Руками не трогать

Исаги выбирает кафе в равном отдалении от дома и от университета, чтобы не давать Рину возможности пустить корни в его жизнь. Молочная шапочка латте уже начинает грустно оседать на стенках чашки; Йоичи внутренне надеется, напряжённо и нервно поглядывая через окно на тихую улицу, что Итоши не придёт. Жизнь кипит вокруг, лишь один Исаги словно застыл в прошлом, зажёванная механизмом принтера бумажка, испачканная заводскими чернилами. Телефон молчит, оставленный на столике экраном вниз, чтобы не отвлекаться на Михаэля и Юкимию, шоколадное пирожное, заказанное просто для приличия, жирно блестит шапкой из масляного крема. «Посижу ещё минут пять и уйду», — справедливо решает Йоичи, и именно в этот момент глаз царапает тёмная макушка, отросшая эмо-чёлка и сухое безразличие на чужом лице. Исаги поднимает голову и кивает в знак приветствия. Рин садится напротив, и то, что он не подзывает официанта, о многом говорит. Йоичи непроизвольно начинает злиться — Итоши даже не рассчитывает на долгий, трудный разговор, хочет сразу и полегче. Что же, Исаги покажет ему, сколько ядовитых шипов отрастил за два года. — Начинай, — бросает Йоичи, всё-таки взяв в руки ложку. Не пропадать же десерту, тем более, что просто пялиться на Рина, пока тот ужасно медленно формулирует мысль, действительно неловко. Итоши думает. Странно, ведь времени, чтобы определиться с мыслями, у него было вполне достаточно — целых два года и бонусные три дня от переписки до этой дурацкой встречи. Рину явно некомфортно, но он отлично маскирует это под раздражение ярким интерьером, атмосферой оживления и бодрой музыкой. Йоичи невольно отмечает изменения, произошедшие с ним — чуть потемневшая зелёная радужка, ровный розоватый тон кожи, маленькая серьга в левом ухе, губы, ставшие ещё более сухими и похожими на песчаную корку Сахары. Такой интерес к деталям кажется Исаги неуместным, способным натолкнуть Рина на опасную идею о том, что путь к воссоединению не порос противным колючим сорняком, что в душе Йоичи существует крошечный уголочек, куда он может вклиниться. Исаги с энтузиазмом разбирает пирожное на слои, — горьковатый шоколадный бисквит, пропитка в виде ягодного сиропа, крем, бисквит, пропитка, крем, посыпка — Итоши молчит, как будто ждёт, когда металл столовых приборов прекратит скрежетать по тарелке. Его вечно бесили резкие, неуместные звуки, Йоичи помнит даже эту бесполезную информацию. — То, что произошло тогда, — голос спокойный, почти снисходительный, — признаю, я был неправ. Мне не следовало бросать тебя так некрасиво. Глаза Исаги округляются так сильно, что едва не выпадают из орбит, удерживаемые лишь мышцами, складками век и нитью зрительного нерва. Рин никогда не признаёт собственные ошибки вслух — по крайней мере, тот Рин, укативший в Париж безо всякого объяснения, оставивший Йоичи в смятении и каше из противоречивых эмоций. Этот Итоши кажется разумным, собранным, повзрослевшим и, самое главное, осознавшим. Его взгляд блестит слабым оттенком понимания, и это превращает его из мудака в обыкновенного придурка. Исаги не в восторге от того, как меняется отношение к Рину. Ни один из объективных признаков, которые бегло оценивает Йоичи, не указывает на ложь или лукавство — поза, жесты, интонация, мимика, даже запах. Исаги внутренне стонет. Если бы Итоши обманывал, было бы проще отделаться от него. — Некрасиво, — соглашается он терпеливо, по новой перебирая слои, на этот раз начиная с крема, — И что? Хочешь, чтобы я тебя простил? Я прощу. Но ты тут явно не за этим. Рин соглашается наклоном головы. Его руки приходят в движение; одна из них вроде как невзначай оказывается непозволительно близко к ладони Исаги. Не шевелится, не пробует прикоснуться, не настаивает и не давит — Итоши оставляет право решать, и Йоичи злится. Рин ведёт себя так, словно он главный, и каждое из сложных решений принадлежит ему, только вот вся работа у Исаги на плечах. Неблагодарный труд, которым он сыт по горло. Малахит гипнотизирует — загадочный и волшебный; солнечный свет удачно окрашивает острые скулы, плещет тёплой медовой акварелью на сырой холст, вдыхая в статую жизнь. Исаги в замедленной съёмке видит, как размыкаются губы Итоши, как трепещут длинные ресницы в унисон пульсу, отдающему в глотку, как его прохладный мизинец обжигает ребро ладони. Красивый, паршивец, отмечает Йоичи не без сожаления. Жаль, что шипастая синяя роза проросла грудную клетку Исаги насквозь. — Можем начать заново, если хочешь. И вновь банальная безответственность, и вновь перекладывание основного шага на Исаги, которому, в общем-то, ничего не нужно. Ответить Рину нечего, кроме примитивного ребячливого «отстань» в голову не лезет ни единого приличного завершения диалога. Он крошит бисквит ложкой, представляя на его месте не то себя, не то надоевшего Итоши, и вздыхает. Мобильник вибрирует уведомлением, и они синхронно косят на него глаза, но Исаги не отвлекается, как бы сильно ни хотелось поставить огромную жирную точку или, скорее, кляксу, расплывающуюся по тонкому листу. — Нет, не можем, и нет, не хочу. Судя по крайней степени недоумения, Рин ожидал уверенное «да», примирительные поцелуи и распростёртые объятия. Йоичи не особо любит разочаровывать людей, но полумерами тут не обойтись, слишком уж Итоши непонятливый, не распознающий тонких намёков. — Нашёл кого-то? — спрашивает он незаинтересованно. Исаги усмехается. Ну надо же — было бы всё равно, не припёрся бы в дрянное кафе с невкусным кофе. Причины притворства Рина, когда тот разоблачён, Йоичи непонятны. — Это здесь вообще ни при чём, — Исаги уходит от вопроса, потому что не знает, на самом ли деле он одинок. Странные отношения с Кайзером не оформлены толком во что-то нормальное и толковое, и называть себя его парнем, любовником или другом с привилегиями Йоичи не решается. — Проблема не в этом. — В чём тогда? — В том, что ты ничерта не поменялся. В том, что я тебя давно забыл. В том, что я тебя не люблю. Выбирай сам. Выражение лица Рина очень забавно трансформируется — пассивное раздражение и напряжение ожидания перетекают в искреннее удивление. Он теряет дар речи, очевидно, делавший ставку на двухгодичное отсутствие и очаровательные реснички. Но Исаги необходимо больше. То, за что можно зацепиться и сказать «Итоши Рин не тот холодный, отстранённый придурок с наплевательским отношением к окружающим», и Йоичи разочаровывается. Он не доедает пирожное — слишком сухая текстура дерёт горло — и не допивает латте; поднимается со своего места, убирая мобильник в карман. — Куда ты? — с командной ноткой в голосе спрашивает Рин. Видно, что нервничает. Большинство случайных людей не заметит этой резкой перемены настроения, но Исаги зрит гораздо глубже. — Тебя это уже не касается, — Йоичи не грубит и не лезет из кожи вон, чтобы казаться несправедливо обиженным бывшим — отвечает так, как если бы Итоши поинтересовался у него прогнозом погоды на следующую неделю. — Давай хотя бы проведу до остановки, — Рин сразу поясняет, кивая на окно, на стекле которого появляются единичные росчерки надвигающегося ливня, — У меня есть зонт. Исаги думает с минуту или около того. Выбирает между перспективой вымокнуть до нитки под холодным дождём, неопределённо долго сидеть с Рином в ужасно неприятной тишине или пройтись и отделаться от него. Он останавливается на третьем. Кивает Итоши, накидывает ветровку на плечи и выходит под козырёк, ожидая, пока Рин раскроет зонт. Идут молча. Итоши такой же высокий, как раньше, потому что Йоичи не вырос толком; вспоминает, как перед расставанием гуляли в городском парке и попали под дождь, ледяной и зябкий, и как Рин прикрывал их обоих школьной сумкой, чтобы не простыть. Мокрый поцелуй тоже вспоминает, щекотку и покалывание в пальцах, чужое мягкое дыхание на щеке, ладонь, сжимающую плечо. И звонок через неделю. Итоши кидает на него косые взгляды и не обходит лужи, как будто стремится к максимально тесному контакту. Исаги готов поклясться — Рин хочет, чтобы он подхватил его под локоть и прижался к его боку, пока они выходят на более оживлённую улицу. Люди вокруг них становятся для Йоичи нечётким размытым пятном, потому что он сосредоточен на чертогах прошлого. Парфюм Рина всё такой же утончённый и ненавязчивый, осанка Рина всё такая же ровная, прямая, шаг Рина всё такой же широкий и быстрый. Исаги невольно сравнивает его запах со свежим ароматом Михаэля, и Итоши явно проигрывает в этом маленьком противостоянии. С Кайзером у Йоичи критически мало совместных моментов, и каждый — великолепный. Рин вдруг тормозит, и Исаги машинально останавливается тоже. Предчувствие чего-то нехорошего клубится в воздухе над и между ними, пропитывая волосы, одежду, просачиваясь с кислородом в лёгкие, маринуя тело изнутри. Кишки вяжутся узлом, когда Итоши приближается, когда кладёт руку на плечо и когда наклоняется так близко, что Йоичи как будто слышит его громко бьющееся сердце. Первая и наиболее разумная реакция — отстраниться, но события разворачиваются действительно стремительно. Рин целует его, сжав в грубом объятии. Время останавливается, замирая в бесконечно продолжающемся мгновении. Купол зонта неумолимо кренится назад, и холодная вода льётся за шиворот; Йоичи упирается руками в грудь Итоши в яростной попытке отстранить, только ничего не выходит. Губы Рина царапают, словно наждачка, его язык, лезущий в рот Исаги, ощущается абсолютно отвратительно, хватка на талии жёсткая, болезненная, и шансов выбраться из этой ситуации практически нет. Мерзкий нежеланный поцелуй, пусть очень короткий и довольно целомудренный, вызывает приступ тошноты. Йоичи с силой пинает Рина по голени, и тот, наконец, отшатывается с гневным шипением. — Какого чёрта? — набрасывается Исаги, поправляя одежду, — Ты что творишь? Итоши склоняет голову набок. — Не понравилось? — Пошёл ты. Йоичи буквально сбегает от него, шлёпая по глубоким лужам и даже не заботясь о сырой, хлюпающей обуви. Несколько раз интенсивно трёт рот тылом ладони, стирая привкус и чувство давления на губы, только ничего не помогает. Лицо Рина, уверенное и непоколебимое, стоит перед глазами статичным образом. Исаги едва удерживается от того, чтобы набрать Михаэлю и просто поговорить о чем-нибудь праздном, неважном, чтобы скоротать сосущее ожидание автобуса, предрасполагающее к излишним размышлениям. — Я жалок, — выдыхает Йоичи сам себе и открывает приложение с городскими маршрутами, проверяя расписание. Рин пишет, облака сообщений сменяют друг друга с невероятной скоростью, и Исаги без колебаний блокирует его номер — на этот раз точно. Дома только Юкимия. С кухни приятно пахнет острым карри, но желудок Йоичи скручивает спазмом от одного лишь аромата. Он осторожно снимает кроссовки и пока думает, стоит ли поставить их около обогревателя, чтобы высохли быстрее, Кенъю выходит в коридор. Взгляд его сердитый и обеспокоенный, Исаги виновато прикусывает губу и отворачивается, не в силах вынести чужое волнение. И про Рина он ни Юкимии, ни Куроне не сказал ни слова. Вот дерьмо. — Выглядишь херово, — говорит он вместо приветствия. — Ну спасибо за честность, — парирует Йоичи. Не знает, стоит ли поделиться таким деликатным моментом с Кенъю, но, кажется, в поддержке он на данный момент нуждается сильнее, чем в привычном уединении. — Я встретился с Рином. — С Итоши, что ли? — недоверчиво тянет Юкимия, облокотившись о комод в прихожей, а когда понимает, что это не тупой розыгрыш, едва не роняет челюсть на пол, — Ты спятил? Зачем? — Мне кажется, это лучше обсудить где-нибудь в другом месте. Из комнаты выползает сонный Курона. В отличии от Юкимии, он понимает безо всяких объяснений, словно просматривает Исаги насквозь, и они втроём собираются за круглым столом. Ранзе ставит на плиту чайник и делает для Йоичи крепкий сладкий чай; Юкимия внимательно слушает, подперев кулаком щёку, в кои-то веки запихивая свой сволочизм поглубже. Ситуация шокирует обоих. — Вот урод, — цедит Кенъю, явно злой на Рина и его выходку. — Точно, точно, — поддакивает Курона откуда-то сзади. — Ты ему врезал, надеюсь. — Пнул немного, — Исаги не тушуется под горящим взглядом Юкимии, хотя хочется, — Я не фанат насилия. — Он заслужил. Йоичи только вздыхает, с благодарностью принимая горячую кружку из рук Куроны. Он чувствует себя выжатым до последней капли, опустошенным, рассыпавшимся на кучу мелких деталей; самостоятельно собраться не получается, Исаги даже не понимает, почему досадное недоразумение задело его до самого основания души. Возможно, факт принуждения, бессовестного неуважения, наплевательского отношения к личным границам, возможно, то, что Рин разрушил-раскрошил последний мостик, когда-либо соединявший его и Исаги. Стоит отдать ему должное и выразить благодарность. Если бы не гадкий поступок, кто знает, удержался бы Йоичи от возвращения к нему? — Пойдёшь завтра на пары? — вырывает из кратковременного ступора Юкимия. — Не знаю. Каша в голове. Я лягу пораньше. Видимо, выглядит Исаги совсем неважно, потому что Курона уводит его в спальню, закутывает в пушистый плед, как в гигантский кокон, подтаскивает обогреватель ближе к кровати, заметив, какие мокрые у Йоичи волосы, впихивает в руки полную кружку. Забота трогает практически до слёз, но Исаги не привык плакать по пустякам — не в его духе рыдать, забившись лицом в подушку. Телефон Йоичи благополучно забывает на кухне, но тот трещит без остановки. Исаги слишком лень тащиться за ним; кричать Юкимии через всю квартиру невероятно глупо, поэтому он просто забивает. Спать хочется гораздо сильнее, чем говорить с Кайзером — кто ещё будет ему звонить? Сотни отговорок, чтобы не идти за мобильником, хотя Исаги вполне в состоянии. Правда в том, что Йоичи не выдержит ни минуты этого обманчиво сладкого, словно мёд, раздражающе приятного голоса, не после случившегося. Исаги ни в чём не виноват, и дураку очевидно, но на сердце скребут и гадят кошки. Десять пропущенных и одно-единственное сообщение. Михаэль: Ответь мне, Йоичи.