Таволга

                    Новость о том, что Сакура не беременна, Итачи встретил в смешанных чувствах. За те пятнадцать дней, что прошли после возвращения, он привык представлять, как она умирает от его руки. Даже научился находить в этом болезненное удовольствие, представляя, как орошается кровью ципао и стекленеют глаза. И внутри становится наконец пусто: никаких привязанностей и слабостей. Чистая, ничем не ограниченная сила. Когда не останется ничего, за что можно цепляться, он получит долгожданную свободу. Итачи почти свыкся с её смертью, словно она даст избавление от боли разом, одним коротким взмахом руки. Он даже чувствовал, как лезвие рассекает плоть, слышал, как рвётся кожа и хрустят хрящи гортани. Пропускал через себя каждую эмоцию, что придёт после. Давился горечью, представляя, как держит на руках остывающее тело и прощает. В этот момент всё ей прощает. Ждал с нетерпением, убедив себя: станет легче. Разом легче, как и не было ничего.       После смерти Саске не стало, но после смерти Сакуры… Всё изменится.       Записка, которую принесли утром, аккуратно лежала на столе, хотя хотелось сжечь и её, и всё поместье в придачу. Впору было испытывать облегчение, но пугало то, что его нет. Пресловутый долг повис над головой стылой неизбежностью. Итачи понял, что в очередной раз запер себя в клетку и сам выбросил ключ.       Представлять, как именно её брал Какаши, было несложно: им удалось пару раз пересечься в весеннем доме несколько лет назад. И спектакль, устроенный Саске, накладывался на воспалённые фантазии, вызывая тошноту. Если бы кто-то коснулся её без позволения, применил силу — убил бы, не задумываясь. Но Сакура была вольна в своём выборе. А Какаши — в своём. Никто не принуждал доводить миссию до конца. Достаточно было просто влюбить в себя, не переходя грань приличий… Нет. Итачи отлично понимал замысел Годайме, в нём не было места платоническим чувствам.       Где-то глубоко в душе Сакуру было даже жаль: она стала разменной монетой, не подозревая об этом. И он сам своим молчанием подтолкнул, облегчил Какаши задачу. Но этого оправдания было недостаточно. Никаких оправданий недостаточно, и никогда не будет. Она отдавалась другому, в то время как он думал лишь о ней, жалкий в своей любви. Самое время начать презирать себя, но глухая злоба перекрывала всё.       Итачи оттягивал до последнего. Ещё три дня после её недомогания откладывал, находя множество предлогов, но тянуть дальше было бы слишком подозрительно. Старейшины и так начали осторожно интересоваться, не желает ли он оставить дела на других и отдохнуть. С Сакурой они виделись каждый день, были идеальными супругами в чужих глазах, но это притворство давалось в сотни раз тяжелее прежнего, в начале их брака. Каждый взгляд, улыбка, слово были необходимостью. Итачи видел — Сакура чувствует то же самое. Она ни разу не попыталась с ним заговорить, избегала оставаться наедине. Догадалась, что бесполезно? Боялась за свою жизнь? Оказалось, он совершенно её не знал. И новая порция яда разливалась по венам: Какаши знал с самого начала. Каким самонадеянным надо быть, чтобы не проверить самому? Потерять рассудок из-за красивого личика и нежного голоса. Где была правда, а где ложь? Хоть раз Сакура была с ним искренна?       Была. Итачи помнил доверчивый взгляд, робость и смущение, чистый восторг… Он помнил слишком много из того, что необходимо забыть, чтобы жить дальше. Что забыть невозможно. По-прежнему получалось смотреть на случившееся будто со стороны, не пропуская сквозь себя до конца. Это позволяло сохранить рассудок, держать лицо. Итачи не мог позволить себе погрузиться в боль целиком, и слабость оставалась слабостью лишь на словах, пока не касалась сердца — его он запер в первую очередь, ещё в ту ночь.       — Я приду сегодня.       Они остановились посреди энгавы, обменялись короткими взглядами, вымученными улыбками.       — Я буду вас ждать, — тихо-тихо сказала Сакура. Обогнула, поспешила уйти, Итачи же ещё некоторое время стоял, пытаясь различить хоть что-то в интонации, с которой были произнесены слова. Страх, предвкушение, покорность судьбе? Или это собственные чувства, что он пытается переложить на неё?..       День пролетел с жестокой стремительностью, а Итачи до сих пор не мог понять, как себя с ней вести. Что сказать. Она была с Какаши. Много раз была. Он должен её после этого желать? Наследник — долг, но разве Сакура — не его жена, обязавшаяся его выполнять?       Сёдзи распахнулись, заставив Сакуру, сидящую на футоне, резко обернуться. Огромными глазами она смотрела, как он приближается, и руки, лежавшие на коленях, мелко подрагивали. Не такой должна была стать их первая ночь после разлуки, не о такой он мечтал. В этой искривлённой реальности всё выглядело иначе. И знакомая злоба на то, что у него отняли, загорелась чёрным огнём в груди. Её страх будил внутри что-то звериное: так хищник принюхивается, и шерсть встаёт на загривке, стоит почувствовать чужую обречённость.       — Ты боишься. — Итачи встал перед ней, вынуждая поднять глаза. — Почему?       — Не боюсь, — ответила она, но взгляд выдавал с головой.       — Лжёшь. — Он крепко обхватил подбородок, надавил большим пальцем на нижнюю губу, вынуждая приоткрыть рот. Палец проник внутрь, коснулся языка. — Даже не будешь пытаться оправдаться?       Размазав влагу по губе, Итачи толкнул Сакуру, заставляя лечь, сам опустился на колени, глядя на неё, задышавшую часто-часто. Потянул завязки на боку, распахнул ткань, вспыхнул, увидев её обнажённое тело. Желание мешалось с ненавистью — не он один касался, не он один ласкал. Кожа Сакуры покрылась мурашками, соски затвердели, но причина была банальна — её трясло от ужаса. Может, даже от отвращения.       — Я был тебе противен? — спросил он тихо. В глазах Сакуры засверкали слёзы. Она яростно замотала головой, и они потекли по вискам, теряясь в волосах. Ладонь накрыла грудь, стук её сердца стал осязаемым.       — Я был с тобой сдержан и терпелив, — задумчиво сказал Итачи, спускаясь к животу, второй рукой опираясь о футон у её лица. — Хотел, чтобы ты раскрылась для меня, со мной. — Пальцы прошлись по волосам на лобке, неторопливо перебирая завитки. — Хотел, чтобы ты желала меня, — сдвинулись вниз, к ожидаемо сухим складкам. Тень горькой насмешки скользнула по губам. — Что я делал не так, Сакура, скажи?       — Итачи, я… — жалобно всхлипнула Сакура и зажмурилась, подбородок задрожал.       — Смотри на меня, — приказал он. Кончики пальцев нагрелись от чакры, Итачи облизнул их, вернул обратно. Уверенными круговыми движениями начал поглаживать, удерживая взгляд. Такие крохотные зрачки и невыносимо яркая зелень, о которой он мечтал долгими ночами. — Почему, Сакура?       Вопрос наконец прозвучал. Жалкий. И в ту же секунду Итачи возненавидел себя за него. Выдохнул: «Не отвечай», и приник к губам. Языком сразу скользнул глубоко внутрь, задрожал, почувствовав наконец, как откликается её тело на движения пальцев. Протолкнул внутрь сразу два, одновременно толкаясь языком, тяжело дыша через нос. Двигал ими грубо, не переставая сминать губы, не давая лишний раз вдохнуть воздух.       Не жалкий обманутый муж — её единственный господин и хозяин, никто, кроме него, не должен жить в её голове, в её сердце.       Он резко сел, развязал оби, снял юкату, пропустил руку под затылок Сакуры, посадил, нетерпеливо рванул её тонкое спальное кимоно с плеч. Обнял, приоткрытыми губами обхватывая кожу на шее. Чувствительно прикусил, спускаясь ниже, к плечу. Прижал к груди, обнимая одной рукой за спину, а вторую запуская в волосы. Оттянул их, заставляя выгнуть шею. Сакура опёрлась о футон, даже не пытаясь коснуться, покорно отдавая себя. И от этой покорности пелена окончательно упала перед глазами. Итачи провёл языком поперёк шеи, прихватил губами выступающую гортань, представил на миг, как вырвет её и захлебнётся в крови. Сжал грудь, оставляя ярко-розовые отметины-поцелуи на плече.       Пульс сбился, яростное желание стереть другого из её памяти, затмило остатки благоразумия. Итачи отбросил Сакуру обратно, снял хакама, развязал фундоси, злясь, что вообще решил его надеть — знал же, куда и зачем идёт. Сакура лежала перед ним, согнув ноги в коленях. Грудь тяжело вздымалась, щёки раскраснелись. В глазах больше не было страха, но всё ещё не было и той знакомой темноты, когда страсть завладевает сознанием.       Он снова целовал её, удерживая затылок, и пальцы скользили уже легко, свободно. Больше не было причин быть нежным, желания — тоже. Разведя её ноги, Итачи ворвался резко, без предупреждения, сразу до конца. Сакура задушено, коротко вскрикнула, распахнула глаза. Глубокие, рваные толчки заставляли груди подпрыгивать в такт, выбивали дыхание из лёгких короткими выдохами. Губы кривились, пальцы наконец впились в плечи. Итачи лёг на неё, вдавливая в футон, резко двигая бёдрами, зашептал на ухо:       — Надо было так, да? С самого начала надо было так?..       Прикусив было губу, она тут же выпустила, короткими стонами встречая каждое движение. Начала приподниматься навстречу, скрестила ноги за спиной. Горячая, необычайно чувственная, почти-чужая. Итачи зло, коротко выдохнул, сел. Перевернул, поставил на колени, вошёл, запуская руку в волосы. Сжал ягодицу так крепко, что проступили белые пятна. Упёрся одной ногой в футон, проникая максимально глубоко.       — Так, Сакура? — спросил, задыхаясь. Гортанный стон, больше похожий на крик, заставил захлебнуться от злобной похоти. Выйдя почти до конца, Итачи резко задвинул, и она дёрнулась, но осталась на месте, только волосы натянулись. Он ухватил крепче, повторив, и пальцы Сакуры заскользили по простыне, вцепились в неё.       Перехватив живот, Итачи заставил подняться, смял грудь, второй рукой накрывая лобок. Не давая себе выскользнуть. Оба вспотели, дышали жадно, замедлившись, раскачиваясь в такт.       — Нравится, когда грубо? — выдохнул, прикусив мочку.       Грани сгладились: реальность, иллюзия, разбитые надежды и растоптанные мечты. Итачи перестал понимать, где разница между Сакурой, которую он знал, и этой незнакомкой, дрожащей в его руках. Жаркий клубок собрался в паху, когда Сакура начала вздрагивать, сокращаясь внутри, сжимая член. Он резко опрокинул её обратно, обеими руками обхватил бёдра, с силой насаживая на себя, стискивая зубы до хруста. Уткнувшись в подушку, обхватив её руками, Сакура приглушённо всхлипывала, продолжая часто сокращаться. Белая вспышка перед глазами, и он откинул голову, волосы мазнули по пояснице. Семя выплёскивалось, заполняя до предела, вытекало, капая на простыню.       Когда он вышел, колени Сакуры проехались вниз, она вытянулась, тяжело дыша. Итачи остался сидеть на коленях, глядя на спутанные волосы, замечая следы, оставленные его пальцами. И не испытывая ничего — удовлетворение оказалось мимолётным, знакомая горечь выжгла его дотла, заставила вспомнить, что такой он видит Сакуру впервые. Он — да.                     Сакура пришла в себя не сразу. Тело гудело приятной слабостью, постепенно уходившей, возвращающей в реальность. Каждое слово Итачи заставляло ворочаться что-то склизкое внутри, и вина после близости стала осязаемой. Сакура могла пощупать её, если бы захотела. Медленно сев, она провела по спутанным волосам, начала плести косу и только тогда посмотрела на Итачи. Он уже лежал, полностью одетый, на свой половине футона, отвернувшись спиной. Горький комок перегородил горло. Приведя себя в порядок, Сакура тихо легла рядом, тоже отвернувшись, и погасила свечу. Между их спинами было чуть больше одного сяку и целая пропасть.       Когда она проснулась, Итачи уже не было, хотя, судя по ощущениям, солнце недавно встало. Надо было вставать и приступать к обязанностям хозяйки, однако Сакура чувствовала себя настолько разбитой, что не могла подняться. Даже пошевелиться толком не могла, словно накрыло гранитной плитой, придавив к полу.       Итачи не был чужим, когда уходил на миссию. Итачи стал чужим, когда вернулся. Лёд в его голосе замораживал всё вокруг. Вспомнилась урна, что он поставил на стол Цунаде — с прахом Саске. Вспомнились слова, что Цунаде говорила перед всей деревней. Сакура много раз думала о них, думала о том, что он сделал для деревни, смотрела на мужа и разрывалась от гордости за него. Сильный шиноби, красивый мужчина, глава благородного клана — перечислять его заслуги — не хватит свитка. А она… Никчёмная неверная жена, предательница и лгунья.       Прошедшей ночью Итачи явно показал свое нынешнее отношение к ней. Сосуд для вынашивания детей — это лучшее, что она может предложить. Ни о каком тепле между ними больше не может идти и речи. Если он когда-то и любил её, эта любовь исчезла, остался лишь долг. Пресловутый долг, движимый каждым шиноби Конохи.       Они встретились лишь после полудня: Итачи шёл на тренировочный полигон, а Сакура наблюдала за просушкой футонов.       — Сакура-сан. — Он остановился на расстоянии вытянутой руки, но этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать покалывание чужой ауры. Как прежде не замечала? Или же он скрывал свою силу в Стране Морей?       — Вы рано ушли, — сказала она, невольно залюбовавшись тем, как ветер играет с длинными волосами, лежавшими на плече.       — Простите, вы спали слишком сладко, не хотел будить.       Она смущённо улыбнулась, подняв руку и спрятав розовые щёки за рукавом. Стоявшие неподалёку воины сделали вид, что совершенно не интересуются разговором.       — Вы придёте сегодня?       — Дела наконец позволяют уделить должное внимание жене, — ответил Итачи. Добавил ниже, но достаточно громко, чтобы быть услышанным: — Я скучал по супружескому ложу.       Сакура нервно хихикнула, со стороны могло показаться — смутилась. Проводила его долгим взглядом, несдержанно вздохнула. Рядом с Итачи чувство вины становилось невыносимым, от слов, что он говорил для других, болело в груди: они могли быть искренними, но стали обычной ширмой, расписной, красивой. Ширмой, которой хочется любоваться, не стремясь заглянуть за неё. Вот и сейчас служанки вовсю улыбались и перешёптывались, наверняка обсуждая их с Итачи. Тошнота резко подкатила к горлу. Сейчас бы бросить всё и бежать, насколько хватит дыхания. От Итачи, из поместья, из Конохи…       О Какаши она старалась не думать вовсе. Когда Итачи был рядом, это с лёгкостью удавалось, но наедине с собой… Он бы смог её защитить, только Сакура не нуждалась в защите и была готова ответить за свои поступки. Миссия… Да, она понимала её причины, даже с отстранённым равнодушием думала, что Цунаде поступила верно, когда попыталась обезопасить деревню. Понимала и то, что Какаши не мог отказаться. Только… никто не знал о том, что произошло между ними в лесу. Что начало происходить ещё на корабле, понятное лишь им двоим. Тогда не было миссии, не было ничего, только страсть, которой поддались оба. И винить Какаши в том, что вышло после, Сакура не могла. Не оправдывала, но и не обвиняла. У каждого своя цель, он своей добился. Итачи добился своей. А какая цель была у самой Сакуры?       Она выходила замуж ради миссии и деревни. Невольно способствовала плану Цунаде, опять же, направленному на безопасность Конохи. Но по сути хотела быть просто хорошей женой для любимого мужа. И эту миссию не выполнила, а ведь она должна была стать главной.       Неторопливо выводя толстой кистью очередной иероглиф, Сакура воскрешала в памяти прошедшую ночь и пунцово краснела. Итачи и Какаши были слишком разными, чтобы их сравнивать, но главным было то, что чувства к мужу всегда возводили их близость в особенную степень, и эта ночь не стала исключением. Он был груб, резок, местами чересчур, но Сакура готова была вытерпеть — заслужила. Как заслужила и пренебрежение, отлично чувствовавшееся, видимое лишь ей. Загадкой оставалось лишь то, что Итачи сохранил ей жизнь, когда мог убить ещё там, у дома Какаши. Никто и слова бы не сказал. Значило ли это, что он всё ещё испытывает к ней чувства? Или всё объяснялось просто — так, как он сказал. Репутация клана, честь, нежелание вовлекать Учих в новый скандал…       Новая ночь повторила старую с одним лишь отличием: больше Итачи не говорил. Молчал, шумно дыша, крепко держал за плечи, не давая вырваться, будто она могла, даже если бы захотела. Сакура не хотела. Она готова была терпеть его грубость, только чтобы ему стало проще. И, несмотря на тьму в его глазах, смотрела, надеясь — он чувствует, что она отдаёт всю себя без остатка. Отдаёт лишь ему: как бы ни было хорошо с Какаши, близость никогда не доставала до сердца. Но стоило всему закончиться, и он вновь отвернулся, не сказав ни слова. И делал так раз за разом, словно сама мысль о том, чтобы коснуться её без причины, вызывала отвращение.       Постепенно Сакура начала чувствовать себя погружённой в цукиёми, технику Учих, о которой вычитала из свитков. Вечные страдания по кругу, без возможности вырваться. Страдания днём, когда муж так улыбчив и приветлив, что перехватывает дыхание. Ночью, когда он близок как никогда, но по сути невыразимо далёк.       Насколько проще было с Какаши — нет-нет, да и думала о нём. Вспоминала встречи, вспоминала, как обнимал, как смотрел: словно кроме неё на свете никого нет. Итачи тоже смотрел так когда-то, но теперь, даже нося маску любящего мужа, больше не дарил и тени того взгляда. За каждым пряталась пустота и равнодушие. Она задыхалась в них, невольно возвращаясь к тем дням, когда была по-настоящему свободна. Три дня в лесу теперь вспоминались навсегда утраченной сладостью. Сколько бы Итачи ни был с ней приветлив на людях, стена, выросшая меж ними, давила. Порой Сакуре казалось, эта стена — не между, это она внутри стен, постепенно сжимающихся и лишающих воздуха. На исходе десятого дня не выдержала. Когда Итачи привычно уже отвернулся, села и, глядя на его спину, сказала:       — Ты не писал мне. Понимаю, почему, но ты не написал ни строчки. Я не знала, что думать. Думала, ты погиб.       Итачи напрягся — шея, плечо, рука, до того небрежно лежавшая поверх одеяла. Но промолчал.       — Мне было страшно. И одиноко. Никого рядом.       Пальцы медленно сжались в кулак, дыхание Итачи участилось.       — Я не пытаюсь оправдаться, но… Итачи, почему ты так долго молчал? Одно слово, что с тобой всё в порядке, чтобы мне стало легче дышать!       — Легче дышать? — он сел так резко, что она невольно отшатнулась. В пустых прежде глазах полыхало пламя. — Легче дышать, Сакура? — прошипел он, понижая тон, чтобы никто не услышал. — Рядом с Какаши-саном, выходит, ты смогла дышать полной грудью?       Его имя обожгло желчью. Сакура опустила было глаза, но почти сразу подняла, упрямо глядя на него.       — Нет. Я не могла дышать полной грудью, пока тебя не было рядом.       — Что ж, — он приподнял уголок рта, — вот он я. Рядом. Этого достаточно для счастья, не так ли?       — Ты знаешь, что нет, — шепнула она.       — Почему? — бровь издевательски приподнялась. Итачи ждал ответа, хотя сам его отлично знал.       Сакура молчала долго. Горло болело — так сильно сжал спазм, почти до слёз. Хотела многое сказать, но смогла лишь выдавить жалкое:       — Прости. Я всё испортила.       — Да, — глухо ответил он, отворачиваясь. — Ты всё испортила. Только, — Итачи горько хмыкнул, — я тоже виноват.       — Итачи, я… — она потянулась к нему, хотела было коснуться спины, но он дёрнул плечом, лёг, бросил глухо:       — Спи.       Прошло ещё два дня. Пытаясь сдержать нервную дрожь, Сакура шла в кабинет Итачи, гадая, зачем он решил вызвать её к себе посреди дня. Свой спектакль на сегодня они уже отыграли и разошлись, возвращаясь каждый к своим делам. Так что могло произойти, раз она срочно ему понадобилась?       Итачи сидел за столом. Не сразу поднял на неё глаза, заканчивая письмо, а в памяти невольно вспыхнуло, как часто она смотрела на него, поглощённого работой, сидела рядом и просто любовалась тем, с каким изяществом кисть порхает по бумаге, покрывая её ровными рядами идеальных иероглифов. Присыпав письмо, Итачи поднял глаза и сказал:       — Подойди.       Сакура сделала несколько крохотных шажков, слегка нахмурилась, когда он указал на дзабутон не напротив, а рядом с собой. Послушно села, сложив руки на коленях.       — Ты спрашивала, почему я не писал, — начал Итачи, касаясь её колена своим. — Почему молчал, хотя, и ты наверняка это знала, писал Какаши-сану и Годайме.       Ладонь опустилась на её колено, начала медленно подниматься вверх, и взгляд следил за её передвижением. Голос звучал тихо, низко, без малейшей интонации. Тот непривычный сухой тон, от которого внутри всё покрывается инеем.       — Ты никогда не думала, — он накрыл её грудь, и Сакура испуганно посмотрела на приоткрытые сёдзи, из которых виднелась часть сада, — что я пытался защитить тебя?       Горячий выдох сжёг кожу на шее. Итачи коснулся её губами, закрывая глаза. Она завороженно смотрела на его спокойное лицо, на длинные ресницы, и сердце постепенно начинало стучать быстрее.       — Что каждый день, пока ты добиралась домой, я боялся, — продолжил он, обнимая и начиная развязывать оби на спине, — представляя, как тебя похищают. Насилуют. Убивают.       Каждое слово перемежалось поцелуем, оби ослаб, кимоно с лёгкостью разошлось на груди, повинуясь его пальцам.       — Итачи-сан, — слабо выдохнула Сакура, упираясь в его плечо. — Сейчас день…       — Это должно меня волновать? — он посмотрел на неё и вдруг одним движением уложил на пол.       — Итачи… — Сакура растерялась, испуганно посмотрела на хрупкие сёдзи, отделявшие кабинет от других покоев. Совсем рядом стояла охрана, ходила прислуга, поместье жило, а здесь… его горячая ладонь скользила по ноге, собирая кимоно тяжелыми складками вверх.       — Тебя не волновало, что могут подумать, если узнают о вашей связи, — он тяжело дышал, оголяя её грудь, перекатывая сосок между пальцами. Поцелуи оставляли короткие, пламенеющие ожоги на коже. Протолкнув колено между ног, ухватил зубами нижнюю губу, потянул на себя. — Когда ты отдавалась Какаши, как портовая шлюха матросу, ты думала, что тебя могут услышать?       Влажные пальцы проникли внутрь, Сакура невольно сжалась, протяжно выдохнула, когда он начал ими двигать, не отводя напряженный взгляд от её лица.       — Теперь ты заботишься о приличиях, Сакура? — прошептал Итачи, разводя кимоно в стороны. Ткань держалась лишь на оби, колено возвышалось над низким столом, волосы рассыпались по полу. Она выпускала его пальцы с влажными звуками, краснела от каждого, мучительно жмурилась, кривила рот, сдерживая тяжелое дыхание.       Когда он наполнил её, Сакура коротко выдохнула, поднесла ладонь ко рту, но Итачи перехватил руки, сплёл пальцы над головой. Задвинул, заставив их тела соединиться со звонким шлепком. Тонкое «ах-х» сорвалось с губ, Сакура стиснула их, но со следующим движением несдержанно замычала. Итачи накрыл её рот, вынуждая принять его язык, ответить рассеянно, сосредотачиваясь на ощущениях от каждого движения. Колено ударялось о стол, чернильница тихо позвякивала.       В отличие от неё, Итачи остался одетым, лишь приспустил хакама и отвёл в сторону фундоси. Ткань царапала нежную кожу внутренней стороны бёдер, Сакура тщательно контролировала каждый звук, но шлепки их тел говорили сами за себя. Каждый, кто находился по другую сторону сёдзи, знал, чем именно они занимаются. Осознание этого полыхало в груди, унижение перемешалось с наслаждением, которое дарили его прикосновения. Итачи неожиданно застыл, вытянулся на руках, плавно двигая бёдрами, и Сакура тонко выдохнула. Еле слышно, но сама испугалась, что вышло слишком громко. Его пальцы всё ещё с силой вжимали в пол, костяшки саднили, волосы спутались.       — Итачи-сама, — раздалось смущённо. — Пришёл Хатаке-сан.       Сакура выдохнула, поражённо глядя в холодное лицо.       — Проводи в сад, я скоро выйду, — бросил Итачи. В глазах сверкнул знакомый кровавый огонь. Итачи отпрянул, потянул Сакуру, разворачивая, она зашептала сбивчиво, умоляюще:       — Прошу, Итачи, не так… не здесь…       Но он уже поставил её на колени и начал двигаться так быстро, что она стремительно стала терять связь с реальностью, всхлипывая, забыв про стыд, кусая запястье. Когда всё закончилось, некоторое время ещё не могла прийти в себя и отдышаться. Потом медленно выпрямилась, встала и заторможенными движениями начала поправлять кимоно. Растерянно посмотрела на окончательно размотавшийся оби. Итачи забрал его, поставил её спиной к себе и начал быстро завязывать, обматывая вокруг талии.       Сакура чувствовала липкое семя, стекавшее по бедру, чувствовала себя как никогда униженной, словно только что он поставил её на место, которое больше не будет возможности покинуть. Итачи молча причесал её волосы — гребень лежал на столе. Окинул взглядом и лишь тогда посмотрел в глаза.       — А теперь пойдём поприветствуем гостя.       — Сейчас? — ахнула Сакура. Кимоно смялось, румянец до сих пор горел на щеках, губы слишком ярко выделялись, крича о том, что совсем недавно их целовали.       — Нельзя заставлять гостей ждать. Мы и так задержались.       Сакура вышла за Итачи с достоинством королевы. Даже не взглянула на охрану, отлично слышавшую каждый звук. Величественно прошла в сад, но не смогла не споткнуться, когда увидела Какаши. Он стоял у моста, под которым, вместо воды, росли хризантемы. Сейчас они ещё не цвели. Сакура проследила за его взглядом и похолодела — прямо напротив был кабинет, в приоткрытые сёдзи виднелся край стола.       — Какаши-сан, приношу извинения за то, что пришлось ждать.       Итачи коротко поклонился. Какаши ответил, поклонился Сакуре, и от того, как он сказал: «Сакура-сан» в живот словно крюк вставили. Сакура качнула головой, мучительно краснея. Спектакль, затеянный Итачи, был не для слуг — для единственного зрителя, способного его оценить.       — Вы настойчиво пытались узнать, хорошо ли я обращаюсь со своей женой, — начал Итачи, поворачиваясь к Сакуре. — Думаю, вы видите, что с ней всё в полном порядке. Впредь прошу не посылать ко мне своих друзей, чтобы они пытались выведать погоду в моей семье. Асума-сан и Ирука-сан — достойные шиноби, не стоит вовлекать их в наши дела.       Какаши молчал. Сакура чувствовала на себе его взгляд, но не могла заставить себя поднять глаза. Не сейчас, не после того, как только что отдавалась мужу посреди бела дня. И на его глазах…       — Какаши-сан, — холодно окликнул Итачи. — Ваша миссия завершена. Возьмите новую, если так не терпится. Но больше не переступайте порог моего квартала без особой на то необходимости. Сакура-сан, можете идти.       Она вздрогнула, как от пощёчины. Шла, чувствуя себя под прицелом двух пар глаз, и не могла склонить голову или опустить плечи. Слёзы жгли грудь, собираясь в комок, но даже их она позволить себе не могла.       — Наша следующая встреча, — протянул Итачи, когда Сакура скрылась в доме, — может закончиться чьей-то смертью. И уверяю вас, эта смерть не будет моей. А теперь, — он сверкнул кровавым взглядом, — прошу извинить. У главы клана много дел.