Руками не трогать

Незнакомец гостеприимно предоставляет Йоичи отдельную комнату с большой и безумно мягкой кроватью, и Исаги падает на расправленную постель прямо в уличной одежде, не боясь перепачкать простыни. Он действительно рад неожиданному уединению — Йоичи сомневается, что выдержит хотя бы час на жестком ортопедическом матрасе. Сна ни в одном глазу, если честно, поэтому Исаги просто ныряет под одеяло, накрываясь с головой. Думать получается откровенно плохо — мозг кипит избытком информации и ощущений, тело до сих пор хранит жар тяжести чужих прикосновений. Там, где Йоичи трогали чужие руки, расцветает необъяснимая легкость, там, где оседали поцелуи и укусы, жжет нестерпимо приливающей кровью. Опыта у Исаги катастрофически мало, — собственная правая рука — но даже без десятка партнеров за спиной он понимает абсолютно все. Йоичи впервые в жизни чувствует себя настолько желанным, настолько сексуальным — то, как пристально наблюдал за ним Михаэль, как плескалось в его глазах неподдельное восхищение, как сквозил в касаниях невероятный, пронзительный голод, вызывает головокружение. Ему кажется, что он исцелован и обласкан на три жизни вперед умелыми руками и чувственными губами. Исаги вздыхает тяжело и высовывает нос из импровизированного кокона. Не то, чтобы он стеснялся собственной неумелости, но после того, что и как с ним сделали эти умопомрачительные ладони и жаркий рот, Йоичи особенно остро осознает разницу между ним и нереально харизматичным парнем из клуба. Он недостаточно хорош для кого-то вроде него, и это абсолютно очевидно. Интересно, что произошло бы, если бы Исаги не признался сквозь жгучий стыд в своей неопытности? Явно ничего хорошего. Жажда дерет горло, но Йоичи упрямо остается в постели, то ли не желая лазить по чужой квартире без сопровождения и одобрения ее хозяина, то ли опасаясь потеряться в широких коридорах и куче комнат неизвестного назначения. Парень явно имеет солидный банковский счет, Йоичи слабо представляет, чем можно заниматься, чтобы зарабатывать такие деньги. Купить настолько шикарное жилье в центре Мюнхена — та еще задача. Исаги совсем чуть-чуть завидует, потому что они с Куроной и Юкимией, работая втроем и получая повышенную стипендию, с трудом покрывают арендную плату за крохотную двухкомнатную квартирку в отдаленном районе города. Он лежит какое-то время, бесцельно глядя в потолок, сбивает в ноги одеяло и вновь натягивает практически до подбородка, беспокойно ворочаясь в кровати. Исаги не знает, что теперь — они разойдутся и никогда друг друга не увидят больше, похоронят мимолетную связь в фейерверке ярких воспоминаний, или у Йоичи по крайней мере есть хотя бы один ничтожный шанс зацепиться в чужой жизни? Вопросов, назойливо жалящих мозг, гораздо больше, чем ответов, и Исаги тоскливо вздыхает. Стоит ли ему на самом деле остаться до утра, выпить с незнакомцем кружку кофе или чая на завтрак, сидя за столом на залитой солнцем кухне? Возможно, он выставит Йоичи за порог, как только проснется. Решение встать и предельно незаметно скользнуть в коридор дается ему невероятно тяжело, сквозь подкатывающий к горлу сухой ком досады и разочарования, но Исаги чувствует, что обязан уйти — безмолвно и незаметно сейчас или омерзительно неловко позже. Йоичи плохо ориентируется в планировке, и тем не менее находит прихожую — беспорядочно валяющаяся на коврике обувь, длинное мужское пальто на крючке, общий хаос, откровенно не вписывающийся в лаконичный бежевый интерьер. Исаги быстро натягивает изношенные кроссовки, подхватывает под лямку брошенный на полу рюкзак и тихо открывает дверь, прикрывая за собой. Исаги понятия не имеет, почему сбегает трусливо посреди ночи, так позорно и бесчестно оставляя обворожительного незнакомца в одиночестве. Надеется только, что скромной компании Йоичи кроме как на одну ночь он и не нуждался, но мысль эта, вопреки ее логичности, вызывает странное дискомфортное покалывание. Разгоряченное тело встречает предрассветную прохладу улицы мурашками, стекающими вдоль позвоночника и скапливающимися над копчиком. Йоичи кутается в свитер и подтягивает рукава, пряча ледяные пальцы, жалеет, что не догадался взять куртку. Решение пройтись до ближайшей станции метро кажется Исаги вполне верным, и он сворачивает с тротуара на широкий проспект, ускоряя шаг. Он должен успеть к первому поезду — смотрит на слепящий дисплей телефона и подмечает, что у него в запасе еще куча времени. Тишина угнетает и предоставляет благоприятную почву для бессмысленного самокопания и деструктивной критики собственных действий, поэтому Йоичи не придумывает ничего лучше, чем вновь выудить из кармана мобильник и пролистать список контактов до номера Юкимии. Нет определенной причины, почему именно он — с тем же успехом Исаги мог выбрать куда более мягкого Курону, но именно сейчас он как никогда нуждается в грубоватом, не приправленном вежливым уважением мнении со стороны. Кенья хорошенько вправит мозги, если этого требует ситуация — а она определенно требует, в этом нет никаких сомнений. Чтобы вспомнить, до скольки сегодня работает Юкимия, оценить многочисленные и противоречивые последствия раннего звонка, требуется секунд десять, и Исаги, мучительно колеблясь, набирает-таки его номер, надеясь, что Кенью не успел заснуть после ночной смены. Обычно, если Йоичи не изменяет память, он ложится в постель не сразу — идет в душ и торчит там до последнего, пока его кожа не превратится в сморщенную курагу, наносит на лицо кучу масок и кремов из неопознаваемых баночек, пьет чай, сидя в темноте кухни. Вполне вероятно, что Исаги застанет его бодрствующим. Ну да, как же. Видимо, в своих расчетах Йоичи жестоко ошибается, потому что от Юкимии жаждой крови тянет даже сквозь динамик. На фоне слышится слабая возня и шорох подушки, словно он выбирается из-под одеяла. Звук его голоса мешается с треском пружин матраса. — Я убью тебя, клянусь, — шипит он сдавленно, — Не попадайся мне сегодня на глаза, если не хочешь, чтобы твой труп нашли где-нибудь в лесу. — Извини, я… был занят? — И это все, что ты хочешь сказать в свое жалкое оправдание? Юкимия чертовски прав и имеет все основания беситься — ну кто же знал, что правильный Кенью просто придет и упадет лицом в подушку после смены, проигнорировав каждодневные ритуалы, но Исаги необходимо ввести его в курс дела и сообщить, что он цел и относительно невредим, не считая слабо саднящего засоса на шее. Йоичи потирает его сквозь свитер и морщится, когда надавливает слишком сильно. Буйный ветер треплет волосы и бесцеремонно лезет под одежду, и Исаги думает, что простуда ему обеспечена — с таким-то пренебрежением к собственному здоровью. Сквозь трещины на кроссовках тоже тянет холодом. Надо купить новые на деньги, отложенные с прошлой зарплаты, думает Йоичи, бесцельно пиная попадающиеся на тротуаре мелкие камни. — Ладно, — вздыхает он обреченно, — Мне очень жаль, что я разбудил тебя в такую рань. Забыл твой график. Красноречивое молчание по ту сторону выражает все, что Юкимия думает об Исаги в данный момент. Кажется, никаких матов на всех существующих языках не хватит, чтобы выразить степень его негодования — Йоичи смиренно ждет своей участи, понимая прекрасно, что реально сильно провинился перед ним. Кенью, в отличие от Исаги с Куроной, гораздо более восприимчив к погрешностям в режиме дня. — Во-первых, тебе не жаль, — начинает он, и его вкрадчивый, обманчиво мягкий голос звучит действительно опасно, настолько угрожающе, что хочется сбросить вызов, — Во-вторых, ты полный придурок, если считаешь, что я злюсь на раннее пробуждение, — Юкимия выдерживает невнятную паузу, набирая в легкие побольше воздуха, и продолжает уже мягче: — Уехал черт знает куда, черт знает с кем и не позвонил Куроне. Кто ты после этого, скажи? Йоичи абсолютно нечего ответить на справедливые претензии, и он виновато опускает голову, не сразу понимая, что Кенью физически не может его видеть. Ладно, перед Куроной он невероятно сильно проебался, глупо отрицать очевидное. Он, конечно, осведомлен о нестандартной работе Исаги и о ночных сменах тоже, но абсолютно всех тонкостей знать не может, поэтому его переживания оправданы. Чего только Юкимия взъелся, плюясь желчью, неясно — видел же, как Йоичи флиртовал с незнакомым парнем, как покинул клуб с ним в обнимку. Все предельно ясно, только Кенью почему-то продолжает разыгрывать негодующее непонимание. Не признать, что ему нереально повезло не попасть в руки к какому-нибудь серийному маньяку, о которых постоянно предупреждают кураторы в университете, у Исаги не получается. Мало ли по улицам Мюнхена бродит больных извращенцев, пускающих слюни именно на иностранцев? Дохрена и больше, Йоичи, к сожалению, лично успел в этом убедиться. Юкимия, к огромному облегчению Исаги, не способен долго и бурно злиться, и поэтому после короткой нудной нотации и навязчивого напоминания о полицейской сводке за прошедшую неделю спрашивает устало: — Натрахался хоть? По субъективным ощущениям Йоичи, жгучая кровь приливает ко всему лицу разом, особенно опаляя скулы и пульсирующие жаром смущения щеки. Как же хорошо, что он не додумался до видеозвонка, Исаги совершенно не готов добровольно предоставлять повод для неиссякаемых поддразниваний, уж тут у Юкимии язык подвешен. — Ничего не было! — возмущается Йоичи. Технически Кенью прав, но знать подробности ему необязательно, поэтому Исаги уходит в глухую оборону и категорическое отрицание. — Лапшу мне на уши не вешай. Этот твой ночной красавчик чуть не сожрал тебя на месте. Меня почти вырвало, чтоб ты знал. — По твоей перекошенной роже было видно. — Потому что это отвратительно. — Вау, оказывается, в гей-клубе иногда можно встретить геев, — язвит Исаги скорее по привычке, — Спасибо, что раскрыл мне глаза. Юкимия недовольно пыхтит в динамик и бросает трубку, не попрощавшись. Что же, Йоичи удивлен, что его так надолго хватило. Наличных денег в кармане джинс оказывается ровно столько, чтобы оплатить прямую дорогу до конечной станции метро. Мюнхенская подземка не в пример грязнее и запущеннее токийской, от аккуратной чистоты и строгой организованности которой Исаги все еще не может отвыкнуть. Поезд с задержкой, но прибывает; в лицо бьет упругой струей воздуха, которая пахнет гнилой сыростью и совсем слабо — канализацией. Йоичи занимает самое дальнее место в конце вагона, утыкается в покоящийся на коленях рюкзак, не в силах совладать с навалившимися разом эмоциями. Непростительно много воспоминаний вытягивает из темных недр души метрополитен, мигающий неисправными лампами и гипнотизирующий вырвиглазной рекламой на стеклах вагона. Три года назад именно в метро Рин жестоко бросил его, сообщив о расставании по телефону. Даже сейчас Исаги ощущает давление и жар фантомно обтекающей его, нелепо застывшего с телефоном в руках, толпы, слышит шум людских голосов и оглушающую пульсацию собственной крови в висках. Он как будто вновь возвращается с тренировки — второе марта, хоть по календарю проверяй — необычно радостный и воодушевленный, предвкушая вечернюю встречу с Рином, и этот ублюдок просто звонит ему и говорит абсолютно ровно: — Я улетаю во Францию, Исаги, поэтому мы расстаемся. Он не спрашивал и не советовался — ставил перед фактом, как и всегда, когда дело касалось их с Йоичи отношений. Практически все жесткие поступки Рина Исаги оправдывал его невероятной эмоциональной тупостью и полным отсутствием эмпатии, хотя бы хилых ее зачатков. То, что он натворил в последний раз, оказалось за гранью понимания. Уже тогда Исаги не смотрел на окружающий мир сквозь розовые очки, — люди сходятся и расстаются, от жизненных обстоятельств никуда не деться — только ничто не мешало разойтись достойно. Йоичи протяжно выдыхает. Он не злится на Рина теперь, но неприятная взвесь осадка до сих пор периодически терзает его, особенно в моменты одиночества. Итоши был тяжелым человеком, — очень тяжелым, хуже всех, кого Исаги доводилось встречать — и все-таки что-то удерживало его рядом с этим сосредоточием ледяной отчужденности и пренебрежения. Йоичи не привык обвинять своих бывших — в конце концов, в том, что он из раза в раз выбирает неправильных парней, есть и его собственная вина. Не заснуть под мерный стук колес о неровные стыки рельс и покачивание вагона удается чудом. Дорога занимает много времени, гораздо больше, чем от работы до дома, так что к моменту, когда Исаги застывает у двери квартиры и потрошит рюкзак в поисках связки ключей, начинает несмело брезжить рассвет. Есть отличный вариант воспользоваться звонком, — кто-нибудь непременно откроет — но Йоичи хочет пожить еще немного. И с момента, как он переступает порог, будни превращаются в сумбурную кашу. Днем Юкимия и Курона допрашивают его с пристрастием — игра в плохого-хорошего полицейского надоедает спустя пятнадцать минут настойчивых попыток выудить подробности, поэтому Исаги просто отмахивается от их любопытства и закрывается в комнате, оправдываясь подготовкой к семинару. Ни один учебник он, к слову, не открывает, зато размышляет, откинувшись на спинку кресла, столько, что из ушей практически валит пар. Какая к черту история Древнего Востока или математическая статистика, когда предупреждающе гудящая голова, в любой момент способная разразиться мигренью, забита голубыми глазами и красивым каскадным блондом чужих волос. Чертов парень-загадка селится в его извилинах и упрямо не покидает Йоичи, вынуждая прилагать неимоверные усилия, чтобы сконцентрироваться на парах. Он наивно полагает, что с началом учебной недели волнение утихнет, но предположение разбивается вдребезги о суровую реальность. Речь преподавателей утекает сквозь сознание Исаги, превратившееся в решето. Юкимия постоянно выказывает недовольство, — боже, соберись, такими темпами ты слетишь со стипендии, и мы останемся без жилья и с голой жопой — впрочем, его ворчание не оказывает положительного эффекта. Зато Исаги терроризирует его пикантными подробностями, о которых Кенью не просит. Его не интересуют симпатичные парни из ночных клубов, потому что он предпочитает мягкую женскую грудь твердым членам, и Йоичи это знает. И продолжает рассказывать, специально выводя Юкимию на эмоции. Сегодня вот заваливается к нему в комнату, прерывая подготовку к занятиям. Кенью шикает на Исаги, упавшего на его постель, но не вскакивает резко и не хватает за шкирку, чтобы выкинуть за дверь — значит, можно. — Знаешь, тот минет — лучший в моей жизни, — Йоичи мечтательно прикрывает глаза, но успевает все-таки заметить скривившееся, словно от невыносимой зубной боли, лицо Юкимии. — Он у тебя всего один и был, ты не можешь оценить здраво. — Тогда давай ты мне отсосешь, и я сравню? — язвит он, впрочем, не пытаясь задеть по-настоящему. — Мерзость, Исаги, — фыркает Кенью. Йоичи готов поклясться, что обсуждение чужих членов доставляет ему сильнейшие морально-нравственные страдания, — Пойди вымой рот с мылом. — Какой ты нежный. — Уж извини за то, что меня не возбуждают мужчины. Исаги думает, что он не так уж далек от истины. Неоспоримый факт его неопытности никак не противоречит тому, что этот минет был просто великолепен, настолько, что Йоичи дрочил на воспоминания о нем целую неделю, прежде чем окончательно успокоиться. Притягательно жаркий рот, нереально узкое горло, сжимающееся вокруг члена именно тогда, когда необходимо, юркий длинный язык — Исаги не уверен, что испытает хотя бы половину тех крышесносных ощущений, даже если переспит со всем Мюнхеном. Незнакомец из клуба не выходит из головы, преследует во снах, всплывает в мыслях светло-голубыми, словно вечная арктическая мерзлота, глазами, игривой ухмылкой, умелыми губами и сухими горячими ладонями. — Как мне найти его? — Стонет Йоичи в сложенные руки, обращаясь больше ко вселенной, чем к пыхтящему над рефератом по истории Востока Юкимии. Ему сдавать уже завтра, и Исаги по-хорошему стоит оставить его, не отвлекая бессовестно душевными и телесными терзаниями, но Кенью не гонит — значит, можно методично капать ему на мозги бесцельным нытьем. — Научить тебя пользоваться интернетом? — Я же даже его имени не знаю. Напряжением, повисшим в комнате, можно резать масло, настолько он жесткое и звенящее. Юкимия медленно поворачивается на офисном стуле, снимает круглые очки и трет переносицу пальцами, очевидно, пребывая в глубочайшем шоке от недальновидности Исаги. Обладай обычный взгляд убийственной мощью, Йоичи давно бы лежал в какой-нибудь канаве бездыханным телом. — То есть он угостил тебя коктейлем, повез к себе, отсосал, а ты не спросил его блядского имени, я правильно понял? Йоичи слабо кивает, понимая, что его уже ничто не спасет, даже мягкость Куроны и его умение нейтрализовывать конфликты, который обычно принимает сторону Исаги независимо от сложившихся обстоятельств. В близоруко прищуренных глазах Юкимии отчетливо читается «ты кретин, каких поискать», но Йоичи все еще нагло надеется на дельный совет — друзья на то и друзья. — Окей, — Юкимия ставит жирную, не терпящую возражений точку в их разговоре и отворачивается обратно к успевшему погаснуть ноутбуку, — Знаешь, разбирайся сам с последствиями своей невероятной тупости. — Ты не посмеешь оставить меня со всем этим один на один! — О, еще как, — тянет Кенью, заглушая свои слова стуком пальцев о клавиши, — Я ничем не смогу тебе помочь. Без имени найти кого-то в большом городе невозможно. — Ну хотя бы попытайся? — И что я вобью в поисковик, гений? «Как найти наглого блондина, который переспал с моим другом-идиотом неделю назад»? Йоичи обреченно замолкает. Абсурдность ситуации достойна отдельной страницы в сборнике с анекдотами, не иначе. Не желающий смиряться с поражением разум судорожно хватается за обрывки воспоминаний — характерные повадки в поведении, необычные детали внешности, странная одежда. — Юкимия! — вскрикивает вдруг Исаги так взбудораженно, что Кенья невольно подскакивает, — У него синие волосы. И непонятная стрижка. — И правда, — соглашается тот, — Я тоже заметил, что сзади они длиннее. Вообще-то он смутно напоминает мне кое-кого. Надежда пульсирует где-то под сердцем, захлестывает необъяснимой эйфорией. Йоичи непроизвольно задерживает дыхание. — На фигуриста одного похож. Хочешь, фотку покажу? Исаги разочарованно стонет и падает обратно на постель. Блять.