Рассвет, уходящий в ночь

      Див потихоньку привыкал к новой жизни, и она ему начинала нравиться. Утром, едва проснувшись, он бережно укрывал ещё спящего Северина одеялом и шёл купаться. Невысокое солнце заливало море густым золотом, вода была хрустально прозрачна. Обычно, наплававшись и нанырявшись вдоволь, Ворон возвращался домой и ложился рядом с Северином – чуть поодаль, чтобы холод его тела не разбудил возлюбленного, но тот, стоило только Диву опуститься на постель, сразу придвигался к нему и обнимал. Он даже во сне морщился и вздрагивал, но отстраняться было бесполезно – Северин лишь прижимался теснее.       Иногда случалось так, что Северин просыпался до возвращения Ворона, и, сонный и взъерошенный, сидел на берегу, завернувшись в плед, и терпеливо ждал своего царевича. Тогда Див плыл назад, выходил на берег, подхватывал его на руки и кружил, и Северин, хохоча во всё горло, шутливо отталкивал его одной рукой, другой, тем не менее, крепко цепляясь за его шею. Потом Див уносил его домой, после жаркого секса они вновь засыпали и окончательно вставали лишь около полудня. Вместе готовили завтрак, а после шли на море или в сад.       Сад был прекрасен. В нём цвели розы, наполняя воздух тонким ароматом; что особенно понравилось Диву, там рос шалфей, лаванда и шиповник; были и фруктовые деревья, так что к завтраку всегда можно было найти спелые персики. Даже в очень жаркие дни там царила прохлада, и так приятно было подремать под раскидистой старой магнолией, положив голову на колени Северина…       Но особенно Ворону полюбились вечерние прогулки. На тропке, которая вилась по обрывистому каменистому берегу, едва хватало места для них двоих, и они брели, держась за руки. Между камнями сновали крупные зелёные ящерицы, вечер полнился стрёкотом цикад. А в ясные ночи можно было сидеть на берегу и любоваться лунной дорожкой, уходящей к чёрному горизонту.       Поначалу Северин упорно носил свободные лонгсливы и длинные брюки, не забывая о широкополой шляпе. Однако даже ему, несмотря на его вечную мерзлявость, становилось жарко, и сначала лонгсливы сменили футболки, а потом Див узрел его на кухне в свободной майке и шортах до колена. Единственное, чему Крукович не собирался изменять – широкополая шляпа, однако Див так часто снимал её с него, чтобы было удобнее его целовать, что в конце концов Северин от неё отказался.       Последствия были предсказуемые, но для Дива, который прежде в своей жизни достаточно долго был знаком только с двумя блондинами, которые к тому же были атроксами, – Ледом и Авиром, неожиданные.       Одним прекрасным солнечным полуднем (из-за зноя пришлось перейти на ночной образ жизни и проводить самые жаркие часы дома, на пляже или в саду) Див пёк блинчики к завтраку. Северин брился в ванной, напевая себе под нос, и Ворон с удовольствием вслушивался в его серебристый голос. Пение смолкло. Див безмятежно шлёпнул последний блинчик на блюдо, поставил его на стол, открыл холодильник и достал банку со сгущёнкой. Он уже хотел взять для неё розетку, как уютную тишину дома прорезал гневный вопль.       Див вздрогнул, едва не уронив хрустальную розетку, и хотел было бежать на помощь возлюбленному (вот не зря ведь ему не нравилось пристрастие Северина к опасным бритвам, которые к тому же тот натачивал до такой степени, что ими можно было пользоваться вместо ножей для разделки мяса), однако бежать никуда не пришлось. Северин влетел на кухню сам, схватил Дива за грудки и что было силы впечатал в стену.       – Ты! – заорал он так, что у Ворона в ушах зазвенело. – Bezczelny uparty baran! Это всё ты виноват!       Див сморщился.       – Будь добр, не ори мне в лицо, я и так тебя прекрасно слышу. В чём дело?       – Ты ещё спрашиваешь?! Я ведь тебе говорил, но тебе было наплевать! И полюбуйся теперь, к чему это привело! Как, kurwa, мне их выводить?!       Див потряс головой.       – Ничего не понимаю. О чём ты говоришь?       – Разумеется, теперь ты ничего не понимаешь! Кто постоянно стаскивал с меня шляпу?! Английская королева?!!       Див недоумённо уставился на него:       – Ты меня окончательно запутал. При чём тут шляпа?       – При том!!! – яростно заорал Крукович. – Если бы у одного наглого типа не чесались руки снять с меня шляпу, ничего бы не было!!       – Чего не было? – уточнил совершенно сбитый с толку Див.       – Этих проклятых веснушек!!       Див наконец увидел. Весь нос и скулы Северина усыпали небольшие желтовато-коричневые пятнышки.       На губах почти против воли появилась улыбка. Веснушки придавали бывшему полудемону вид очаровательный и даже трогательный, но, безусловно, мало вяжущийся с его любимыми костюмами.       Тот, однако, истолковал его улыбку по-своему.       – Тебе смешно?! – возмутился он. – Ещё бы, отчего бы тебе, jasna cholera, не смеяться, если у самого идеальный бронзовый загар!       Див мягко усмехнулся и осторожно провёл по переносице и скулам Северина кончиками пальцев, наблюдая, как в сердоликовых глазах негодование сменяется обожанием и нежностью – явно против воли их обладателя.       – Я и не думал смеяться над тобой, – заверил Ворон. – Просто они… милые. Ты уверен, что нужно от них избавляться?       Северин поражённо взмахнул ресницами.       – К… конечно… как же… иначе, – Див всё не убирал руки от его лица, и приходилось прикладывать значительные усилия, чтобы вместо восхищённых вздохов выдавить из себя что-то хоть немного связное. Северин, не в силах бороться с собой, прижался щекой к ласковой ладони. – Ну, сам подумай, куда это годится… я и так не красавец, если же ещё прибавить эти отвратительные пятна…       – Ты очень красивый, – тихо произнёс Див и провёл рукой по отросшим золотистым волосам. – И веснушки тебя ни капли не портят. Наоборот, они тебе идут.       – Правда?       – Правда, – Див оставил невесомый поцелуй на его губах. – Ты же знаешь, я не вру и тем более не стану врать тебе.       – Знаю, дорогой, – прошептал Северин, тая в его руках. – Знаю…       В тот день блинчики они ели вместо завтрака на обед.       Северин делал для Дива всё, что мог. Он был заботливым, ласковым, внимательным и при необходимости строгим, так что Див быстро оставил попытки заменить полноценное трёхразовое питание (с обязательным чаепитием в пять часов вечера) персиком и стаканом воды. Спорить с Круковичем выходило себе дороже. И нельзя было не признать, что его меры приносят плоды. Слабость постепенно превращалась в далёкое воспоминание, а страшные, едва затянувшиеся раны под воздействием солнца и морской воды зажили окончательно. Див потихоньку набирал вес, и на руках его и теле всё чётче проступали очертания мышц.       Див теперь был готов поверить, что Северин сдержит свою клятву – добьётся того, чтобы здоровье его царевича окончательно поправилось. Да и как было не поверить, когда силы стремительно возвращались, а дни были полны солнечными лучами и плеском тёплого моря? И Див пытался выразить свою благодарность и любовь, как умел. Он помогал Северину по дому – настолько, насколько тот позволял, – и старался сделать всё для того, чтобы его возлюбленный чувствовал себя как можно лучше и не беспокоился по пустякам.       Веснушки, на самом деле милые и трогательные, были одной из точек этого пути. Из тех же соображений Див убедил своего демона искупаться. Конечно, если бы Северин категорически не хотел заходить в воду, Ворон бы не стал его уговаривать, но не увидеть тоску и зависть в алых глазах, когда тот наблюдал, как плещется в волнах его возлюбленный, было невозможно. Ворон потратил на уговоры много времени, но он был упрям и Круковича, в конце концов, переупрямил. Произошло это, как ни странно, не днём, а в ясную лунную ночь.       Они решили прогуляться по побережью, и Див, который лез в море при каждом удобном и не очень случае, скинул с себя всю одежду, которая на нём была – то есть лёгкие льняные брюки, – и зашёл в воду. Северин с лёгким беспокойством наблюдал за ним.       – Надеюсь, вода действительно тёплая и ты не заработаешь воспаление лёгких, – встревоженно сказал он.       Северин знал, что его избранник способен мыться зимой обыкновенной холодной водой без вреда для здоровья, но принять этот факт не мог.       – Как парное молоко, – заверил Див. – Я же говорил тебе. Вода ночью теплее, чем днём.       – Мы не взяли полотенце.       – Я им не пользуюсь.       – Но сейчас прохладно!       – Родной, сейчас двадцать шесть градусов тепла. Ты же сам смотрел на термометр перед выходом.       Северин поджал губы.       – Всё равно, лезть в воду в кромешной тьме неосмотрительно.       – Север, ну почему в кромешной? Только что луна взошла. Она уже убывает, но свету всё ещё даёт немало. Посмотри, какая красивая дорожка отражается в воде…       Северин вздохнул.       – Только не заплывай далеко, дорогой.       Див послушался. Когда он плыл назад, Северин сидел на песке и смотрел на дрожащую полосу жидкого серебра, протянувшуюся к самому песку.       Ворон не торопился выходить из воды.       – Ты точно не хочешь искупаться? – спросил он.       – Конечно, нет, дорогой. Купаться ночью, по меньшей мере, неблагоразумно. Ничего не видно и всё-таки прохладно. К тому же, я плохо плаваю.       – Ты же знаешь, что здесь ровное песчаное дно. И не так уж прохладно, раз даже ты надел штаны и футболку, а не летний костюм. Мы не станем заплывать далеко, и я буду держаться рядом.       – Тебе же отлично известно, что я мёрзну. Может быть, в воду я и смогу залезть, но замёрзну на берегу.       – Я согрею, – серьёзно ответил Ворон.       Северин неожиданно взглянул ему в глаза.       – Согреешь? Правда?       – Конечно.       – Ну что ж… – раздумчиво произнёс Крукович.       И, к великой радости Дива, поднялся и принялся стягивать с себя брюки.       В воду он заходил крайне осторожно, завопив во всё горло, когда волны облизнули его ноги. Однако вопль стих почти сразу, и Северин остановился, внимательно глядя вниз и прислушиваясь к своим ощущениям.       – Ты знаешь, – сообщил он, поднимая глаза на Дива, – а вода, кажется, в самом деле не такая уж холодная. То есть ты её должен воспринимать как кипяток.       Див рассмеялся:       – Ты слишком высокого мнения о моей холодоустойчивости.       – Я способен трезво оценивать факты, – сварливо заявил Северин, осторожно заходя глубже в воду и цепляясь за руку, протянутую Вороном. – Если ты прекрасно купался в Белом море в середине октября, Чёрное море в начале июля должно тебе показаться геотермальным источником.       Несмотря на едкие замечания, Крукович вошёл в воду по грудь и даже поплыл (заодно показывая, что плавает он, как рыба), и они долго плескались, обдавая друг друга брызгами, а потом ещё дольше сидели на берегу в обнимку. С тех пор Див на ночные прогулки стал брать рюкзак, в который укладывал полотенце. Нередко они разводили на берегу костёр и до рассвета жарили мясо и купались, возвращаясь домой лишь тогда, когда свежий утренний воздух начинал наливаться зноем.       Время от времени приходилось выбираться в город за продуктами. Это было нелёгким делом, учитывая подозрительность и склочность Северина. Впрочем, подозрительность его была обоснована: продавцы на рынке, угадывая по говору москвичей, меняли ценники, и продукты оказывались на порядок дороже. Северин тут же переходил в наступление и успешно грызся с половиной рынка, умудряясь при этом сохранять негромкий и крайне язвительный тон. Окончательно несговорчивого продавца добивал Див – холодным голосом, ледяным взглядом и стремлением достойно платить за действительно хороший товар. Довольно скоро это привело к тому, что с ними перестали спорить и пытаться содрать с них втридорога.       Спокойствие непривычной новой жизни в маленьком уютном мирке не нарушало ничего. Впрочем, это не значило, что о Диве все забыли. Например, Истомин обретался в Симеизе и окрестностях, прожигая заработанные денежки (Дива этот факт немного удивил, потому что он не предполагал у Влада наличия накоплений в достаточном количестве для того, чтобы их прожигать). Он писал Диву – интересовался его здоровьем и жаловался на осаждающих его поклонниц, вспоминая благословенные времена, когда они с Дивом ходили по улицам, свободные от наглых девиц, которые требовали оставить автограф на их внушительных, лишённых всяческих покровов бюстах. Однако приезжать избегал, чтобы не сталкиваться с Круковичем. Див отлично знал, что Влад побаивается въедливого поляка, и, конечно, далёк был от того, чтобы на него обижаться.       А вот от Мирослава вестей не было, что на фоне подаренного дома, бессрочного отпуска и желания наладить отношения с сыном выглядело странно.       Однажды Див поделился своими недоумениями с Северином.       – Что-то от Митры давно ничего не слышно, – сказал он, когда они, разморённые зноем, валялись на пляже, обсыхая после купания.       Северин лениво перебирал мокрые чёрные пряди.       – Почему же не слышно, дорогой? Он пишет мне каждую неделю, справляется о твоём здоровье и спрашивает, не нужно ли нам чего.       Див несколько секунд переваривал эти сведения.       – Ты же говорил, что он хочет наладить со мной отношения, – сказал он, нахмурившись.       – Дорогой, это же очевидно. Учитывая, сколько он для тебя сделал и делает, было бы нелогично предположить обратное.       – Но пишет при этом он тебе.       Рука в волосах Дива замерла, через мгновение продолжив перебирать волосы, но Северин напрягся.       – Надеюсь, ты не думаешь, что он общается со мной, потому что хочет затащить меня в постель, – с нарочитым безразличием произнёс он.       – Поверь мне, если бы я вдруг так решил, то разговаривал бы об этом не с тобой.       Северин довольно хмыкнул, видимо, в красках представив себе этот «разговор».       – Тогда что тебя беспокоит? – спросил он, расслабившись.       – На фоне того, что он хочет наладить отношения, странно, что он пишет тебе. Митра настолько сильно меня боится?       Северин немного помолчал.       – Ты мне как-то говорил, что на заре вашего сотрудничества у вас состоялся разговор, после которого с тебя и Влада были сняты все обязанности, касающиеся слишком тесного взаимодействия с клиентами. Не припомнишь, что конкретно ты сказал Орлову?       – Тут и припоминать нечего. Я пообещал ему, что если он не оставит нас с Владом в покое, окажется на больничной койке в состоянии овоща.       Северин примолк. Фыркнул. Фыркнул снова. И звонко расхохотался на весь пляж.       – Могу себе представить, как это происходило, – выдавил он, утирая слёзы. – Вкупе с твоим замораживающим взглядом и каменным лицом. Бедняга там не обмочился?       Див покосился на него.       – Нет, – подчёркнуто спокойно ответил он. – Но после того, как я ушёл, до конца опустошил бутылку коньяка, которая стояла в баре.       – У тебя глаза на затылке? А, кошачий слух, конечно.       Северин откашлялся, окончательно подавляя смех, и заметил:       – При всём уважении к твоему уму, согласись, было бы странно, если бы он тебя не боялся.       – Само собой, я ведь на это и рассчитывал, – прохладно сказал Див. – Но с тех пор прошло полгода, за которые я ни разу не выказал намерения претворить свою угрозу в жизнь.       – Что не отменяет того, что ты осуществишь её, как только Митра сделает то, что тебе не понравится, – мягко ответил Северин, вновь касаясь его волос. – При всей моей любви к тебе, дорогой, – ты умеешь быть пугающим. Вряд ли ошибусь, если скажу, что для Митры сотрудничество с тобой сродни пороховой бочке – одно неверное движение, и всё взлетит на воздух.       – Само собой. Но как тогда он собрался со мной сблизиться?       – Я не думаю, что у него есть план, сердце моё. Он привык все проблемы решать деньгами, но достаточно умён, чтобы понимать, что с тобой это не работает. Фактически, у него нет ничего, что он мог бы тебе предложить, и он хватается за всякую малость, чтобы хоть немного быть тебе полезным.       – Но ведь в таком случае всегда есть риск, что Митра так и останется посторонним.       – Конечно, дорогой, и, полагаю, он гораздо выше того, что ты смягчишься к Орлову. Но ему больше ничего не остаётся… Митра так сильно тебя беспокоит?       Див помедлил.       – Не сказал бы. Откровенно говоря, я чрезвычайно плох во всех этих семейных драмах. Меня никогда не интересовали мои биологические родители. У меня была мать, которая меня вырастила, был наставник, научивший драться. Я не испытывал нужды в отце, когда был ребёнком, и тем более не ощущаю её сейчас. Орлов может и дальше лезть из кожи вон, если ему так нравится.       Северин печально улыбнулся.       – Знаешь, – сказал он через несколько минут, – кажется, я тебе завидую.       Див взглянул на него.       Северин пристально смотрел на горизонт, на розовеющую полоску вечерней зари над тёмной водой. Брови его были сведены, уголки плотно сжатого рта опущены.       Ворону увиденное совершенно не понравилось, и он, чтобы немножко поддержать любимого, погладил его по руке.       Северин кинул на него благодарный взгляд, губы его дрогнули в быстрой улыбке.       – Не волнуйся, дорогой. В моём детстве нет никакой трагедии. Меня не били, не издевались надо мной. Меня просто не любили, только и всего.       Он немного помолчал.       – Как тебе известно, мой отец был демоном. Его угораздило влюбиться в заурядную человеческую женщину. На самом деле, для демонов не такая уж редкая история, только обычно свою…. «неправильную» семью тщательно скрывают. Это тем проще, что, как правило, демоническую сущность дети не наследуют. Точнее, те, кто выживает, не наследуют. Человеческое тело не приспособлено к магии такой силы. Подобные тайны очень удобны для шантажа, – жестокая улыбка Северина ясно показывала, что он нередко этим пользовался. – Так вот, мой отец ничего скрывать не стал. Мало того, чтобы беспрепятственно жить с… избранницей, он отрёкся от своей демонической сущности. Отец был наследником древнейшего и некогда сильнейшего, но пришедшего в упадок рода, сила его магии была исключительна, и старейшины рассчитывали возвести его на престол, дабы он поднял могущественный некогда клан. Можешь себе вообразить, какой скандал он учинил своим... отступничеством. Естественно, семья порвала с ним любые связи.       Северин умолк и задумался на мгновение, щуря глаза и сжимая губы.       – Я никогда не мог понять, – вновь заговорил он, – чтó отец нашёл в этой женщине. Она не отличалась красотой, она была откровенно глупа, зато исключительно злобна и эгоистична. Она закатывала скандалы по любому поводу, она изменяла моему отцу едва ли не открыто, а он её боготворил, потакал всем её капризам, работал в поте лица, чтобы заработать для неё как можно больше денег, которые она спускала на наряды, косметику и любовников, и ни одного раза слова ей поперёк не сказал.       Северин вздохнул и продолжил:       – Мать невзлюбила меня с самого рождения. Она была помешана на красоте. Саму себя она, вопреки реальности, считала чрезвычайно красивой, мой отец был действительно красив (высшие демоны уродливыми не бывают), и мать ждала, что её ребёнок будет прелестным милым малышом. И семья станет образцовой семьёй с картинки. А родился… я.       Пришла очередь Диву хмурить брови. Он удивлённо посмотрел на Северина, но тот полностью ушёл в свой рассказ.       – Я унаследовал алые глаза отца, что, естественно, мигом превратило меня из долгожданного милого младенца в урода. Я не походил ни на мать, ни на отца, у которого в его человеческом облике глаза были карие. Гораздо позже выяснилось, что я вышел в какого-то древнего прапрапрадеда по отцовской линии… Так вот, меня сразу спихнули на кормилицу, нянек и, через несколько лет, гувернёров. Мать мной совсем не занималась.       – А отец? – тяжело спросил Див, чувствуя, что ничего хорошего не услышит.       Северин криво усмехнулся.       – Отец… Он, видимо, тоже ждал пухлощёкого ангелочка, никак не связанного со всей той проклятой чертовщиной, от которой отрёкся. Но я, на своё несчастье, унаследовал не только настоящий цвет его глаз, но и его магическую силу. Это выяснилось, когда я, будучи годовалым малышом, испугался темноты (мать запрещала няньке ночевать со мной якобы для того, чтобы я рос мужчиной, а не избалованным неженкой), и вспышка моей магии разгромила всю комнату. Не знаю, как отец объяснялся с матерью. Впоследствии он надел мне на шею подавитель магии в виде кулона, который я проносил шесть лет. Помню, как я был рад отцовскому подарку и никогда не снимал его, не подозревая, что он обеспечил меня головокружениями, тошнотой, головными болями и слабостью. Отец отлично знал, чтó бывает, если вместо того, чтобы учиться обращаться с магической силой, её подавляют. Но ему было проще сделать вид, что никакой магии не было и нет, а недомогаю я из-за слабого здоровья.       Северин так стиснул челюсти, что на скулах заходили желваки, и Див поспешно взял в свои ладони его руку. Он бы очень хотел, чтобы его такой сильный и такой хрупкий возлюбленный забыл своё прошлое, как тяжкий сон, но, к несчастью, памятью Северин обладал отличной и останавливаться не собирался. Вздрогнув, будто очнувшись, он слегка сжал руку Дива и продолжил:       – Понятно, что отец тоже меня не любил. Но, к сожалению, он был, так сказать, – Северин иронично улыбнулся, – человеком долга и решил, что раз он мой отец, он должен меня любить, хоть я ему и противен. Как ты видишь, получалось у него плохо.       Через несколько лет мать снова забеременела, и родился мой брат. Вот он полностью оправдал ожидания родителей. Синеглазый светловолосый малыш, абсолютно лишённый какой бы то ни было магии. Мать его обожала, постоянно возилась с ним, одевала, как куклу, с гордостью демонстрировала гостям (меня во время званых обедов запирали наверху). Отец его обожал, посвящал ему каждую свободную минуту, покупал игрушки и сладости. Надо думать, ему было совестно передо мной, но он как-то ухитрился примириться со своим чувством ответственности.       Брата я, разумеется, терпеть не мог, но сообразил, что если он будет хорошо ко мне относиться, мне может перепасть немного благ от родителей, а вот если я буду выражать истинное своё отношение к нему, мне же будет хуже. Так и вышло. Мать в угоду брату слегка смягчилась ко мне, хотя, конечно, не полюбила.       Очень редко к нам приезжал дед. Наверное, он рассчитывал, что отец одумается, а может, действительно был к нему привязан, но, тем не менее, отца эти визиты мало радовали, а мать так и вовсе терпеть не могла свёкра. Дед разглядел во мне настоящего демона и решил, что раз отец предал свой род и свою семью, внук может искупить его вину. Он попросил отца, чтобы тот отдал меня ему на воспитание. Отец же посчитал, что мной можно пожертвовать ради того, чтобы навсегда порвать со своими демоническими корнями, и согласился.       Северин прерывисто вздохнул и поднял голову.       – Как видишь, ничего необычного, – говорил он, глядя в небо, и голос его дрожал, а глаза блестели. – Просто я оказался выродком и в собственной семье, и в семье отца. Отцу в голову бы не пришло налаживать со мной отношения и дарить ради этого дорогостоящие подарки. Он был рад от меня избавиться, все были рады, кроме, разве что, брата, но и он вскорости обо мне забыл. Я никогда не думал о любви, потому что никогда ни от кого её не видел. И вдруг появляешься ты – принц, царевич, словно из какой-то сказки, и ты…       Голос ему окончательно изменил, дыхание перехватило, и он судорожно всхлипывал, по-прежнему глядя в небо. Див поспешно обнял его, сильно, до боли, прижимая к себе, и Северин, вздрагивая от рыданий, уткнулся в его плечо.       – Это всё неправда, слышишь? – заговорил Ворон, изо всех сил сдерживая глухую ярость – Станиславу Круковичу очень повезло, что он находился за тридевять земель, – и бьющее через край сочувствие и нежность. – Всё то, что было с тобой. Ты никогда не был ни уродом, ни выродком, просто тебя с рождения окружали выродки и уроды. Ты красивый, ты самоотверженный, ты умён настолько, что эти якобы высшие демоны с тобой и рядом не стояли. И ты очень сильный, потому что не сломался от всего того, что они с тобой делали, и вдобавок тащишь на себе искалеченного оборотня-идиота…       – Не говори так, – срывающимся шёпотом попросил Северин. – Ты вовсе не идиот. И это ты сделал меня сильным. Я сильный, пока ты рядом. Без тебя меня не будет.       – И меня без тебя – тоже, – ответил Див, зарываясь пальцами в его светлые мягкие волосы. – Я не оставлю тебя. Пока я нужен тебе, я буду рядом.        Солнце медленно опускалось за море, и в его свете волосы Северина наливались розовым золотом. Див всё гладил его по голове, по-прежнему прижимая к себе. И отстранённо удивлялся тому, насколько милосерднее всех высших существ, вместе взятых, оказалась обычная рысь из далёкого глухого леса.