивает. — Как ты это контролируешь? — Ответ может показаться слишком банальным, — Ремус ухмыляется, — но когда я оглядываюсь вокруг и вижу людей, которых люблю, и они смотрят на меня в ответ… Становится легче. Если они могут принять меня таким, то и я смогу. — Кажется, мне нравится Драко, — он бы никогда не признался в этом настоящему Ремусу, — но я не уверен, что это взаимно. — Гарри бы никогда не признался в этом и воображаемому Сириусу, которого сейчас нет. Сириус бы сошёл с ума. — Трудно сказать, когда речь идёт о таких людях, как он. — Слизеринцы? — Аутсайдеры, — поправляет Ремус, — Сириус когда-то тоже был аутсайдером, белой овцой семьи Блэков. Я тоже был аутсайдером. Это мило… — Ремус слегка улыбается, точно так же, как настоящий Ремус улыбался Сириусу, когда думал, что Сириус не видит, — когда два человека находят друг друга вот так. — Он увидит меня, увидит, какой я, и оттолкнëт меня, Ремус. И мы теперь наедине друг с другом, ему даже не сбежать от меня. — Это лишь вопрос времени. Гарри, честно говоря, немного удивлён, что это длится так долго. Единственными, кто остался после «вспышки сумасшествия», были Рон и Гермиона. — Я не уверен, что он вообще хочет сбежать от тебя. Иногда люди могут не понимать, но они не уходят. Я думаю, он останется, — Ремус говорит размеренно, не успокаивающе, а скорее, как будто это была истина, которую он просто знал. Как, например, когда он сказал Гарри: — Дыхание дракона ужасно пахнет. — Откуда ты знаешь? На его лице появляется ухмылка. — Посмотри сам. Гарри смотрит. Как будто вся его жизнь вернулась к тëплому коттеджу, мерцающему камину и решительному, дерзкому присутствию Драко Малфоя менее чем в дюйме от его лица. Гарри сильно моргает, а затем наклоняет голову влево, пока Драко безмолвно смотрит на него широко раскрытыми шокированными глазами. Серый среди ледяной синевы. Гарри не может ничего сказать, и молчание затягивается до тех пор, пока лицо Драко не краснеет. Он вскакивает и бежит вверх по лестнице. Гарри остаётся на месте, глядя на пустое место, где Драко Малфой почти поцеловал его в щëку. В его намерении нет никаких сомнений. Гарри просто знает это.

┈─── ϟ ───┈

Драко лежит на стороне Гарри и ненавидит себя за это. Она ничем не отличается от его собственной, кровать едва вмещает их обоих, и они оба пользуются одними и теми же чистящими средствами… но всё же. Но всë же в этом что-то есть. Ракушки от ожерелья оставляют крошечные следы на его ладони, когда Драко сжимает его, глядя в окно и пытаясь заглушить свой стыд. Он идиот, такой идиот. Он никогда больше не сможет смотреть Гарри в лицо, ни с каменным лицом, ни с уязвленной гордостью. Маленький эксперимент. Тупица. Он превращается в какого-то ублюдка. Это из-за изоляции. Так и есть. Так и есть, иначе Драко, блядь, Малфой, сошёл с ума и спятил. Лицо Гарри постоянно находится в его поле зрения, его единственная компания. Он привык любить это лицо и всё, что с ним связано, это может быть нормальным. Возможно, Драко слишком остро реагирует на естественное явление. Но какое естественное явление заставляет его делать Гарри Поттеру ожерелье из ракушек, или готовить для него, несмотря на то, что он не имеет никакого отношения к кулинарии. Что заставляет его внутренности таять при одном только взгляде на мальчика? Голос Северуса постоянно звучит в его голове. Драко усмехается над собой и своими нелепыми мыслями, мысленно проклинает себя и Северуса, и поднимается с кровати. Он просто сделает вид, что ничего не произошло, наденет маску, с усмешкой доест ужин, а потом уснëт на прокля́том диване. Он громко стонет, прежде чем расправить плечи. Его повреждённое плечо ноет в наказание. Гарри не готовит, не танцует по кухне, как обычно он это делает, он даже не поёт. Он сидит за столом, жуёт сэндвич и листает дневник в чёрной кожаной обложке, нахмурив брови. Драко наблюдает за ним с порога, приподняв брови, когда маленький кусочек помидора соскальзывает с сэндвича на дневник. — Бля, — ругается Гарри, аккуратно стряхивая помидор с дневника и гримасничая. Драко не может понять, испытывает ли он отвращение или нежность. Отвратительную нежность. Нежное отвращение. Теперь, когда на личном дневнике Дамблдора появилось пятно от еды, а под ногами Драко заскрипели половицы, Гарри поднимает голову. — О, привет, — шепчет он, хотя на то нет причин. — Я думал, ты спишь. — На его лице нет и намëка на то, что он помнит об очень удачной попытке Драко унизить себя. Драко пожимает плечами. Слабо. Мерлин, он ненавидит себя. Гарри притворяется, или ему на самом деле всё равно, прибегнул ли Драко к избирательному мутизму, и возвращается к своему сэндвичу. Драко просто стоит, как какой-то псих. Через минуту-другую Гарри снова ругается, отрываясь от дневника. — Хочешь есть? — Спрашивает он с набитым ртом. Драко ненавидит этот вопрос. Его неспособность передвигаться по кухне сделала его настолько уязвимым в этом отношении, что он даже не совсем уверен в том, что сможет справиться с едой. — Я сам могу о себе позаботиться, — невольно огрызается Драко. Он злится не на Гарри — он вообще редко злится на него в последнее время, — а на своё странное поведение. И на отсутствие контроля над ним. Гарри пожимает плечами, но затем отодвигает свой стул, чтобы встать. — У нас заканчивается горчица, я соберу ножом остатки. — Я сам могу, — аргумент Драко настолько слаб, что даже он сам не уверен, услышал ли он его. Он даже не любит горчицу. В дрожащей руке Гарри уже появился нож, сейчас он управляется с ним гораздо увереннее. — Нет, ты не сможешь, — он усмехается, — ты пропустишь место под крышкой, — он начинает терпеливо вычерпывать горчицу, а Драко смотрит на его руки. Его руки трясутся, но движения их уверенны. — Что это? — Его вопрос заставляет Драко оторвать от рук Гарри взгляд, признаться, жуткий, и посмотреть на ожерелье из ракушек, трижды обëрнутое вокруг его запястья, как какой-то странный, безвкусный браслет. — О… — Драко неловко дёргает одну из ракушек, — Так, ерунда. — Надо было оставить его в комнате. Или выбросить. В море. — Выглядит чудесно, — Гарри бросает банку с горчицей и нож, и подходит ближе, беря холодную руку Драко в свою. Каждый дюйм его кожи, к которому прикасается Гарри, пылает. — Ну, — он прочищает горло, приободрëнный тем, что Гарри, похоже, нравится это ожерелье, — вообще-то оно твоё. Смена его собственных чувств к этой вещице ужасает своей внезапностью. Гарри делает паузу, с интересом разглядывая руку Драко и болтающиеся ракушки. — Моë? — Осторожно спрашивает он. И вдруг Драко снова чувствует себя глупо. Он хочет отдëрнуть руку, но ладонь Гарри тёплая, поэтому он просто говорит: — Я знаю, что это глупо… Гарри перебивает его: — Ты сделал это для меня? — Э-э… — Драко не уверен, что это, комплимент или оскорбление его мастерства. Он знает, что гордиться особо нечем, на изготовление ожерелья не ушло и двадцати минут. Не то чтобы Гарри знал об этом. Он не из тех, кто оскорбляет, поэтому Драко идёт на глупый риск. — Да. — Для меня. — Гарри смотрит на него, ухмыляясь. Он похож на ребëнка, которому вручили конфеты, раскрасневшегося и с широко раскрытыми глазами. Его глаза практически искрятся, и Драко хочет раствориться в них. В сморщенном носе и ухмыляющихся губах. — Вау, — выдыхает Гарри с волнением, которого не должно быть из-за такого жалкого подарка, — Спасибо. Драко моргает, глядя на него, и его внутренности снова начинают таять, но ему удаётся сохранить на лице нейтральное, человеческое выражение. — Серьёзно? — Да, оно красивое. Можно? Драко не ожидал такого развития событий. Но, собственно, чего он ожидал? Это же Гарри, чёрт возьми, Поттер, он всегда непредсказуем. Не стоит удивляться, что ему нравятся такие вещи, как подарки ручной работы и ожерелья из ракушек. И кто такой Драко, чтобы судить? Он тот, кто изготовил это ожерелье. Он сглатывает и начинает разматывать ожерелье с запястья. — Да, да, конечно. Гарри осторожно берëт его, и ракушки звенят друг о друга в его дрожащих руках. Он проводит пальцами по нескольким из них, ощупывая их текстуру и выступы, а затем, ослепительно улыбнувшись, надевает ожерелье на шею Драко. — Мне нравится. Ожерелье не очень большое, и ракушки впиваются в горло. Драко хмурится, потому что это может быстро стать неудобным. Но прежде чем он успевает что-то сказать по этому поводу, Гарри подходит ещё ближе. Гарри подходит слишком близко, наклоняется к нему, и на секунду Драко перестаёт дышать, потому что, если он вздохнëт, то может спугнуть его. Он чувствует дыхание Гарри на своем лице, тёплое и трепещущее. Бабочки словно сходят с ума в его животе. Гарри прижимается губами к щеке Драко. Просто чмок. Всего на мгновение. Они тоже тёплые, как и его дыхание. И мягкие. Это одновременно и так, как он ожидал, и в двадцать раз лучше. Он не хочет, чтобы это заканчивалось, но Гарри уже отстраняется. — Спасибо, Драко, — произносит Гарри, всё ещё улыбаясь. Драко до сих пор чувствует тень поцелуя на левой щеке. Он почти просит Гарри поцеловать его в правую, над шрамом. Ему интересно, на что это будет похоже. Будет ли щипать? Или это будет похоже на поцелуи из его детства, которые унимали боль? Ему хочется ударить себя по голове за подобные мысли, но сейчас он не может заставить себя сделать что-то большее, чем покраснеть, потому что Гарри не ненавидит его. Он не устал от него и не хочет покончить с ним. «Гарри только что поцеловал меня».

┈─── ϟ ───┈

«Мне кажется, тебе следует переосмыслить фразу «полуночный перекус». Я серьёзно». Гарри пожимает плечами, серебряное остриё ножа быстро разрезает куриную грудку. «Я голоден». «Фрукты. Шоколад. Чай, — Сириус загибает пальцы, пока Гарри начинает натирать специями кусок курицы. — Не фаршированная курица». «Ты зануда». Гарри тянется за ветчиной. Он уже отрезал немного. Его руки слегка трясутся, и он чувствует позывы к рвоте. Запах сырого мяса не улучшает ситуацию. «Я бы хотел, чтобы ты попытался снова заснуть». «Отъебись» — Гарри стучит ножом по разделочной доске, а потом понимает, насколько громким было эхо. Три часа ночи, и он один на кухне. Ужин вчера был приятным. Они ели суп, затем Драко помыл посуду. Было здорово. Приятнее, чем обычно. Гарри поцеловал Драко. В щёку. И тот не взбесился из-за этого, а потом Гарри заснул, прижав одну ногу к ноге Драко. А в следующее мгновение сердце Седрика оказалось в его ладонях, он был в Большом зале, и десятки глаз изучали его, охваченного ужасом. Труп, и бьющееся сердце в руках Гарри. Окровавленное и пронзительное. Сквозь толпу он видел Снейпа, тот говорил очень тихо, но Гарри отчётливо слышал каждое слово. «Считайте от двадцати до пятидесяти двух, в обратном порядке. Откусите кусочек от его сердца. Затем сосчитайте до семидесяти в пятëрках». Его указания не имели для Гарри никакого смысла. Они только усиливали его панику. С другого конца зала единственный мужчина, сидевший за столом Пуффендуя, фыркал и хихикал сам с собой. Он был единственным, кто не смотрел на Гарри. Гарри не знал этого человека. Но он понял, кем он был. Его пытали до безумия. Как и Гарри. У него урчит в животе, когда он запихивает ветчину в курицу. Сириус вздыхает. «Гарри. Не делай этого с собой». «Я в порядке» — Гарри нарезает стручковую фасоль длинными полосками, он даже не удосужился подрезать фасоль. Масло, которое он поставил на плиту разогреваться, опасно шипит. Он пытался вставить сердце обратно, считая, он плакал и умолял Снейпа позволить ему оживить Седрика. Он умолял профессора взять его и запереть в камере. Никто больше не должен был пострадать. Рон и Гермиона не могли смотреть ему в глаза. Мужчина продолжал хихикать. Его рука дрожит гораздо сильнее, чем раньше, когда он тянется за сыром. Что он делает? Жаждет мяса. Вот что он делает. Потому что сердце Седрика было в нескольких дюймах от его лица, и потому что Гарри — сумасшедший, ужасный человек. Он не мог считать. Он и сейчас не может. Все цифры в его голове спутались, а шипение масла заглушает всё остальное. «Гарри». «Я не ел его…» — Желчь подступает к горлу, и Гарри опирается на стол, дыша через рот. Он не сожрал ничьё сердце. Он не монстр. «Единственная причина, по которой ты так думаешь — это то, что Снейп так думает. Ты не Фрэнк Лонгботтом, Гарри». «Я не знаю этого человека. Заткнись, пожалуйста, просто…» «Плохо разбираться в числах — это не преступление. Этот ублюдок… Гарри, ты не ел Седрика Диггори». Но он мог. Он не может вспомнить. Во сне. Он не может вспомнить, вгрызался ли он в плоть и жевал ли её. Когда он проснулся, во рту было невероятно сухо. Он берёт курицу слабыми руками и ковыляет к плите. Урок кулинарии номер один: никогда, никогда не бросать что-то настолько тяжелое, как фаршированная куриная грудка, в сковороду с шипящим маслом. Тем более мокрыми руками. Гарри знал это с пятилетнего возраста. Он знал это так же, как знал, как держать ложку. Мясо в его руке ощущается и весит точно так же, как сердце Седрика…. Его зрение становится расплывчатым, курица падает из его рук, разбрызгивая во все стороны горячее, обжигающее масло, и Гарри с криком падает на задницу. Брызги масла попадают на его руки, лицо и шею, Сириус ругается, и звук шипения превращается в агрессивные, крошечные выстрелы. Гарри сидит на полу и с ужасом наблюдает, как маленькие ожоги покрывают всю его кожу, пока сковорода продолжает яростно стрелять в воздух искрами масла. «Малыш» — Сириус встаёт на колени рядом с ним, и Гарри оцепенело тянется за своей палочкой. Боль, как от колющих раскалëнных игл, на самом деле не ощущается, и он выключает плиту. Гарри продолжает сидеть в темноте. «Я схожу с ума». «Послушай меня…» «Ты — свидетельство того, что ты отрицаешь. — Он не может дышать. — Боже...» Запах масла ещё хуже, чем запах сырой курицы. Гарри задыхается. «Не выходи, Гарри» — Сириус умоляет его за две секунды до того, как эта идея приходит в голову самому Гарри. Ему нужно выйти. Сейчас.

┈─── ϟ ───┈

Гарри будит его посреди ночи. Что абсурдно, потому что, когда он просыпается, сторона Гарри холодная и пустая, а запястье Драко горит. Поначалу он не понимает, что происходит, кроме того, что Гарри, кажется, снова заблудился, и у него появляется дурное предчувствие в сочетании с дезориентацией, вызванной внезапным пробуждением. Становится невозможно игнорировать жжение в запястье, постоянную жгучую боль. И тут всë становится на свои места. Блядь. Драко вскакивает с кровати и понимает, что причиной его неожиданного пробуждения стала ракушка, которую он привязал к запястью. Ракушка, которая связана с зачарованной ракушкой в ожерелье Гарри. Того самого, которое должно быть сейчас на Гарри. Ракушка должна предупредить Драко и отследить Гарри, если он уйдёт слишком далеко от коттеджа. Ближе к границам защиты. Он не может найти свои тапочки или палочку, и в его горле застревает крик. Каждая потерянная секунда — это секунда, когда Гарри может оказаться в опасности. И, о Салазар, только не сейчас. Не тогда, когда у них наконец-то... Только не сейчас. Он почти спотыкается по лестнице, его рука мёртвой хваткой вцепилась в перила, сердце колотится — если такое вообще возможно — ещё сильнее, чем раньше. Глаза начало щипать одновременно с запястьем, потому что он не может найти свою палочку. Он даже не знает, где именно находится Гарри, потому что это дурацкое заклинание недостаточно продвинутое для этого. Ему нужно найти свою палочку, потому что если Гарри в опасности, то он должен... Мерлин. Что он сможет сделать? Он ни хрена не мог сделать против Амбридж. Он даже не может спуститься по прокля́той лестнице. Запах специй и жареного чеснока пронизывает воздух, когда он проходит через гостиную и направляется к кухне. Но это не… не совсем так. Это несвежее, застоявшееся масло. Предчувствие усиливается в три раза, а руки немеют от паники. Наконец он находит свою палочку на столике рядом с диваном. Его босые ноги мëрзнут, но у него уже нет на это времени. Ему просто необходимо добраться до Гарри. Вцепившись в ракушку, он произносит отчаянно, но твёрдо: — Лакус. А затем Драко уносится в головокружительном вихре, который отдалëнно напоминает ему трансгрессию.

┈─── ϟ ───┈

Нет ни Пожирателей Смерти, ни Тёмного Лорда, ни смерти, ни крови, ни припадка у Гарри, ни смерти Гарри. Гарри, кажется… в полном порядке. Более того, Гарри, похоже, даже не заметил Драко. Тем временем Драко пытается восстановить дыхание. Ракушка всё ещё горит, потому что Гарри до сих пор находится в опасной близости к границе защитных оберегов. Но он внутри их. Под ногами прохладный песок, и он находится достаточно близко к волнам, чтобы чувствовать солëные морские брызги на своём лице. Бескрайнее море отражает звёзды на небе. Проходит несколько секунд, и Гарри выпрямляется. Он оглядывается на Драко, стоящего в нескольких футах от него. Сначала его выражение лица — удивлëнное, а затем оно превращается во что-то неразборчивое. — О, привет, Драко. Доброе утро. — Сейчас… — Драко не знает, который час. Он качает головой. — Ты слишком… — он прочищает горло. Снова качает головой и убирает палочку обратно в рукав. — Что ты здесь делаешь? — Иди сюда, я тебе покажу. Драко отчаянно хочется оттащить Гарри от границы, отнести его обратно в коттедж и завернуть по меньшей мере в три одеяла, заварить ему чай и, желательно, наложить на его задницу приклеивающее заклинание. Но глаза Гарри снова делают это. Они сужаются, уголки чуть морщатся, когда он смотрит на Драко. Это не просто выражение его лица. Это церемония. Его губы подëргиваются, брови приподнимаются, а плечи опускаются. Драко не может сопротивляться этому. Он скорее пнëт щенка, чем расстроит эти глаза. — Ладно, — он ворчит с многострадальным вздохом. — Надеюсь, это что-то хорошее. — По крайней мере, если он здесь, то сможет удержать Гарри от совершения каких-либо глупостей, не так ли? Драко — самый безумный человек на свете, раз он последовал за Гарри Поттером из их убежища посреди ночи. Босиком. Через половину пляжа и к краю безопасности. Ноги Драко ненавидят его за это, и за ракушки, впивающиеся в ступни. Его взгляд устремлëн на Гарри, склонившимся над чем-то на берегу. — Это единственный оставшийся, — шепчет Гарри, когда Драко оказывается рядом с ним. Пальцы их ног погружены в песок, и Драко знает, как они потом будут чесаться. Они так близко к тому месту, где заканчиваются обереги. Он не знает, зачем он это делает, угождая опасным прихотям Поттера. Прямо сейчас он должен быть в постели, мирно спать. В безопасности, зная, что здесь его никто не достанет. Драко приседает рядом с Гарри, и они оба смотрят на черепаху, застрявшую во влажном песке и изо всех сил пытающуюся пробраться к морю. Ну, конечно же, он смотрит на маленьких черепашек вместе с Гарри, Мерлин помоги ему, Поттером, босиком, в тонкой пижаме на ноябрьском воздухе. — Неужели мы не можем помочь? — Спрашивает Драко, вместо того чтобы разразиться тирадой. Он ловит улыбку Гарри — настоящую, искреннюю улыбку, а его глаза радостно сверкают, глядя на маленькую черепаху. Внутренний голос замолкает. — Нет, — голос Гарри вызывает мурашки по его спине. Он заряжен ликованием. Драко никогда раньше не видел его таким взволнованным. — Он должен сделать это сам. — Пальцы его ног зарылись в песок, одна рука держит волосы, чтобы они не попадали в лицо от ветра. — Как ты нашел её? — Я не мог уснуть, поэтому спустился прогуляться, — произносит Гарри, не сводя глаз с черепахи, — и увидел этого малыша, только что вылупившегося из яйца. Это было очень милое зрелище. Драко не смотрит на черепаху, он очарован Гарри. — Он милый, — он говорит не о черепахе. — Ага! — Гарри хихикает. — Это лучшая ночь на свете. Для меня и для Элвиса. Они движутся вместе с черепахой, лишь немного приближаясь к берегу. — Ты дал ему имя? — Разумеется, не глупи, Драко. «Да, не глупи, Драко» — язвит его разум. Ему нужно, чтобы это прекратилось. Он должен быть чертовски злым прямо сейчас, грубо разбуженный неизвестно в какое время, только чтобы посмотреть, как черепаха, до которой ему нет никакого дела, ползёт к морю. Но дело в том, что Драко просто смешон. Ему плевать на черепаху, но его волнует, что Гарри заботится об этой прокля́той штуке. И ему небезразлично, что Гарри мог оказаться в опасности. И его заботит, что Гарри не мог уснуть. Он не злится, что Гарри разбудил его, он даже не злится, что мëрзнет. Гарри сопровождает черепаху по имени Элвис до самых волн и восторженно наблюдает, как та наконец попадает в волну и уплывает. Гарри стоит, наблюдая, на его лице по-прежнему играет нелепая улыбка. Драко встаёт рядом, и Гарри берёт его за руку. Она, как всегда, тёплая. Драко не задумывается о том, что его держат за руку. Ему это нравится. — Это того стоило, — произносит Гарри, и Драко просто кивает. «Милый Мерлин, — думает он. — Я так облажался. Так чертовски облажался».