Руками не трогать

Этой ночью Михаэль — Исаги наконец решает спросить его имя, чтобы не чувствовать неловкости — отвозит его домой, и Йоичи крайне удивляется, что у него вообще есть водительское удостоверение. Он кладет ладонь на колено Исаги, пока они едут по пустым улицам спальных районов, но не отвлекается, внимательно глядя на выпученные разноцветные глаза светофоров и дорожные знаки. Никаких убогих елочек над приборной панелью, никаких брелоков-собачек, кивающих головой в такт движению, никаких странных наклеек в углу лобового стекла. Лаконично и со вкусом, вполне в духе Кайзера, по крайней мере Исаги предпочитает так считать — ему не хочется, чтобы выстроенный им за две случайных ночи образ развалился с такой лёгкостью. Пахнет Михаэлем. Исаги сказал бы воняет, но аромат свежий, ненавязчивый; такой же запах исходит от простыней в спальне Кайзера, от его волос и кожи, особенно сильно — в области затылка и под углом челюсти. Йоичи вздыхает и смотрит в зеркало заднего вида, ловя в нём смазанные огни и пёстрые бока других машин, проезжающих мимо. — Господи, как же далеко ты живешь, — ворчит Михаэль, нервно постукивая пальцами по рулю, пока они ждут зеленого света, — Еще и в самом отстойном районе. — Ой, ну прости, что я всего лишь студент, — Йоичи на нелестные комментарии закатывает глаза и скрещивает руки на груди, раздраженно отворачиваясь к окну. Непродолжительный диалог повисает в салоне автомобиля невысвобожденным напряжением, и Исаги устало вздыхает. Кажется, они понимают друг друга лишь в постели, в ограниченном пространстве спальни, как будто начинают общаться не на немецком, а на совершенно другом, незнакомом языке, понятном и доступном. В их изолированном пузыре, когда весь фокус их внимания обращён друг на друга, не существует воздействия остального мира — лишь губы Михаэля, рельеф его тела, его хриплые стоны, его острое лицо с насмешливым прищуром волшебных голубых глаз; лишь его ноги вокруг талии, лишь его горячее безумие. И больше ничего. Йоичи почти не интересует, какой Кайзер человек. Пугающее равнодушие, не свойственное ему настолько, что Исаги цепенеет на несколько мгновений, пока мягкое похлопывание Михаэля не выводит его из транса. Йоичи беспечно пропускает момент, когда машина с мягким шуршанием тормозит у его подъезда, и Кайзер включает свет над приборной панелью. Исаги чувствует практически болезненную потребность что-нибудь сказать, но все слова пугливыми птичками вылетают из черепной коробки, поддавшиеся инстинкту, стоит Михаэлю ненавязчиво скользнуть к его бедру и сжать сильнее в обещающем жесте. — Не теряйся, Йоичи, — произносит он спокойно, даже как-то по-доброму. Тусклый свет маленькой лампочки смягчает черты его лица и рисует на тонкой дуге губ полуулыбку. Рука, касающаяся Исаги, пропадает — вместе с ней Кайзер забирает крохотную частичку то ли души, то ли сердца. — Ага, — кивает он, открывает дверцу, пуская ночную прохладу в салон, — Спокойной ночи. Непонятный горький осадок после этой встречи остается и плавает где-то на дне грудной клетки, поднимая взвесь из сожаления и смутной, необъяснимой тревоги. Исаги старается не зацикливаться на этом, пока едет в лифте, но когда предельно тихо проворачивает ключ в замочной скважине и заходит в прихожую, мысли обрушиваются на него огромной снежной лавиной, насильно подминая под себя. Он в одном шаге от того, чтобы страдальчески застонать — вместо бесцельного и губительного для его уставшего мозга самоанализа стягивает поношенные кеды и тенью следует в свою комнату, чтобы упасть лицом в подушку и забыться до утра. Ну, уединения ему ожидаемо никто не предоставляет, и к нему заглядывает Юкимия, немного сонный, но в целом обеспокоенный и озадаченный. Йоичи не смотрит на него, пока снимает джинсы, и он привлекает к себе внимание деликатным покашливанием. — Чего тебе? — беззлобно спрашивает Исаги, складывая в шкаф одежду и начиная смутно догадываться о предмете назревающего разговора. Кенью так и стоит на пороге, не решаясь зайти. Боже мой, сама скромность. — Так ты нашел того парня с охуенным минетом? — вопрос Юкимии звучит так, словно он пытается скрыть собственную осведомленность, мол, он уже в курсе, но для отвода глаз, конечно, поинтересуется. — Ну да, — пожимает плечами Йоичи и раскладывает диван, — Он подкинул меня домой. — Ага, я видел, — Кенъю молчит, а потом добавляет непринужденно: — На счет минета не знаю, но деньги у него явно есть. Исаги молчит, расправляя простынь, демонстрируя конец диалога, и Юкимия понимает — не тупой. Не спится. Йоичи ворочается с боку на бок, скрипя старыми пружинами, комкает и сбивает в ноги тонкую простыню, скидывает на пол одеяло. Ему как будто плохо, он пылает, но в то же время арктический холод ледяной ладонью сжимает потроха, перебирает органы остывшими пальцами. Не думать о Кайзере невозможно, но и уделять слишком большой угол своего сознания, отводя его на размышления, тоже не получается. Примерно через час измученный бессонницей Исаги слышит, как на кухню, ведомый внезапной ночной жаждой, плетётся Курона — его шаркающие шаги он узнает из тысяч подобных звуков. Вдруг нестерпимо хочется выйти из комнаты и столкнуться с Ранзе нечаянно, чтобы потом перевести внезапную встречу в задушевный разговор за чашкой чая или молока. Курона лучше понимает, что у Йоичи в голове, в отличии от Юкимии, у которого нет такой удивительной, пугающей проницательности. Иногда кажется, что Ранзе смотрит гораздо глубже в суть вещей, словно ему доступно уникальное в своём роде знание. Иногда Исаги чувствует себя так же, особенно с Кайзером — полная бессмыслица, учитывая, что знакомы они до смешного недолго. Состояние, не поддающееся хоть сколько-нибудь внятной характеристике. Как будто глядит молчаливым наблюдателем отовсюду и ниоткуда одновременно. Как будто он присутствует в каждой точке пространства и ни в одной. Исаги утыкается лбом в стену. Что за чушь. Следующие две недели затягиваются в странную петлю, и чем сильнее Йоичи пытается разобраться, тем туже грубая волокнистость её веревки впивается в горло. Копание в недрах собственных мотивов не прекращается ни на секунду — за завтраком, обедом и ужином, во время лекций и семинаров, в ванной, в тренажёрном зале, на работе и даже во сне разум Исаги конвейером генерирует эти странные мысли. Почему именно он, почему именно Кайзер из всех людей, когда-либо звавших Йоичи с собой, почему ему одновременно хочется быть к Михаэлю неприлично близко и в то же время настолько далеко, насколько возможно. Отгородиться огромным бетонным забором, обмотаться несколькими рядами колючей проволоки и повесить лакончиную табличку «Михаэлю Кайзеру вход воспрещён». Довольно трудно раскрываться перед тем, кто выглядит так неоднозначно. Пока Исаги не знает, что конкретно Кайзеру от него нужно, он не сделает ни единого шага в это болото. Упс. Кажется, он уже. Невидимая тина липнет к волосам. Ни Юкимия, ни Курона никак не комментируют излишнюю задумчивость Исаги. Он даже немного зол на них — возможно, их профилактический подзатыльник исправил бы ситуацию. Исаги в десятитысячный, судя по искаженному восприятию времени, раз появляется на работе, и он уже чувствует себя метафорически заёбанным. Он малодушно подумывает о том, чтобы воспользоваться отгулом, бессовестно перекинув нагрузку на двух других танцоров, но перебарывает себя — в атмосфере ночного клуба мучительные сомнения и тяжесть непрошенных мыслей растворяются, как пузырьки в шипящем коктейле. Всяко лучше, чем медленно раскручивать этот бесконечный клубок, сидя в социальном вакууме. Йоичи, широко распахивая дверь черного хода, заходит в комнату для персонала, и едва не сталкивается с Кунигами. Ренске ловко отклоняется назад, уходя от летящего в нос косяка, и коротко кивает Исаги в знак приветствия, прежде чем выйти на улицу. Он уже полностью одет — строгий черный костюм, начищенные кожаные туфли, небольшая рация, оттопыривающая карман пиджака, и маленький наушник. Металлоискатель лежит на тумбочке рядом с чужой мелочевкой. — Ты куда? — запоздало бросает Йоичи ему в спину. Кунигами оборачивается и молча демонстрирует потрепанную пачку сигарет — курить, значит. Пустота и тишина угнетают Исаги, но, в общем-то, он сам виноват, что приперся на час раньше. Он оставляет рюкзак у шкафчика и падает на кожаный диванчик у стены, не снимая кроссовок, скрещивает руки на груди и прикрывает глаза. Где-то в зале надсадно гудит кондиционер, гоняя по помещению холодный воздух, с улицы тянет дождливой сыростью и терпким сигаретным дымом. У Кунигами курево какое-то ядреное, от которого у Йоичи слезятся глаза и раздражается слизистая носа, и стоит ему вдоволь надышаться, он долго оглушительно чихает. Курона курит другие сигареты, тонкие и сладковатые, отдаленно напоминающие Исаги ванильный заварной крем, и их хотя бы приятно ощущать, пусть даже он ворчит из-за того, что Курона обычно не выходит на улицу. Ренске возвращается довольно быстро — Йоичи сталкивается с ним взглядом, отмечая внушительные синяки на нижнем веке. — Юкимия не с тобой? — спрашивает он, роется на своей полке, выискивая, видимо, дезодорант или парфюм, чтобы перебить вонь. — Не-а, — Исаги мотает головой, — Он смотался куда-то сразу после пар, и больше я его не видел. — Понял. Йоичи тяжело вздыхает и поворачивается на бок, спиной к двери, бессовестно оттягивая момент, когда придется подобрать странную апатичность, охватившую его в последние несколько дней, подняться и переодеться. Исаги ничего не хочется, кроме как оказаться в своей комнате, завернуться плотно в теплое одеяло и пролежать неподвижно остаток жизни. Его телефон жужжит пришедшим уведомлением, и Йоичи его ожидаемо игнорирует, прикрывает глаза с намерением урвать хотя бы полчаса зыбкого сна на границе с реальностью, прежде чем придет Юкимия и растрясет его, выгоняя пинком под зад на сцену. Как назло, программа этой ночью насыщенная, требующая не только физического усилия, но и мощнейшей эмоциональной отдачи, и Исаги не знает, сможет ли переключиться по щелчку пальцев с тягучей, обволакивающей сердце хандры. Йоичи с забавным кряхтением поднимается, невольно обращая на себя внимание Кунигами. Из их скормного коллектива он нравится Исаги больше всех, и в данной ситуации отсутствие тем для разговора, общих интересов и увлечений кажется неоспоримым плюсом. Иногда хочется побыть рядом с тем, кто банально умеет молчать. Бликующая стразами рубашка неприятно царапает кожу. Йоичи не нравится ни тематическая ночь, ни пестрый, вычурный наряд, ни музыкальное сопровождение. Вновь ловить на теле пристальные липкие взгляды, вязкие и противные, словно приставшая к волосам жвачка; вновь физически ощущать эти руки, которые с нездоровым отчаянием тянутся к его заднице, но в последний момент останавливаются; вновь отсутствие удовлетворения от проделанной работы и чувство опустошения, как будто Йоичи отдаёт, но не получает взамен. Клуб медленно, но верно заполняется посетителями. Кто-то уже успел перехватить пару шотов в соседнем баре, кто-то терпеливо ожидает заказ, который смешивает Юкимия, одаривающий обаятельной улыбкой каждого подходящего к стойке. Исаги переглядывается с ним, когда поднимается на сцену. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Абсурдно элементарный, спасительный дыхательный цикл, не позволяющий Йоичи рухнуть от скопившегося перенапряжения. Музыка дикая, страстная; Исаги терпеливо считает шаги, абстрагируясь от толпы, ободряющего свиста и пьяных криков, не забывая расстёгивать рубашку по пуговице, обнажая перед душным клубом больше кожи, больше себя. Ткань стекает по плечам, складками собирается в сгибе локтя, Йоичи плавно опускается на шпагат и буквально ложится на пол грудью, тут же сводя ноги. Ему становится жарко, но не от физической активности или осознания собственной привлекательности. Уловить пронизывающий до самого спинного мозга малахит глаз удаётся не сразу, но когда это всё-таки происходит, у Исаги трясутся колени. Дрогнувшее движение он мастерски маскирует под очередной элемент танца, пока душа закономерно превращается в хаотичное переплетение извечных и пошлых «что», «как» и «почему». В клубе темно, но длинные нижние ресницы, дурацкую привычку не стричь отросшую чёлку, пока не станет дискомфортно, очень сухие тонкие губы на бледном полотне лица Исаги узнаёт сразу. Он старается не смотреть в тот дальний угол на персонального всадника с невидимой косой, который держит в руке бокал с мартини. Чувства настолько обостряются, что Йоичи может разглядеть мерзкую оливку на дне. Исаги никогда не выносил оливки. Рин их обожал. Закончить танец нормально, без эксцессов, удаётся с титаническим трудом. Йоичи превозмогает лозой оплетающую конечности слабость, нарастающую пульсацию в висках, странный белый шум и раздражающие кожу плеч пайетки, прежде чем подмигнуть на прощание благодарной публике, подбирающей слюни, и скрыться за сценой. Он не думает, что Итоши хватит наглости последовать за ним и жестоко ошибается. Надо же, учитывая, как хорошо Исаги знал его когда-то. — Ну и? — говорит он, придавая себе небрежный, скучающий вид, скрещивает руки на груди в попытке отгородиться. Воздух между ним и хмурым Рином сгущается, словно молоко, разбавленное лимонным соком. Мерзкие комки скапливающегося напряжения марают Йоичи изнутри и снаружи. — Это всё, что ты додумался мне сказать? Итоши, похоже, не меняется — как будто и не существовало двух лет в разлуке, пьяных звонков Исаги в первый месяц после расставания, нескольких банальных фотографий с Эйфелевой башней на ладони в профиле Инстаграм, прочитанных сообщений, жестоко оставленных без ответа, скопившихся вопросов. Главный — зачем так грубо, много-много второстепенных, но оттого не менее болезненных. Рин похож на статую, у которой Йоичи хочет отколоть нос. Такой нереальный контраст с притворной дуростью Кайзера, что мутит. Исаги разучился взаимодействовать с эмоциональными инвалидами, потому что надоело играть в шарады без верного решения, и тем не менее один из них стоит, ожидая чего-то хорошего. — О, давай я тебя поцелую? — язвит Йоичи, только горечь с языка это не смывает, наоборот, концентрирует, разрушая рецепторы. Рин морщится, привычная-непривычная складка между его бровями напоминает Исаги о каждой их немой ссоре, когда ему приходилось гадать, что он сделал не так или чего он не сделал так, как нужно. Словно свинцовой плитой придавило. Йоичи расправляет плечи. — Ты зря прилетел в Мюнхен, — криво усмехается он; ничего даже отдалённо напоминающего веселье в его голосе нет, — Нас ничего не связывает, это нелепо, и тебе об этом известно. Интонации строгие, стальные. У Исаги в сердце не трепещет ни одна клетка, когда на лице Рина отражается эмоция, чем-то смахивающая на смесь ошеломления и недоверия. Необходимость убеждать самого себя вновь и вновь в том, что всё отболело, отгнило, отвалилось мёртвым отростком, отсутствует в принципе — Йоичи правда плевать. Он не тот потерянный подросток, стоящий посреди оживлённой станции с телефоном в руке и словами Итоши, грохочущими в ушах, перебивающими лязг поездов. Он не тот мягкий человек, согласный поступиться обидой и унижением, лишь бы Рину стало комфортно. — Не зря. У меня матч с «Бастардами». Исаги не смеётся, хотя это первое, чего жаждет разум. Так по-детски, если честно; Йоичи даже не делает скидку на юношеские травмы. Конечно, визит Итоши к нему — не основная цель, он просто заскочил на минутку снисходительно подобрать своего бывшего в перерывах между тренировками к игре. Спонтанный, невнятный диалог заканчивается предсказуемым ничем, пачкающим рёбра досадой — Итоши разворачивается и уходит. Без протеста, без угроз. Это немного грустно, очень показательно, ведь Рин не желает бороться. Йоичи ему без надобности, как и всегда был. Отступление Итоши оказывается временной мерой. К концу следующей рабочей недели Исаги едва не воет от постоянных попыток вывести на откровенный разговор, всколыхнуть ил этого вонючего болота, и ему кажется, что он на грани драки с Рином. Юкимия ему слегка сочувствует, Курона своеобразно злится, зная, в отличии от Кенъю, всю тяжёлую предысторию. Они не дают советов, Йоичи их не просит, и тактично молчат на внеочередную вспышку утреннего гнева, невинной жертвой которой становится заварник, расколовшийся напополам. Исаги надеется отдохнуть в выходные и провести субботу праздно, только забывает о крохотной детали. Рин: Не против встретиться?

Исаги:

Против. Мне кажется, ты все решил два года назад.

Рин: Не будь придурком. Нам надо поговорить.

Исаги:

Тебе, может, и да, но мне — нет.

Йоичи со вздохом откладывает телефон и откидывает голову обратно на подушку. Рин своими звонками и бессмысленными сообщениями словно колышет дно мутного африканского озера, кишащего пираньями, и неосторожно сует туда голову. Исаги совершенно не нравится его навязчивое внимание, от него между лопатками растет и крепнет неприятное раздражение. Он думает, не заблокировать ли Рина, но быстро избавляется от этой незрелой идеи. Всю муть разбавляет Кайзер, который допытывается у Йоичи о подробностях прошедших будней, тонко прощупывая почву для следующей встречи. Судя по намёкам Михаэля — в формате свидания. Исаги сомневается в собственном согласии, потому что Кайзер меньше всего похож на человека, интересующегося нормальными отношениями, а расширять коллекцию странных бывших он не стремится. Рин еще пишет что-то, экран мобильника периодически мерцает — Йоичи старается не смотреть, чтобы не поддаться искушению и не завязать тупиковый спор о том, кто и когда виновен в произошедшем между ними, просто потому, что заранее знает ответ. Исаги продолжает прожигать единственный выходной на этой неделе, глядя в потолок и иногда лениво перебрасываясь короткими фразами с Михаэлем в чате. Все простыни текста, которые Рин накатал за полчаса, Йоичи не читает. Итоши не отличался многословностью, но сейчас его явно прорывает на душевные разговоры и выяснение отношений. Что же, Исаги явно не настроен, и говорить Рину о том, что время для демонстрации привязанности давным-давно истекло, тоже. Михаэль: что на тебе надето?

Исаги:

Слушай, давай не сейчас.

Михаэль: ((( занят?

Исаги:

Можно сказать и так.

Михаэль: прости, что отвлек от субботней дрочки не хотел мешать

Исаги:

Да нет же!

Йоичи блокирует телефон. Кайзер придурок, и всё-таки его сообщения выносить легче, чем поток Рина. Уведомление заставляет его зайти в мессенджер, но вместо безобидной ерунды от Кайзера видит то, что заставляет внутренности похолодеть. Рин: Не заставляй меня заваливаться к тебе на пары. Одна встреча. Мне есть, что сказать.

Исаги:

Откуда ты знаешь, где я учусь?

Вопрос остаётся без ответа — Итоши выходит из сети. Йоичи практически стонет. Невыносимо. Михаэль присылает ему фотографию своего ужина, и это так нелепо, так абсурдно, что Исаги нервно усмехается. Может, Йоичи даст Рину последние пять минут, прежде чем вычеркнуть его из жизни во второй раз.