(Не) гипотетически

В тягучей, привычной для местного народа темноте вдруг появляются новые, до этого не заметные глазу лица. Явно кавказской национальности, явно недовольного, даже гневного вида, явно с серьёзным и не самым положительным настроем. Группа мужчин под тридцать выходит на главную дорогу населенного пункта, а после делится на две части. Первая разворачивается на сто восемьдесят градусов и удаляется вглубь, ближе к горному району. Вторая — идет прямо, по направлению к шумному отельному кварталу. Обе преследуют конкретные цели. Первой свою нагнать не удается, препятствует толпа народа на крыльце дома совсем неподалеку, а после и то, что объект скрывается в этот самом доме раньше, чем его успевают догнать. А вот второй везет куда больше. Жертва движется достаточно медленно, до выхода из частного сектора еще минут пятнадцать пешком, а фонарь — один на много метров дороги. Три мужика гоповатого вида ускоряют шаг. Нагоняют Диму со спины и пропускают своего негласного лидера вперед. Позов неспешно курит, выпуская маленькие струйки дыма куда-то в сторону. Слышит шаги, но внимания на них особенно не обращает. Мало ли кому что понадобилось на улице. Однако когда они становятся ближе, очевидно чересчур ближе, слышатся уже за самой спиной, приходится невольно напрячься, а после и вовсе обернуться на голос с явным понятного происхождения акцентом. — Э, брат, еще сигаретки не найдется? Дима замедляет шаг. Вообще-то понимает уже, что прищур обратившегося к нему мужика ничего хорошего не означает, но все еще надеется, что им действительно нужны сигареты. Бежать — достаточно глупо. Их трое, да и физически они явно очень неплохо сложены. Догонят сразу же, если будет нужно, и только больше войдут в азарт. Ответить грубо и язвительно — и того хуже. Позов медленно достает пачку сигарет, ловким движением выдвигает парочку вперед и протягивает руку по направлению к неизвестному. И тот совсем скоро оправдывает худшие опасения. Скалится вдруг со смесью очевидного отвращения и торжествующего предстоящего возмездия, а после одним быстрым движением выбивает пачку у Позова из рук. Дымящаяся в другой руке сигарета в это же время выпадает сама собой. — Только мы у пидоров ничего не берем. Противно. А после двое до этого остававшихся в тени как-то незаметно и практически молниеносно оказываются у Димы за спиной. Перехватывают его руки, заламывают крепко и надежно, так, что шансов почти никаких не остается. Фиксируют свою жертву в одном положении, удерживают, хватают за шею, с силой впиваются в плечи, во всей мощи демонстрируя собственные физические способности. Позов понимает, что влип. Конкретно. Осознает, что вырваться из такой хватки будет очень и очень сложно, что его поймали не просто парни с района, а кавказские парни с района, так еще и за то, что наверняка видели их с Сережей совсем недавно. Матвиенко. Первый прошивающий все внутренности спазм страха формируется внутри именно за него. Дима про себя практически молится, чтобы тот успел добраться до шумного дома со знакомыми людьми раньше, чем его бы поймали, или чтобы и вовсе никто не собирался его трогать изначально. После обрисовывается более четко и собственное положение. Его ведь и убить тут могут к херам. Вот так вот, по-идиотски бездарно. Все эти мысли проносятся в голове за долю секунды, и Позов сглатывает липкий ком страха. Пытается собраться с силами, пытается реализовать хотя бы самый маленький шанс на спасение. Расслабляет тело, но не слишком сильно. Не так, чтобы удерживающим его мужикам стало что-то понятно. Дима сосредотачивается и обдумывает свои дальнейшие действия, пока стоящий перед ним мужчина говорит что-то про гниль и мерзость. А потом резко, не дожидаясь ни конца фразы, ни чего-либо еще, вдруг рвется в сторону, одновременно выкидывая ногу назад и заезжая кроссовком одному из удерживающих по колену. Маневр срабатывает. Крепкая хватка слабеет. До такой степени, что получается вырвать руки, почти освобождая их, и рвануть на свободу, ощущая дикий прилив адреналина и вместе с тем сжавшееся в груди болезненное напряжение. Однако выиграть полноценную фору не удается. Дима только-только вырывается, только делает первый самостоятельный шаг, только набирает в легкие побольше воздуха, чтобы израсходовать его на позорный, но благоразумный побег, как весь этот воздух из него мигом вышибает тяжелый кулак, опустившийся со всей силы прямо куда-то в район поясницы. А после уже знакомая, но теперь откровенно болезненная хватка появляется снова. Руки заламывают с заметным садизмом, плечи тут же тянет нещадно, а главарь немногочисленной шайки переходит от слов к действиям. Одним точным ударом под дых выбивает крохи еще оставшегося внутри воздуха, заставляя поперхнуться от не слишком-то приятных ощущений, а после обрушивает на поджавшийся в бесполезной защите живот еще целую череду таких же. Каждый последующий сильнее предыдущего. Избивающий наслаждается, чувствует свою власть, расплывается в довольной, мерзкой и резкой улыбке. Двое сзади лепечут что-то на своём, противно хихикают и трясут Позова после каждого удара, хотя и без этого уже тошнит даже на физическом уровне. Дима старается отрешиться. Что-то сделать прямо сейчас он не может. Ему больно, мерзко и иррационально стыдно от того факта, что он позволяет с собой так поступать. Пусть и противиться не может, но этот факт затопленное унижением сознание воспринимать отказывается. Проскакивают достаточно глупые в его положении мысли о том, что главное сохранить лицо и руки. Ему ведь завтра играть. Если, конечно, завтра для него будет. Последняя фраза, произнесенная в голове собственным голосом, заставляет ослабшее тело снова напрячься. Позов бесполезно брыкается и сопротивляется, но ему становится так страшно, что все получается как-то само по себе. Однако сопротивление провоцирует азарт со стороны нападавших. Они вдруг выпускают свою жертву, но только для того, чтобы навалиться всем вместе и резко опрокинуть прямо на землю. Колени прошибает резкая боль. Надо же было упасть ими прямо на мелкие камни под ногами. Но сейчас этому уделяется не слишком много внимания. Гораздо больше Дима сосредотачивается на нависших над ним мужиках, один из которых что-то скомандовал остальным. Что — разобрать совсем не получается. Получается только позорно закрыть лицо ладонями, быстро перевернуться на бок и сжать бедра покрепче, защищая пах. Теперь на живот, спину и частично бедра сыпятся удары ногами. Собственная толстовка быстро покрывается слоем грязи с чужих ботинок. Внутри — тянуще и ноюще больно, снаружи — больно резко и волнообразно. Воздух удается глотать через раз, его с завидным упорством выбивают снова и снова. Сколько прошло времени — сложно посчитать. Но тогда, когда с губ срываются почти беспрерывные болезненные булькающие хрипы, становится понятно — много. Позов будто со стороны за всем наблюдает. Будто сознание уже и вовсе от тела отделилось, включило защитный механизм, призванный оградить его от всей несправедливости и удушающей мерзости ситуации. Впрочем, странного рода звуки замечают и нападавшие. Главный быстро машет руками, призывая остальных прекратить, смотрит сверху пристально, явно недовольный тем, что пришлось остановиться, и все еще с очевидным, даже наигранным для пущего эффекта отвращением. — Еще раз увидим тебя с твоим дружком тут, предупреждением не отделаетесь, отвечаю. А после в поле зрения появляются на удивление четкие лица всех троих. Дима будто со стороны слышит до невозможности унизительные звуки смачных плевков и даже чувствует их где-то на плече сквозь плотную ткань. Они тяжелые, уничтожающе-противные и до того по-детски эмоционально-обидные, что Позов хочет даже рвануться и пиздануть из последних сил кому-нибудь по ноге, но, как оказывается, никаких последних сил у него давным давно нет. — Артисты московские, бля. Все там у них пидоры ебаные. Последний, слабый пинок, и Позова все-таки оставляют в покое. Одного посреди темной безлюдной дороги. Дима отстраненно думает о том, что лицо ему все-таки сберегли. Также, как и руки. Знали, что он — известный в своих кругах человек. Как знали и то, что без слишком заметных чужому глазу травм и по своей воле он не сдаст их каким-нибудь правоохранительным органам. Слишком опасно обнародовать причину потасовки, тем более такую в стране табуированную. А если он и захочет наябедничать и умолчать о причине, так ее обязательно раскроют эти ребята. Оправдают себя перед лицом, по крайней мере, таких же, как они. И ведь оказываются правы в своих предположениях. Абсолютно, блять, правы. Именно так все и будет.

***

Первым делом Дима пишет Сереже. Но совсем не то, что стоило бы написать прямо сейчас. Кое-как поднимается с земли и медленным, ковыляющим шагом двигается вперед. Подозрений и волнения вызывать не хочет, но в то же время не может не убедиться, что Матвиенко в порядке. «Добрался? Антоха еще на ногах стоит?» Интересуется как бы невзначай и чувствует ужасное облегчение, когда ответ получает практически сразу. «Да и на удивление тоже да. Трясут на пару с Макаром съедобные запасы хозяев. Мне кажется, они уже сто раз пожалели, что нас позвали. Ты в отеле уже?» «Да. Ухожу спать» А после Дима убирает обратно в карман чудесным образом уцелевший телефон. Небольшая трещина по экрану — так, мелочь. В ремонте с этим быстро справятся. Мелочь и грязная толстовка. И порванные на коленях вообще-то немало стоящие брюки. И ноющие с каждой минутой все больше ребра. И что-то влажно-липкое под коленями, которое с большой скоростью становится еще и отвратительно-холодным. Позов старательно мысли уводит в сторону. Хотя бы пока что. До тех пор, пока ему не удастся добраться до собственного номера.

***

Дорога выдается тяжелой. Дима ловит на себе несколько удивленных взглядов, но, благо, ни одного знакомого. В номер он заваливается вспотевший, уставший, грязный и измученный. Ощущает, как по виску стекает очередная капля пота, быстро, так, как может, достает из дорожной сумки аптечку и скрывается в ванной комнате. Сначала его тошнит. Не слишком долго и не слишком болезненно, но признак в любом случае не самый лучший. Потом мужчина стягивает грязные тряпки, некогда бывшие довольно стильной одеждой, шипит, отдирая от раны на колене прилипшую к засохшей крови ткань, резкими движениями снимает толстовку, ощущая, как простреливает болезненными импульсами куда-то в плечи. Смотрит в зеркало только тогда, когда остается в одном нижнем белье. Лицо — грязное, будто бы осунувшееся за последние полчаса, раскрасневшееся от сложной для побитого организма дороги, но при этом без единой царапины или вмятины. Такая же испачканная в грязи, неповрежденная шея. Разве что еле заметный сейчас синяк в самом основании. Проступающие от чужой хватки на плечах куда более явные синяки, но снова абсолютно целые, только измазанные грязью руки от локтей и ниже. Глянуть на ребра и живот было страшновато, и не зря. Гематомы медленно, но верно наливались цветом и объемом. Они грозились стать невероятно обширными, ведь уже сейчас практически не было видно целого, здорово окрашенного участка кожи. Болезненные отметины перетекали одна в другую, охватывали почти всю область груди, ребер и верха живота до пупка, а после плавно переходили к бокам и на спину. К слову, итак не слишком здоровая Димина спина ныла нещадно, и теперь, когда он наконец добрался до уединенного знакомого места и адреналин вперемешку с инстинктами защиты от опасности понемногу стихали, ощущения накрывали в полной мере. Позов постепенно начинал во всех подробностях чувствовать на себе последствия этой по сути и не драки, а скорее полноправного избиения. И чем больше давали о себе знать физические последствия, чем дольше Дима разглядывал на глазах расцветающие пышным цветом гематомы, чем сложнее было удержаться даже просто на ногах перед зеркалом, тем сильнее внутри формировался ком из невероятной, клокочащей и колящей злобы, из едкой, прожигающей несправедливости и горького, насквозь проедающего и душащего изнутри унижения. Позов льет антисептик прямо на слегка кровящее от резких движений колено, обрабатывает другое, смывает с себя грязь и пот и сжимает зубы изо всех сил. Так крепко, как может. Чтобы не шипеть от боли, не выть от досады и не орать от пылающей внутри не выпущенной наружу агрессии. Собственные порванные и испорченные вещи летят в мусорку, как и десяток ватных тампонов, испачканных в грязи и крови. А сразу после летит и сама мусорка, которую Позов переворачивает вполне намеренно. Его жутко бесит все вокруг. Разумеется, только потому, что отпустить ситуацию так просто не получается. Дима громко хлопает дверью в ванную, тут же бесконтрольно воет от резкого движения, которое проходится прошивающим отголоском по всему телу, сносит на пути в комнату какую-то оставшуюся вне поля зрения вещицу, а под конец переворачивает еще и стул, так некстати попавший под руку. Слепое бессилие буквально затапливает наравне с физической болью, и мужчина в конце концов падает на кровать, кое-как глотая насухую несколько таблеток обезбола. Вставать и идти к минибару за бутылкой воды кажется чем-то непосильным. Во рту сухо и горько. Дима все еще чувствует легкую испарину и ноющую боль по всему телу. Внутри со страшной силой кипит дрожащее и темное нечто. Но жуткая, измотавшая до самой сути усталость оказывается сильнее. Позов проваливается в беспокойный и не слишком-то целебный сон, как только обезболивающее начинает действовать.