Кармен

На небе — празелень, и месяца осколок Омыт, в лазури спит, и ветер, чуть дыша, Проходит, и весна, и лед последний колок, И в сонный входит вихрь смятенная душа… Что месяца нежней, что зорь закатных выше? Знай про себя, молчи, друзьям не говори: В последнем этаже, там, под высокой крышей, Окно, горящее не от одной зари…

°°°°

      Здесь, под высокой крышей театра, Рафаил посреди декабрьских бурь почувствовал наступление весны. От музыки и прекрасного пения, от ярких костюмов и декораций, от факта нахождения рядом с ним изящного Александра Романова, да так, что Рафаил мог бы невзначай коснуться его руки, если бы захотел, он ощущал, что тает. И словно все в царской ложе только и ждали, когда он, холодный айсберг, треснет и растает, словно последний лёд по весне. Душа Рафаила, которая испытывала ещё несколько минут назад такие мучения, страдающая от метаний, теперь находилась в спокойном, словно сонном состоянии. Он заснул бы, если бы не желал взглядом уловить каждую картину, которая предстаёт на сцене. Если бы его сердце не дрожало в груди каждый раз, когда он видит прелестную Карменситу. И только об одном думает Рафаил на самом деле, когда она поёт свою знаменитую хабанеру о любви, — о том, как Александр Романов, который держит себя так спокойно и уверенно сейчас, цитировал её в своём письме. Читая то письмо, Рафаил ощущал себя самым желанным в мире человеком. А как иначе, если ему в любви признаётся Александр Романов?       „Тот самый, который некогда и жизнь тебе разрушил, “ — мысленно напоминает себе Рафаил, впрочем, впустую. Уж больно чувствительным к окружающей обстановке, в том числе и к гордой столице, он ощущал себя сейчас. Пришлось прикусить губу, чтобы напомнить себе, что любовь, от которой Рафаил сейчас плавится, лишь иллюзия, которая смущает его из-за тревожащей душу оперы. Хотелось сбежать и больше никогда не приезжать в Санкт-Петербург лишь ради того, чтобы не ощущать ничего похожего на любовь или привязанность к Александру Романову. Но Рафаил слаб и потому он не может удержать в себе желания покормиться на Сашу, желая заметить и в нём игру чувств, от которой у него самого внутри всё пылает. Он слегка поворачивает голову, стараясь сделать это не слишком очевидно, и замирает. Даже если бы Кармен теперь метнула в его сторону свой горячий взгляд и спела бы лично ему и про L'amour, и про oiseau rebelle, он бы не посмел бы отвести своих глаз от Александра.       Он, словно сладкий демон, но при этом робкий цветок, хоть и держался уверенно и гордо, очевидно, тоже проникся оперой. Свет, собравшийся в этом зале, был счастлив и тронут, и у Саши, города, в котром живут все эти чувствительные к искусству люди, стояли слёзы в глазах. Рафаил своим взглядом проследил за тем, как по щеке его одна из них скатилась, и он хотел бы её поймать! да неприлично то. Тем более еа глазах всей императорской семьи. О, Александр также был красив, дымно-светел и будто бы даже нежен. От свечей его струящиеся, хоть и вложенные назад кудри казались золотыми, словно покрытыми действительно тонким слоем благородного металла. И не мог Рафаил отвести глаза от строгих черт его лица, и думал лишь о том, сколько он мог бы подобрать ещё красивых слов, да сколько бы написал стихов, если бы был поэтом. А Саша не шевелился в своём восторге. И был как небо, синь струящийся хитон, весь — перламутра переливы. Глаза, казалось, рисковали заболеть совсем от такой красоты.       Но одно Рафаил помнил — красота обманчива. Он понурил взгляд, понимая, что, если долго смотреть на солнце, то можно ослепнуть. Кому, как не Рафаилу знать, что как ночною тьмой сквозит лазурь, так и прелестные черты Саши сквозят порой ужасным, что доводит Верфского до дрожи в руках совсем не в хорошем смысле. Руки трясутся не от удовольствия или радости, а от желания ударить, чтобы только замолчал Романов. И золото кудрей совсем теряет свою прелесть, всё больше тёмным отдаёт, и голос — рокотом забытых бурь гремит в огромных залах. А всё это ужасное и на Рафаила может свалиться тяжёлым грузом ненависти, тогда уж ему не до восхищений будет. Его за язык не тяни, ответит. А там, может, и подерутся, коль не будет Романов отходчив, потому как Рафаил не бывает никогда. И потому он знает яснее всех, что нельзя сильно прильщаться этой красотой, и рабом её Рафаил становиться не спешил.       Что месяца нежней, что зорь закатных выше? Всё Саша. Но и гроз страшней, и бури неспокойнее всё также он. и Рафаил такой же.

°°°°

Есть демон утра. Дымно-светел он, Золотокудрый и счастливый. Как небо, синь струящийся хитон, Весь — перламутра переливы. Но как ночною тьмой сквозит лазурь, Так этот лик сквозит порой ужасным, И золото кудрей — червонно-красным, И голос — рокотом забытых бурь.