Камера абсурда

Не стой так близко ко мне воздух здесь слишком прозрачен А год уже запомнился всем Своим количеством смертельных исходов Мои друзья советуют мне Но ты знаешь, странно, я не слышу ни слова И вновь стою на этом пороге Не зная, как двигаться дальше И может быть я сделаю шаг Еще один шаг в эту пропасть И в тот момент, когда тронется поезд Мы впервые встретимся взглядом (Аквариум — Для тех, кто влюблен)

***

Тот вечер запомнился одним: количеством выпитого и количеством последствий, которое оно за собой повлекло. Антон не планировал задерживаться на балконе и что-то обсуждать. У него была задача: вывести друга на воздух, чтобы тот чуть проветрился, протрезвел, а потом спокойно лег спать. Но планы нарушились еще в тот момент, когда Арсений подошел к нему на слишком близкое расстояние — не только физически, но и морально, проникая куда-то глубоко вовнутрь. Открытый балкон тринадцатого этажа открывал вид на кучу таких же безликих многоэтажек: в некоторых окнах горел свет, еще заезжали машины во двор. Ночь стояла морозная, Петербургская, когда небо высокое, черное, и тьма привораживает. Арсений от сигареты отказался, и это было понятно — она сейчас была бы лишней. Он быстро сдулся, как только одногруппники вышли из квартиры: от задорного веселья не осталось ничего, и наружу вылезло тяжелое отчаяние. Мир не кружился после того, как кислород поступил в легкие, и общее состояние стало получше, но держаться за решетку балкона все равно приходилось. Ощущения сейчас были похожи на те, когда в организме происходит так называемый «алкогольный откат», и все веселье сменяется на обостренные эмоции. Поэтому сейчас эти крохотные клетушки затапливала какая-то невыразимая печаль. — Не холодно тебе? — Антон подошел ближе, всовывая сигарету в зубы. — Вроде нет, не могу понять, — и в этом обычно приподнятом тоне послышалась обреченность. Они продолжали смотреть куда-то вдаль, в темное небо, разглядывая пролетающие самолеты. Эти огоньки мигали, словно звезды. И ведь летели куда-то, перенося пассажиров в другие места: кто-то отправлялся путешествовать, кто-то — в командировку, кто-то — к семье. В каждом самолете сейчас летела сотня историй по числу человеческих жизней, пока на этом крохотном балконе разворачивалась своя. Арсений в какой-то момент опустил голову другу на плечо, а тот лишь чуть повернулся, чтобы тому было удобнее. Пять минут, на которые они условились выйти, давно прошли. Но сейчас расходиться совсем не хотелось. Оба стояли в странной тишине и ничего друг другу не говорили, только наблюдали за тем, как из аэропорта взмывают ввысь железные птицы. Одногруппники облокотились о перегородку, изучая капли, в которые превратился снег. Зима отступала, хотя и оставляла за собой прощальное слово, высыпая в конце марта месячную норму осадков. Антон и не заметил, как растворился в своих мыслях: он понял, что ушел в дебри своих размышлений только в тот момент, когда чужая рука коснулась его костяшек. — И чего ты делаешь? — Шаст опустил взгляд, замечая, как его друг зачерпывал капельки с перегородки и пытался их «перенести» ему на тыльную сторону кисти. — Не знаю, это просто забавно. Дело здесь вряд ли было в том, что «пьяному все забавно». Просто этот человек умел видеть что-то удивительное даже в мелочах. — Так еще холоднее рукам будет, — и сам себе смеялся, понимая, что это самое дурацкое оправдание. Тем более оба облокачивались на и так ледяную железную перегородку. — Не будет, — Арсений выудил из кармана перчатки. — Одну тебе, одну мне. Они вернули руки на перекладину, и почему-то ровно в то же положение — правая рука в перчатке накрывала чужую левую в точно такой же. Это было даже странно, потому что больше ничего не происходило — просто кисти плотно соприкасались друг с другом. Сигарета медленно истлевала, оставляя Антона в безвыходном положении: она была последняя, а в квартиру за пачкой идти не хотелось. Парню было понятно, что происходящее в подробностях помнить будет только он, что на нем ответственность за то, уйдут ли они отсюда живыми, и только у него пульт контроля. Но, когда приходило осознание, что его замерзшие костяшки накрывала родная теплая ладонь, пульт выкидывался к чертовой матери. Так и стояли, пытаясь найти на черном небе облака. Их было почти не видно, но оба напрягали глаза, чтобы все-таки разглядеть — пьяные хобби всегда до ужаса смешны. — Это были действительно такие сильные чувства? — вопрос задавался будто бы пустоте вечера, этой синеве ночи, сквозняку между многоэтажками. — То, что с тобой сейчас творится… — приходилось от нервов закусить губу, — то, что ты переживал раньше, стоило того, что было? Антон спрашивал, зная, что вряд ли ему на это ответят. Потому что вопрос был обезоруживающий. — Нет, — Арсений ухмылялся, но так и не поворачивался, продолжая смотреть куда-то вдаль. — На оба вопроса. — Два года и… «нет»? — а пальцы, накрывающие кисть, начинали слегка подрагивать. Никто не знал, как так получилось, что оба выходили на ту искренность, которую обычно избегали. Но сейчас стояла холодная ночь, и в этом холоде греться можно было только об откровения. — И нет, — он тяжело вздохнул. — Конечно, оно все было не впустую, опыт, все дела, но ты бы знал, как я устал от «предоставляемых опытов». — А я знаю. — Я не сомневаюсь, — и прижался еще ближе. Чужая коричневая макушка на худощавом плече смотрелась обыденно, но никогда еще эта «обыденность» не заставляла смущаться. Парень аккуратно поглаживал пальцами выступающие костяшки друга, и происходящее предательски хотелось списать на пьяный бред. — Но были же какие-то чувства? — Антон тоже опустил свою голову, и теперь приходилось видеть мир в легком наклоне. — Не было бы — тебе не было бы так больно. И сам отвечал на свой вопрос. — У меня, может быть, и были, у него — вряд ли. У этого человека чувства всегда под замком хранились, а я отчаянно пытался добиться какого-то тепла, — такая откровенность даже с нюансом на опьянение удивляла. — Последние полгода потратились на осознание, что я изначально ввязался в заведомо проигрышные отношения, че-то себе надумал и жил в этих иллюзиях, а итог? — друзья устало улыбнулись. — Итог — херня, — оба как-то грустно рассмеялись. — То-то же, — где-то во дворе сигналила машина. — Меня эта эмоциональная недоступность тянула, видимо, и притянула вместе с собой еще ворох проблем. — Но это все про анализ, а что сейчас внутри? Арсений весь сжался, понимая, что от вопроса не отвертится. Он и не заметил, как от нервов крепко сцепил чужие пальцы со своими, так же накрывая своей ладонью сверху. На это ему ничего не ответили, молча наблюдая за тем, как выглядела эта картина: перчатка в перчатке и странным образом переплетенные пальцы. — Как кратеры на луне: куча ям, кислорода никакого и боль гигантская, — Антон молчал, давая возможность говорить дальше. — За себя больно, за внутреннего ребенка, который не заслужил этого дерьма, перед собой стыдно, что повелся на эту схему «я добьюсь любви», и мерзко от того, какой коктейль мыслей теперь постоянно в голове. — Как кровавая Мэри? — Неудачно приготовленная, да, — впервые за долгое время одногруппники заметили в небе самолет, который летел в Петербург, а не обратно — он сейчас шел на посадку, стремительно снижаясь. — Со мной отвратительно обошлись, а я до последнего надеялся, что это не конец. И даже сейчас я балансирую между желанием написать и ненавистью, которая хочет сжечь все, что с человеком было связано. Парень чуть отстранился, чувствуя, как сбилось дыхание у друга — тот нервничал. — Скучаешь? — Скучаю, — они встретились взглядами, — но скучать по тому, что всегда было только в моей голове, — это какая-то глупость. — Не глупость. Так работают чувства, — пришлось снять руки с перегородки, потому что становилось слишком холодно даже в перчатках, но Арсений продолжал удерживать парня за запястье. — И это нормально. Потому что скучаешь-то ты не по человеку, а по ощущениям и тому прошлому, где еще не было осознания, насколько все дерьмово. И ты имеешь на это право. — Так работает зависимость, — а запястье сжал сильнее, — ебучая зависимость. Я подсознательно с самого начала понимал, что здорового ничего не выйдет, но вписался в это, потому что наивняком жутким был. Теперь расхлебываю. Антон не знал, что делал, но аккуратно обвивал чужую талию руками и заключал друга в объятия. Только в этих объятиях было чуть больше, чем обычно. — Не вини себя. Ладони сцепились в замок на чужой шее. — Я бы и рад, но больше некого, — одногруппники столкнулись взглядами, и в этот момент у обоих что-то треснуло внутри. — Кого мне еще обвинять в том, что каждая песня, каждая фотография, даже места, где мы были, теперь один большой триггер? — Никого. Это пройдет, — Арсений прижался своей щекой к чужой, и теперь становилось совсем не до шуток, — но не сразу. Это было слишком близко, слишком интимно и совсем не похоже на требование дружеской поддержки. Антон только сделал тяжелый вдох. Он ощущал чужую щетину, теплое дыхание, и ему казалось, что это его личная финальная точка. Самолеты продолжали куда-то лететь, по небу молчаливо плыли еле видимые облака, и гас свет в окнах квартир. Ночь укутывала, не оставляя ни единой надежды, что завтра будет утро. Казалось, что в этой тьме завязли все поголовно. А одногруппники так и стояли, прижавшись друг к другу щеками, игнорируя мороз и совсем не отдавая себе отчет, что уже прошло далеко не пять минут. — Как-то так получается, что каждый раз, когда у меня рушится мир и я ни черта не понимаю, ты находишь, что сказать, — рука поползла наверх, к затылку, — и придумываешь, как потом этот мир собирать по кускам. — В одиннадцатом классе все было наоборот, — Антона начинала покрывать дрожь. — Это было давно, а сейчас все совершенно иначе. Все, да не все. Дрожь от чрезмерно интимного прикосновения была все та же. — Не прям уж «совершенно», — пальцы продолжали поглаживать загривок. — Ты все так же вляпываешься в проблемы и в сомнительных людей. — А ты все так же делаешь вид, будто не хочешь мне за это прописать. Холодные губы коснулись щеки. Это было слишком, потому что Антон четко знал: всему виной — алкоголь, а в этих действиях нет ничего, кроме желания пьяного мозга получить недостающее тепло. И почему-то это било под дых. Антон всегда всегда отдавал тепло, если этого просил один человек. Сейчас был единственный момент в жизни, когда это тепло отдавать не хотелось — было бы слишком тяжело с утра слушать заезженное: «просто мне было одиноко и страшно», «ты был рядом», «я не соображал». В своей жизни это уже приходилось слышать не раз. Да и надломить дружбу длиною в десять с лишним лет из-за чужого пьяного сознания было бы большой глупостью. Тем более два года назад похожий экспириенс уже пустил маленькую трещину, которая для Антона стала причиной схода его личной лавины. — Арсений, — и опять тон внезапно сменился на тяжелую строгость. Тот пользовался тем, что они не видели глаз друг друга — иначе оба бы смутились моментально. Он так и продолжал поглаживать затылок, мягко перекладывая руку на голую шею. Эта изящная кисть в перчатке на худой шее выглядела как причина и глобального потепления, и переворота ледников в Северном Ледовитом океане. — Прекращай. Арсений аккуратно прошелся пальцем по линии чужого острого подбородка, еще раз оставляя аккуратный поцелуй около скулы. И только в тот момент, когда он подобрался на непозволительное расстояние, его друг чуть отстранился. Они столкнулись взглядами, и если антонов выдавал странную потерянность, словно его, как хорька, загнали в угол, то в голубых глазах плескался задор. Эти глаза выдавали азарт, прося согласиться на пари. — Так прекрати? Антон в ужасе рассматривал свои руки на талии одногруппника и эту блядскую перчатку, вторая половинка которой перемещалась с его шеи на плечо. — Ты пьян, — это все, что машинально получилось произнести, — это раз. — И это проблема? — чеширская улыбка расползалась по лицу. — Ты, так-то, тоже. Он снимал с кисти перчатку, загнанно оглядывая парня с ног до головы, и делал шаг назад. Рука с плеча все-таки исчезала. — Проблема, потому что ты завтра будешь жалеть даже об этом, — Шаст потер свою щеку, намекая, что его друг там оставил несколько лёгких касаний, — это два. А три… Фраза повисла в воздухе, Арсений сделал несколько шагов вперед, сокращая расстояние. Их лица оказались слишком близко, а он довольно ухмыльнулся. — Два года назад… — и его перебили в отместку. Перчатка от неожиданности выскользнула и приземлилась прямо на пол. — Остановись, — Антон останавливал, потому что иначе было нельзя. — Мы вовремя это не обсудили, и сейчас тоже не имеет смысла обсуждать. Это была алкогольная ошибка, и повторять я ее не намерен. Последняя фраза давалась с особым трудом. Потому что была чистым враньем, но эти сумасшедшие порывы одноклассника все-таки приостанавливала. И это «остановись» было не просящее, а требующее. В голове крутилась одна и та же мысль, которую сейчас хотелось озвучить: «пока ты ищешь во мне того человека, пока ты заменяешь его руки моими, пока пытаешься отыскать тот взгляд, остановись. Я — не он, я им не буду. Я не смогу им быть», но Антон прикусывал губу до крови, заставляя себя замолчать. Потому что знал, что не закончит на этом и добавит «мне бы хотелось, чтобы я не был заменой». И это осознание убивало. — Считаешь, ошибка? — голос почему-то стал тише и как-то предательски задрожал. Им не дали договорить: Катя открыла тяжелую железную дверь, замирая прямо в проеме. Она быстро смекнула, что за полчаса ее друзья успели не только покурить. Слишком тревожно эти двое выглядели, да и перчатка на полу выглядела многоговоряще. — Помешала? — отвечала ей только тишина. — Мы там уже спать собираемся укладываться, Рязанова включили, — девушка определенно ощущала себя «третьей лишней», — а Слава сжег сковородку… — добавляла она уже неуверенно. — Дима вас ждет, дверь закрывать надо. Арсений вылетел с балкона, ничего никому не говоря. — Пиздец, — глухо прозвучало в тихой петербургской ночи. — Емко, — она протянула Антону руку и кивнула в сторону квартиры. — Пойдем, кофе тебе сварю. И они пошли, прихватывая с пола эту одинокую перчатку.

***

Утром во всем доме стояло неприятное напряжение. Оксана уехала пораньше, потому что соседка по комнате забыла ключи, а всем остальным выпала возможность прочувствовать весь спектр последствий прошедшей ночи. Большую часть утра все ходили в подвешенном состоянии. Похмелье, конечно, тоже вносило свои коррективы, но дело было не только в нем. Никто так и не понял, что именно произошло после одного разговора на балконе, но Катя пришла слегка потерянная, Антон — как в воду опущенный, и до часов двух их больше никто не видел — они шепотом говорили о чем-то на кухне. Рязанова пришлось выключить, потому что уже было не до него: Сережа уснул, девочки в процессе дележки одеяла тоже задремали, Слава пытался умоститься на раскладушке, и как-то всем стало не до фильма. Особенно это ярко почувствовалось, когда всполошенный Арсений влетел в ванную и демонстративно хлопнул дверью — кино на вечер отменялось. Проснулось большинство ближе к обеду: Дима проводил Оксану и пошел докладывать родителям по телефону, что квартиру никто не спалил, Катя уже соображала яичницу на кухне, а остальные пытались не слышать чужие будильники. Антон разлепил глаза, когда почувствовал, что ногам стало холодно: его плед стащили. Он не помнил подробно, как так вышло, что получилось заснуть в итоге только под утро, но помнил, как укрывал Арсения одеялом, а себя убеждал в том, что ему самому и под пледом будет нормально. Спали они все вместе на одном диване, и хотелось сделать вид, что друзьям свойственно иногда обниматься во сне, а потом просыпаться от того, что чужой холодный нос утыкается тебе в плечо. Такое случалось и раньше, но почему-то после вчерашнего разговора на балконе все обретало какой-то подтекст, который заставлял смущаться. С кухни пахло травами и крепким кофе. Антон, умывшись, шел на этот запах, как на свет. Он толком ничего не ел со вчера, поэтому ароматы заставляли желудок урчать. Катя в своих смешных шортиках с зайцами пританцовывала под какую-то дурацкую песню по радио, попутно помешивая яйца на сковороде. У нее тут творился какой-то свой мир, в который она не спешила кого-то приглашать. Выглядела она так, словно спала не пять часов, а все десять. — Утречко! Сосиски жарить, или яишенку будешь просто так, с огурчиком? — она кивнула Антону в сторону кофеварки и попросила налить ей тоже. — Да уже обед скорее… — парень сонно почапал за тарелкой. А девушка продолжала воодушевленно готовить завтрак. — Когда встали — тогда и утро, не бузи, — Катя неожиданно поймала однокурсника, когда тот пытался разобраться, где здесь хранятся вилки, и потрепала слипшиеся во сне кудряшки. — Так с чем тебе? — Обойдемся без сосисок, а то нам придется родителям Поза весь продуктовый скупать. — Не парься, это обговорили. По итогу яичницу они ели вдвоем, пока Дима ушел в магазин со списком от мамы, а остальные пытались раскачаться, но пока не получалось. Сережа все так же сладко храпел. — Аспирин вчера нашли в итоге? — Антон поднял голову от еды, вспоминая, что вчера главному герою вечеринки удалось всучить только кружку со смектой. На него удивленно посмотрели, словно вопрос по своей внезапности достиг отметки «максимально». — Где-то на комоде валяется, а чего, башка трещит? — девушка потягивала кофеек, накручивая прядь волос на палец. — Это не мне. Парень поблагодарил за завтрак и направился в комнату. Сонное царство теряло одного бойца — Арсений потягивался на диване, тут же пытаясь сообразить, почему солнце так отчаянно пробивалось сквозь шторы. Он надеялся на то, что проснется в ту же зиму, а не в мартовскую весну. — Чай с лимоном притащить? — Антон оглядел только-только проснувшегося друга и заметил его смущенную улыбку. Обоих радовало, что напряженка вчерашнего вечера уходила вместе со сном. Пускай в воспоминаниях оставалось все и даже то, что должно было забыться из-за алкоголя. — Не, спасибо, — парень укрылся с головой пледом и перевернулся на другой бок. — Я еще поваляюсь. В это несносное создание тут же прилетел блистер аспирина. — Рассонивайся и приходи яичницу есть, — а солнце и правда затапливало всю комнату, — шипучку сам себе сделаешь. Антон вернулся в кухню через несколько минут и тут же наткнулся на хмурый взгляд Кати. Она смотрела внимательно, словно сканируя. — Ну чего? — тут же промямлил ее одногруппник. — Ничего, — та встала из-за стола и пошла мыть тарелки. — Просто носишься с ним слишком. Кофе остыл, но допить его пришлось. Поэтому ничего не оставалось, кроме как усесться в угол диванчика, смотреть в окно, слушая, как поют птицы, и надеяться, что мысли о последствиях этой ночи не сожрут в ближайшие полчаса. — Он просто мой друг, а по-другому у меня с друзьями не получается, — и сколько же лжи было в этом простом «друг». И сколько нюансов в этом «просто». — Друг ли? — она ласково ему улыбнулась, словно все давно для себя понимая. Да и этот переход на шепот что-то да значил. — Мы вчера с тобой об этом уже говорили, — Антон так и продолжал устало пить кофе, думая о том, что чай Арсению все-таки надо будет сделать. — Говорили, но ты был не совсем в том состоянии, чтобы вразумительно мне отвечать. Катя кинула ему полотенце, намекая, что всю работу она сама делать не намерена. — Ладно, твоя правда, но до момента, когда я стал отключаться, мы вроде достаточно обсудили, — парень прикрывал веки, чувствуя, как теплое солнце пробивалось через форточку. — Но ты мне так и не ответил на один вопрос, — девушка продолжала мыть тарелки, все так же пританцовывая под радио. — Знаю ли я что-нибудь про то, нравится ли кто-нибудь Сереже? — и смех наполнил всю комнату. — Тише ты! — капли воды полетели прямо Антону в лицу. — Я не про это. — Тогда велик риск, что я реально не помню, на что я тебе там не ответил. Она всполоснула кружку и подошла ближе. — На вопрос, с каких пор друзья сосутся, потом делают вид, что ничего не произошло, а потом оказываются в этой точке? — она демонстративно обвела руками комнату, словно намекая, что имела в виду вчерашнее состояние друга во время разговора на кухне. У Антона благоговейное настроение момента сменилось в секунду. Сразу же перестали радовать и птички, и солнышко, и весна. — Доброе утро, Катюш, — Арсений зевнул, заходя из коридора за своей порцией яичницы, а Антон так и остался с ошарашенным выражением лица. Этот вопрос, вероятно, и вчера ввел в ужас, потому что сейчас он тоже бы предпочел забыть, о чем именно его спрашивали. Она знала. И молчала два года. А если подумать, почему спрашивала только теперь, то картинка складывалась воедино: вчера на балконе повторилась та же сцена с лета двухгодичной давности, когда Катя так же прервала друзей в самый неудачный момент. Только вот на лестничной клетке того дома на Техноложке в тот год установили новые двери на балкон со стеклянной вставкой, через которую все было прекрасно видно. И только потому она прервала их не сразу, а подождав пару секунд. — Доброе, — девушка кивнула другу и перевела взгляд на Антона. — А ты напиши мне, погуляем, сейчас погода как раз нормальная будет, заодно и обговорим. Посуда вытиралась в тишине. Только стрелка часов тикала, давя на мозг. Долго на кухне так никто и не просидел. Арсений, позавтракав, сослался на то, что все еще неважно себя чувствует, и засобирался домой. Он выловил Антона в коридоре и, будто бы боясь сказать лишнего, спросил то, что формулировал битые двадцать минут. — Ты потом поедешь в издательство или домой? — это был прямой намек. — Домой, но мне надо будет закончить с редактурой, — а это был прямой ответ. Можно было ответить и коротко, но они знали друг друга слишком давно, чтобы не понять подтекст. — Я… — озвучить было сложнее, чем того хотелось, — буду мешать? Или могу… — его перебили. — Собирайся, только заедем еще в «Перекресток»: у меня шаром покати. Да и в сердце, собственно говоря, после этого вечера было «шаром покати».