Партизанская война маленькой девочки

      Так началась моя третья жизнь. С самого начала она была чем-то неоднозначным, поскольку я переродился на своей родине, в Японии, но при этом сохранил свое женское тело из второй жизни.        Удивительно, но для японского ребенка я, кажется, сохранил не только свой пол из предыдущей жизни. Вглянув на свое отражение в окне родильного отделения, я увидел, что у меня те же ярко-голубые глаза, что и раньше, а под теплой вязаной шапочкой на голове виднелся намек на светлый пушок.       Я был счастлив, что переродился в такое разумное время. Судя по одежде взрослых: родителей, врачей и медсестер, которые проходили через палату – я родился примерно в то же время, когда оборвалась моя первая жизнь.        Это означало, что я родился в стране и времени, где логика, рациональность и иерархия были в приоритете, и где мои навыки из первой жизни могли плавно перейти в новую. В каком-то смысле я полагал, что Существо Х оказало мне услугу, переродив меня в такое идеальное и мирное время, предположительно случайно. Я решил, что воспользуюсь его ошибкой и буду жить полной жизнью здесь, вдали от снарядов, грязи и крови моей предыдущей жизни.       И вот я вырос.       Прошли годы. Через год или около того я снова начал ходить и говорить, а к двум годам мне уже удалось натренировать свой рот и язык до такой степени, что я мог говорить полными предложениями.        Моя жизнь в качестве не сироты была довольно легкой, даже если только моя мать, казалось, была лишь на взгляд. Она работала по ночам, предположительно в каком-то клубе, учитывая ее наряды, и ее никогда не было рядом, поскольку большую часть дня она спала.       К ее заслугам, несмотря на то, что ее присутствие в моей жизни постепенно уменьшалось, моя мать позаботилась о моём воспитании.       Соседка, с которой она меня оставила, позаботилась о том, чтобы меня нормально кормили, а в остальном, к счастью, оставила меня одного в люльке на первый год, а затем в загончике на второй и третий.       Я приучил себя ходить в туалет, как только у меня появилась сила в ногах, освободив себя от необходимости использовать подгузники и еще больше сократив количество раз, когда ей приходилось со мной общаться.       К сожалению, в связи с этим у меня оставалось много свободного времени, и я мало что мог сделать в плане профессионального развития или образования. Это было одинокое и почти болезненно скучное время.        Я спал столько, сколько мог, но после определенного момента даже сон стал скучным. Я начал занимать себя чтением любых клочков бумаги, которые мог найти, а также зубрежкой и решением различных геометрических доказательств и алгебраических уравнений, чтобы хоть немного освежить свои математические навыки.       Мои примитивные попытки развлечь себя путем обучения, похоже, пугали мою воспитательницу, если учесть, как плохо она отреагировала, когда впервые нашла одно из моих доказательств.       Я знал, что у меня плохой почерк, хотя, в свою защиту скажу, что очень трудно писать руками малолетнего ребенка, но я не думал, что это заслуживает ее шокированных глаз, внезапного и резкого вдоха и последующего крика. После этого случая она все больше отказывалась общаться со мной, а вместо этого сидела как можно дальше от меня в маленькой тесной комнате и смотрела на меня часами напролет.       Это было обескураживающе, и я не знал, что с этим делать. С одной стороны, я мог понять ее удивление по поводу того, что трехлетний ребенок обладает геометрическими знаниями. Но я не мог понять, почему открытие простого круга с диаграммой и аннотацией заставило ее так испугаться меня. Я ничего ей не сделал, и все же был наказан.       К счастью, этот испуг с ее стороны в конечном итоге привел к устранению моей скуки.       — Я больше не буду этого делать, Айка! — тонкие стены почти не заглушали звуки спора в соседней комнате. — Мне плевать на деньги! Этот ребенок ненормален! Она ненормальная!       –… Ладно, ладно. Она странная. Я не понимаю, почему это так важно, — как всегда, голос моей матери был ровным, почти без тона. Редкие вспышки эмоций практически тонули в море измученной апатии.       — Она поняла, как пользоваться туалетом, так что тебе даже не нужно убирать за ней. Учитывая, сколько я тебе плачу, это легкая работа.       — Я говорю тебе, — голос соседки, в котором гнев, сгущенный в решимость плохо скрытым страхом, становился все громче, — дело не в том, сколько вы мне платите! Эта девочка слишком много знает для своего возраста! Я никогда не встречала трехлетнего ребенка, который мог бы написать свое имя разборчивым кандзи, и я никогда не слышал, чтобы маленький ребенок занимался математикой! Она странная, и я не собираюсь иметь с ней ничего общего! Никогда не присылайте ее ко мне, слышите?       Дверь захлопнулась за моей бывшей сиделкой, хотя я все еще слышал, как она сердито топает по коридорам многоквартирного дома. До меня также донесся недовольный вздох моей матери, затем она открыла бутылку пива и налила себе выпить. Я дал ей время, прежде чем медленно открыть дверь, ведущую из спальни в другую комнату в маленькой квартирке.       Хаджимэ Айка, моя мать, была уже в рабочей форме. Обычно она возвращалась с работы в четыре-пять утра, кормила меня завтраком в семь, прежде чем отвести к соседям, и спала до трех часов дня. Я возвращался в квартиру в четыре, обычно как раз вовремя, чтобы попрощаться с ней, прежде чем она отправлялась на свою работу.        Мне редко удавалось увидеть ее после того, как она просыпалась и до того, как она выходила за дверь. Она не была непривлекательной, но, сидя неподвижно на подушке со стаканом в руке и устремив взгляд на глухую стену напротив, она выглядела намного старше своих девятнадцати лет.       — Похоже, мне придется заняться с тобой чем-то другим, так? — моя мать не была неосведомлена о своем окружении, несмотря на ее взгляд в тысячу ярдов. Я предположила, что в ее работе было важно сохранять ситуационную осведомленность. — Старая сука больше не примет тебя обратно. Зачем ты вообще ее так напугала, а?       — Прости, мама, – ступала по старому татами, мой нос уже давно привык к запаху несвежей соломы, которую следовало сменить несколько месяцев назад. — Мне было скучно. Я не хотела.       Даже это короткое заявление было удивительно утомительным для выговора. Мой рот все еще развивался, и было трудно правильно формировать отдельные слова.       — Да, да. Я в курсе, — она допила пиво до конца, а затем посмотрела на маленький и шумный холодильник в маленькой угловой кухоньке и с сожалением покачала головой. — Что, черт возьми, мне с тобой делать? С деньгами туго, ты напугал самую дешевую няню в этом районе, и я не могу просто оставить тебя без присмотра.       — Почему? — я напрягся и потянул, и наконец заставил колечко на банке с тунцом, которую я достал из кладовки, приподнять. — Я могу себя прокормить.       Меня бесило, как трудно было открыть крышку банки. Я тянул и тянул, и наконец крышка начала отделяться от консервной банки.       — О, давай сюда. — мамин запах духов окружил меня, когда она потянулась за банкой.       Рефлекторно я слегка подпрыгнул.       Я был так сосредоточен на открытии ужина, что не услышал, как она встала с подушки.       Пришлось отдать банку в ее взрослые руки, и она с легкостью открыла банку, после чего вернула ее обратно.       — Фу, как воняет. Надеюсь, ни один из этих вонючих запахов не попадет на меня…       Она вернулась на свою подушку, качая головой в отчаянии.       — И нет, я не могу просто оставить тебя здесь. Как ты думаешь, что со мной будет, если кто-нибудь узнает, что я просто оставила тебя здесь, а? Меня бы сразу же посадили в тюрягу. Нет… – она стиснула зубы, прежде чем прислониться спиной к стене. — Нет, мне нужно узнать, удастся ли отправить тебя в школу».       — Школа? — у меня никогда не было детей, и я не интересовалась темой ухода за детьми, но в три года мне рановато для посещения школы.       — Школа. – твердо повторила моя мама. — У меня нет другого выхода. Более того, если тебе настолько скучно, что ты пугаешь соседей, может быть, тебе это действительно понравится.       Она закрыла глаза, и ее и без того лишенный тембра голос стал откровенно меланхоличным.       — Просто жаль моих накопленных сбережений, но… Ну, я думаю, они для этого и нужны. Не то чтобы их было очень много… Видимо, мне просто придется работать больше… И начать увеличивать свое меню…       Моя мать запнулась и что-то пробормотала, потирая предплечья. Я не стал спрашивать о том, что она сказала напоследок. Просто обдумывал перспективы школы. Не думаю, что захочу услышать подробности. Вероятно, меня просто зачислят в детский сад или в какую-нибудь другую молодую организацию, и я буду младше остальных детей, но… это было бы хоть что-то.       «Что-то, чем можно заниматься, чем можно себя занять. Первый шаг к лучшей жизни.»       Я оглянулся на мать, а затем снова уставился на банку с тунцом. Будь то предыдущие жизни или нет, но детям всегда было тяжело смотреть, когда их мать плачет, тем более что я прекрасно понимала, что именно я стану получателем всех результатов ее тяжелой работы.       Когда-нибудь мне придется приложить все усилия, чтобы вернуть этот долг.       В то время как соседка наотрез отказалась присматривать за мной, невзирая на более высокую оплату, моя мать предприняла альтернативные меры и сумела записать меня в детский сад чуть раньше положенного. Наконец-то мне было чем себя занять, кроме писанины на бумажных свертках и тому подобных вещах.       Детский сад, в который меня записали, был очень хорошо структурирован, все занятия были ориентированы на поступление в частную начальную школу.       Хотя это, несомненно, увеличило бы доход моей матери, я постарался полностью сосредоточиться на учебе в надежде, что смогу добиться достаточно хороших результатов, чтобы получить определенную стипендию для поступления в школу.       В противном случае, если бы мне пришлось посещать государственную школу, возможно, хорошие результаты экзаменов могли бы обеспечить мне продвинутое обучение или что-то в этом роде. Это был мой первый шаг на пути к успеху, поэтому я не мог сделать ничего, кроме как сделать все от меня зависящее.       Хорошо, что мне нужно было сконцентрироваться на учёбе. Не было смысла взаимодействовать со сверстниками, и все мои преподаватели тоже отказывались общаться со мной.       Я думал, что они будут рады, что у них есть ученик, за которым не нужно прибирать, и который не будет приставать к ним, чтобы рассказать историю или перекусить, но к концу моей первой недели их глаза выглядели так же, как у моей бывшей няни.       К счастью, учителя решили не отказываться от денег моей матери, и я продолжал делать все возможное, чтобы добиться успехов.       И в конце концов моего старания хватило. В свои четыре года мне удалось каким-то образом получить полную стипендию на учебу в начальной школе, которая, очевидно, отчаянно нуждалась в увеличении числа учеников, если готова была бесплатно возить детсадовцев.       Моя мать испытала глубокое облегчение, поскольку это означало, что она сможет откладывать больше денег со своей работы домработницы. Надеюсь, эти деньги пойдут на оплату нашей квартиры и счетов, и мама почувствует облегчение и перестанет тратить большую часть своего дохода на дешевое пиво и ужасное саке.       Мой первый год в начальной школе прошел вполне успешно. Математика и японский, разумеется, не были для меня чем-то сложным, и я даже смог впечатлить преподавателя иностранного языка своим заржавевшим английским. Уроки истории были немного более любопытными, потому что, хотя японская история была во многом похожа на ту, какой я ее помнил до определенного момента, в ней было несколько упоминаний о своеобразных различиях.       Какой-то минерал под названием «сакурадайт», по-видимому, был основным предметом экспорта Японии, а на кораблях Перри были установлены электродвигатели. Очевидно, что мои впечатления о новом мире за последние четыре года были, по крайней мере, частично неверны. Это была не та Япония, которую я помнил, а совсем другая.       Изменения в истории Японии становились все более заметными по мере того, как мой учебник приближался к современной эпохе. Насколько я мог понять из упрощенной истории, олигархи, стоявшие за реставрацией Мэйдзи, были гораздо могущественнее, а император — еще более церемониальным. После фиаско в «Тихоокеанской войне», которая казалась похожей на отсылку к русско-японской войне, олигархи полностью избавились от императора, основав Японскую Республику.       Само по себе это последнее событие было шоком. Мысль о том, что японцы добровольно откажутся от императорской системы из-за, как казалось, кризиса лишь умеренной тяжести, для чего в моем собственном мире потребовалась ожесточенная война и две атомные бомбардировки, поражала воображение. В конце концов, мы сохранили своего императора в качестве церемониальной должности даже после той катастрофической войны! К сожалению, в учебнике было мало информации об этом невероятном отклонении от всего, что я когда-либо знал о своем собственном народе.       Я решил изучить вопрос немного глубже и попросил у своего учителя истории учебник по всемирной истории. Мужчина средних лет был любезен и дал мне учебник для 3-го класса, чтобы я почитал его после того, как выполнил домашнее задание. Он казался довольным моим интересом к его предмету, особенно когда я произнес старую фразу о «тех, кто не учится на истории».       Возвращаясь к рабочему столу, я обнаружил, что история мира за пределами Японии еще более разительно отличается от того, что я помнил из двух своих прошлых жизней. Во-первых, вся Америка была объединена под началом некой Британнской империи. Учитывая, что название этого сверхгосударства было «Священная Британская империя», я мог только предположить, что это был любимый игрок Существа X в геополитике этого мира.       Вся Европа и Россия, а также большая часть Африки, похоже, также были объединены под единым флагом, который назывался Европейский Союз и в сокращении именовался «ЕС». Интересно, что, несмотря на «Британскую» империю, Британские острова были частью ЕС. Третья сверхдержава объединила большую часть материковой Азии, включая Китай и Индию, и была известна как Китайская Федерация.       Кроме этих трех главных игроков, очевидно, раздробленный Ближний Восток каким-то образом объединился в собственную федерацию, а к востоку от него, в устье реки Инд, появилось независимое Королевство Зилхстан. Как ни удивительно, несмотря на то, что Новая Зеландия была провинцией Британии, Австралия казалась совершенно независимой и почти не упоминалась в учебнике. Как будто весь мир совместно принял решение игнорировать этот континент.       Оставив позади бессмысленную геополитическую обстановку моего нового мира, я с головой погрузился в учебу, делая все возможное для достижения успехов в учебе. Это было очень хорошо, что я сосредоточился на учебе; моя школьная жизнь в первом классе была такой же одинокой, как и в детском саду.       Мои учителя явно не знали, что со мной делать, как и мой детский воспитатель, и общались со мной по минимуму. С другой стороны, я думаю, что другим учащимся требовалось больше их времени, поскольку мне не нужна была помощь в чтении, письме или элементарной арифметике. Я был вежлив с учителями и послушно выполнял все их распоряжения, а они взамен давали мне тишину и покой.       Это был шаг вперед по сравнению с моим общением с одноклассниками. Никто из них не мог соотнести себя со мной, как и я с ними. С моими явно неяпонскими светлыми волосами и голубыми глазами меня сразу же выделили как физически, так и умственно; моя иностранная кровь была клеймом, и в отличие от моего интеллектуального превосходства, мой статус «полукровки» явно рассматривался как уязвимое место даже этими маленькими детьми. Вот тогда начались жалкие попытки травли.        И как только большинство других детей поняли, что мелкие насмешки по поводу моей внешности мною не замечены, они коллективно решили меня не трогать. Меня это вполне устраивало, ведь мне не требовалось общаться с ними, а просто нужно было учиться.       К сожалению, некоторые ученики не хотели оставлять меня в покое. Они пытались «указать мне на моё место», избивая меня на игровой площадке или щипая меня, когда учитель не смотрел. Меня беспокоило с какой готовностью во мне поднималось желание ответить на насилие насилием на подобные провокации. Я был цивилизованным человеком, который после жизни, наполненной ужасами и войной, вернулся в цивилизованную страну, но инстинкты моей прошлой жизни во мне сохранились.       Вместе с импульсивным желанием перейти к насилию еще один пережиток моей предыдущей жизни последовал за мной в мою третью. Я по-прежнему мог колдовать. Не очень хорошо и не на том уровне, который подобает имперскому асу, но я все еще могу черпать внутреннюю энергию.        За годы мучительной тягомотины я опирался на свои воспоминания о более-менее постоянном применении усиления тела и рефлексов, чтобы свести заклинания к безупречному уровню. На самом деле, круги и уравнения, которые так напугали мою няню, были ранней попыткой рассчитать энергетические потребности моих упрощённых заклинаний.       В конце концов, между ограниченной энергией моего детского тела и необходимостью использовать ментальные уравнения для создания заклинаний, я обнаружил, что могу создавать только незначительные физические усиления. Но их оказалось более чем достаточно, чтобы справиться с более агрессивными детьми.       Я терпел все, что приходилось терпеть, включая шипящие насмешки за то, что я при любой возможности бежал к учителю и всегда доносил на своих обидчиков. Было бы легко использовать силу моего незначительного усиления, чтобы разорвать их на части, но я был не таким. Меня заставили участвовать в войне, но в душе я был миролюбивым и законопослушным гражданином.       Эти инциденты не остались незамеченными. Преподаватели, и ученики были хорошо осведомлены об этих стычках. И поскольку я был маленькой девочкой на два года младше своих обидчиков, меня никогда не обвиняли ни в одной из этих стычек, и в моем послужном списке не было ни одного выговора. Через некоторое время даже потенциальные хулиганы оставили меня в покое.       Всё это не означало, что моя жизнь была беззаботной по любому из определений этого понятия.       — Еще один год, да? — это было 3 мая, первый день учебного года. Я проснулся в шесть часов, как обычно и, к своему удивлению, обнаружил, что мамы нет в нашей крошечной квартирке. Обычно она возвращалась домой не позже пяти. Я немного обеспокоился тем, что мой единственный родственник и кормилец пропал, но она пришла через полчаса после моего пробуждения. От нее разило алкоголем и потом.       — Да, мама. — я закончил собирать свой обед и положила бутерброд с яйцом и морковь в упаковке в свой подержанный ланч-бокс. — Сегодня я начну учиться во втором классе.       — Я знаю, черт возьми, — слова Айки были неразборчивы от выпитого и усталости, и она опустилась к подножию стены, почти рухнув на подушку. — Мне пришлось заполнить все эти долбаные документы на твое обучение. Я помню, в какой ты класс перешла.       — Спасибо, мама. — я подхватил свою коробку с обедом, спрыгнула с табурета, который использовала для доступа к стойке, и рысью подошел к холщовой сумке, использовавшаейся для ношения моих школьных принадлежностей в прошлом году. — Я позабочусь о том, чтобы ты получила хорошее соотношение цены и качества.       — Грёбаная чудачка. – я на мгновение закрыл глаза и подавил боль от произнесенных слов. Она была пьяная, уставшая и имела право на личное мнение. Она жила со мной, кормила меня и платила за мое образование. Она выполняла те обязанности, которые должны выполнять родители.       «Любовь к своему ребенку не является инвестицией, которая требуется от родителя.»       — Я пойду, мама. — я подхватил свой рюкзак, уже нагруженный тетрадями и ручками. — Постараюсь вернуться к четырем, чтобы успеть попрощаться до твоего ухода.       — Стой! — я сделал паузу, поворачиваясь к растрепанной женщине. В этот раз ее взгляд был прикован ко мне, и в ее глазах вместо типичной для нее изнуренной пустоты была какая-то эмоция. Это было… чувство вины?       — Прежде чем ты уйдешь… Ну, я знаю, что ничего не подарила тебе на день рождения.       Я кивнул, сохраняя тишину. Довольно неожиданно для чего-то особенного, уж точно не подарка. Однако было удивительно, как сильно меня задело, что она даже не поздравила меня с днем рождения. Я строго сказал себе, что это было совершенно неважно.        Она всегда работает и зарабатывает достаточно, чтобы у нас была крыша над головой и еда в животе. Хотя мама много и постоянно пила, но никогда не пропивала нашу арендную плату, и я не мог порицать ее недостатки, когда не вносил свой вклад.       Я была удивлена тем, какой злой и обиженной чувствую себя и сейчас, спустя полтора месяца после того забытого дня рождения.       — Мне жаль… — пробормотала Айка, отворачиваясь от меня. — Я не забыла, обещаю. Просто… у меня не было достаточно денег, чтобы купить тебе что-нибудь.       — Все в порядке, мама. — вздохнул я, закидывая сумку на плечо. Это был далеко не первый случай в моей жизни, когда пьяный человек чувствовал необходимость откреститься от какого-то своего деяния, когда выпивал. В таком состоянии извинения давались легко и, соответственно, стоили дешево.       — Знаю, что ты много трудишься…       Я снова направился к двери.       — Подожди, я еще не закончила, — мне пришлось сделать паузу, подняв одну ногу, прежде чем повернуться к матери. — Тогда у меня не было достаточно… но я… у меня был щедрый клиент прошлой ночью, и он заплатил дополнительно, так что…       Я вдруг заметил, что рядом с ней лежит большая квадратная коробка.       — И… я знала, что это был твой первый день в школе… – Ее голос стал гуще, — первый день во втором классе… А тебе только в марте исполнилось пять лет… Я… Тьфу…       Она фыркнула, прочищая нос и яростно вытирая глаза тыльной стороной ладони.       — Просто возьми эту проклятую вещь. Я иду спать.       Дверь в нашу спальню захлопнулась за ней, и я тщательно прислушивалась к звукам рыдания, когда подходила к коробке. В тусклом свете квартиры отсутствовала возможность прочитать надпись, напечатанную на поверхности. Решив, что мама, скорее всего, не причинит мне вреда с помощью какой-то хитроумной коробки с ловушкой, я пожала плечами и открыла подарок.       Не знаю, чего ожидал, но уж этого точно не этого. Красная кожа традиционного рандосеру блестела под светом умирающей люминесцентной лампы и ранним утренним солнечным светом, проникающим через окно. Я сразу понял, что это рюкзак хорошего качества из натуральной кожи, и осторожно вытащил его из коробки. Он был немного, но не совсем, великоват для меня. Надеюсь, я в него влезу.       Его стоимость наверняка составляла столько же, сколько месячная арендная плата за нашу квартиру, если не больше.       «Не понимаю. Это запоздалый подарок на день рождения? Награда за раннее поступление в школу? Знак инвестиций в мою жизнь и учебу? В чем смысл? Она поощряет меня, чтобы я обеспечил возврат ее инвестиций? Знаю, что она заботится обо мне, по крайней мере, в необходимой степени, но… это не является частью этого.»       Пока я пытался разгадать послание моей матери, то не теряла времени даром, перекладывая свои школьные принадлежности во внутренние карманы нового рюкзака.       Без понятия что это значит, но так я буду выглядеть более прилежным и порядочным в глазах учителей, а в глазах сверстников у меня появится материальный символ.       Я просто надеялась, что у моей матери будет достаточно денег, чтобы заплатить за нашу квартиру в конце месяца.       — Спасибо, мама, — я поклонилась закрытой двери спальни, прежде чем отправиться в свой первый день во втором классе.       Если отбросить мелкие школьные склоки и семейные финансы, в мою жизнь стал вторгаться еще один источник беспокойства. Каждый раз, идя домой, я проходил мимо магазина, где стоял телевизор, настроенный на новостной канал NHK. Каждый день в новостях сообщали об усиливающейся враждебности британцев по всему миру.       В конце 2008 года британцы начали вторжение в Индокитай, который номинально являлся частью Китайской Федерации. Несмотря на то, что Япония не была напрямую атакована, Британская империя начала оказывать сильное экономическое давление на Японию.       Зная Существо Икс и на собственном опыте убедившись в том, что в прошлой жизни в Империи шла война, я был уверен, что дела будут развиваться от худшего к более ужасному. Эта уверенность стимулировала мою решимость преуспеть в учебе. В конце концов, если я буду прилежным учеником, вероятность того, что в худшем случае меня включат в какой-нибудь трудовой отряд или ополчение последней надежды, естественным образом уменьшится.       Постепенно составив картину текущей политической ситуации из кусочков новостей и сплетен, я решил подойти к матери и спросить ее мнение. Пьяные мужчины часто открывают неоправданно много информации привлекательным дамам, и я надеялся, что она может иметь какое-то представление о развивающемся национальном кризисе. К сожалению, разговор пошел не совсем так, как планировалось.       — Ты хочешь знать о британцах? — по тому, как обычно монотонный голос моей матери перешел в рычание на последнем слове, я сразу понял, что это не будет особенно спокойный разговор. – Значит, ты интересуешься британцами, да?       – Я расскажу тебе о ебучих британцах! — остатки пива исчезли в глотке, и ее суровые глаза обратились на меня. Было тревожно видеть ее в таком состоянии, особенно потому, что это пиво было первым за день — она даже не была пьяна, а уже заметно разозлилась. Твой гребаный папаша дал мне все, что нужно было знать о проклятых британцах!       — Мой папа? — в этой жизни я не задавался вопросом о своем отце. Он явно был иностранцем, учитывая мои волосы и глаза, но из-за его физического отсутствия и явного нежелания мамы было решено его не упоминать.       — Да, твой папа, этот мешок с дерьмом! – Хаджимэ Айка почти выкрикнула проклятие, — сначала этот ублюдок, блядь, выторговал цену, а потом сказал мне. Он обещал мне, что у него вазэктомия! Таня, блять, никогда не верь морякам, они все лжецы!       — Он был моряком? – осторожно ответила я, оглядывая выход из комнаты на случай, если мне понадобится бежать. Мама, казалось, только больше злилась с каждым последующим предложением.       — Да, долбаный торговый моряк с какого-то судна. Даже не военный матрос, а просто сраный морской дальнобойщик. — она сплюнула с отвращением. — Я сказала ему, что неважно, есть у него презерватив или нет, мы все равно пользуемся им, а он сказал, чтобы я не волновалась, потому что у него он есть.       Ее лицо покрылось тревожными пятнами от гнева. Я начал всерьез опасаться, что у нее может лопнуть какой-нибудь сосуд.       — Эта чертова штука была чертовски старой! Наверное, была старше меня в то время! И она порвалась, когда он был во мне, но я даже не заметила, пока…       Она снова сплюнула и посмотрела сначала на меня, а потом на свое окружение.       — Никогда, блять, не доверяй британцам, Таня. Они поимеют тебя и потребуют, чтобы ты отблагодарила их за эту привилегию. Британцы все поголовно подонки до мозга и костей — самовлюбленные, мудаковатые ублюдки. Они злобные до мозга костей. Раса сволочей. Поимеют нас всех, как твой папа поимел меня.       На мгновение ее взгляд снова остановился на мне, и я подумал о том, чтобы вырваться к двери. Ее глаза были мрачными и злыми, и не было понимания того, хватит ли моих небольших усилений, чтобы удержать ее.        Мгновение спустя она моргнула, и ее глаза смягчились, вернувшись к своему обычному страданию.       — Ты так похожа на него. Я почти не вижу в нем ничего от себя.       На этом разговор был окончен. Моя мать изо всех сил топила своё раздражение в дешёвом пиве, а я в свою очередь старался заглушить её пьяные разглагольствования и бредни, обдумывая вновь открывшуюся информацию.       Из этого неудачного разговора я понял две вещи. Во-первых, моя мать не работала служанкой, как я думала, а если и работала, то оказывала дополнительные услуги на стороне. Во-вторых, я был похож на своего отца из Британии.       Ни то, ни другое не объясняло, как я снова оказался с тем же именем, но проливало свет на кажущееся нежелание моей матери общаться со мной помимо самой крайней необходимости. Хотя ее родительские умения, по общему признанию, были не на высоте, этот пробел не был единственной причиной моей ситуации.       В итоге я пришел к выводу, что в нашей ситуации нет ее вины, и попробовал объяснить ей свою логику. Я не стал бросать ей в лицо ее работу, но упомянул, что в силу ее профессии колода была несправедливо составлена не в ее пользу, и попытался заверить ее, что не виню ее за то, что она мать-одиночка, и что ценю ее старания.       Моя попытка утешить маму вызвала лишь очередную порцию тирады, еще более бессвязной и слезливой. Когда она в конце концов успокоилась бутылкой и напилась до беспамятства, я сделал все возможное, чтобы ей было как можно комфортнее, и решил никогда больше не поднимать тему моего непутевого отца.       Так прошло еще два года. Я пропустил еще один класс по рекомендации учителей истории и английского языка, которые были слишком поражены моими жалкими способностями. Но, будучи рациональным и заботящимся о своем благополучии человеком, я любезно поблагодарил их обоих за рекомендации и пошел дальше. В шесть лет я поступил в 4-й класс и продолжал прилежно учиться, зная, что всего через два года мне нужно будет готовиться к вступительным экзаменам в среднюю школу.       Неминуемая война, когда она наконец наступила, была тремя днями неразберихи и ужаса, за которыми последовал месяц всеобщего хаоса и боли. Британцы наконец пришли после многих лет очевидного наращивания сил, а японское правительство и военные оказались крайне плохо подготовленными.       С моей точки зрения, эта война началась очень неожиданно. В один день я шел в школу, а в другой крылатые ракеты неслись с моря и обрушивались на Токио, без разбора разрушая гражданские постройки и разрушая город. Я готовился к очередному учебному дню, а моя мама только что рухнула в постель, поздно вернувшись домой после очередной ночи тяжелой работы. Нам очень повезло, что мы оба были дома, и вдвойне повезло, что мама только накануне успела зайти в магазин за продуктами.       Битва за Токио шла всего несколько часов. Я наблюдал из окна нашей квартиры, как по всему городу поднимались столбы дыма и как крупные строения, видневшиеся на горизонте, прогибались под действием взрывов. Из того же окна было видно, как отряды солдат в черных бронежилетах и касках поверх серой униформы быстро продвигались по улице без сопротивления.       Я впервые увидел причудливые «Найтмеры», новейшую игрушку британских военных, когда отряд из четырех машин катился по главной дороге, держа наготове огромные штурмовые винтовки, катящиеся по прогибающемуся асфальту. Они выглядели нелепо, но я полагала, что не могу быть слишком критичной, ведь сама прошлой жизни была девочкой-магом. На мой опытный взгляд, их конструкция все равно выглядела излишне громоздко и уязвимо.       Прошло семь-шесть лет в этом мире с тех пор, как я покинул Академию, но не мог не находить странным полное отсутствие поддержки Найтмеров. Как будто младший офицер, считавший, что кавалерийская атака это верх военной тактики, написал руководство по их действиям. Подобно легкой кавалерии, они просто шли вперёд без пехоты и бронетехники.       Это был практически момент утешения в безумии первого дня Завоевания. Я размышлял о Найтмерах, и их, казалось бы, беззаботном наступлении, стараясь не обращать внимания на то, как наш жилой дом сотрясается от мощных взрывов в нескольких кварталах отсюда.       Уверен, что у них была какая-то поддержка с воздуха, даже если только разведывательные подразделения, которых я не заметил. Если у них достаточно разведданных, возможно, их смелая атака является не такой безумной, как я думал сначала. Тем не менее я бы ожидал больше штурмовиков, поддерживающих бронетанковое наступление. Может, их не хватало, или, возможно, самолеты были нужны в другом месте?       Такие мысли могли отвлечь меня лишь на время. В первый день я увидел много интересного, начиная от странных машин и заканчивая ужасом от содрогания города под обстрелом. Но чего я не видел, так это отсутствие сопротивления.       Ни намека на какие-либо японские части, и уж тем более никаких признаков гражданских или партизанских сил, ни в первый день, ни в последующие два дня, которые предшествовали объявлению о безоговорочной капитуляции, наряду с объявлением о ритуальном самоубийстве премьер-министра.       У меня не было времени и желания оплакивать этого человека. Где-то, каким-то образом наше правительство допустило ошибку, и британцы застали нас врасплох. Никто не знал, что мы находимся в состоянии войны, пока не грянул молот.       Никто не успел подготовиться, и всё быстро развалилось.       Голод и страх настроили соседей друг против друга, и в первую неделю мы с мамой только и делали, что прятались в нашей квартире, где вся мебель была навалена у двери.       Со своей стороны я, делая все возможное, чтобы помочь запереть дверь, когда мы слышали людей в коридоре снаружи, оказался не в восторге от столь бесславного и полного поражения Японии. Мне нельзя было удержаться от сравнения полного отсутствия усилий по обороне здесь с непрерывным дозором Империи на Рейне.       Хотя поражение было позорным, я надеялся, что быстрота японского краха и кажущееся односторонним превосходство британских военных помогут смягчить удар от фактической оккупации. В конце концов после такого полного поражения не было бы необходимости в длительных боевых действиях, что уменьшило бы злобу нашего нового императора.       В первую очередь я надеялся, что быстрое завоевание такой современной страны уменьшит количество и степень социальной дезорганизации, от которой пострадает побеждённое население. Наше правительство быстро капитулировало, и, предположительно, многие нижние уровни бюрократии остались в целости и сохранности.        Это означало бы, что многие люди, знающие местную специфику, могли бы помочь создать новое правительство, которое будет симпатизировать местным жителям, даже если оно будет служить британцам.        Только в некоторых районах города шли достаточно интенсивные бои, чтобы полностью сравнять с землей местные постройки и дороги, и хотя многие здания были повреждены, я полагал, что такая величественная империя, как Британия, хотела бы иметь более или менее неповрежденную провинциальную столицу. Конечно, существовала надежда, что жизнь может продолжаться так, как она обычно продолжалась до того, как мы потеряли свою независимость.       Я быстро избавился от таких оптимистичных мыслей, когда стало известно подлинный облик во время британской оккупации.       Во-первых, мы не были гражданами Британии. Скорее мы были Числами, то есть небританскими жителями завоеванных земель. Как Числа, мы не имели никаких политических прав и почти никаких социальных прав, и, очевидно, Британия не признавала никакой концепции всемирных прав человека. Фактически, быть номером означало быть членом рабского населения с самого рождения, хотя мы могли работать, иметь деньги и недвижимость.       В случае, если британец требовал такую недвижимость как свою собственную, иски проходили через британские суды, которые, очевидно, обычно принимали сторону британских истцов, даже если у тех не было никаких оснований. Кроме того, если кто-то из жителей считался принадлежащим к повстанческой организации, он мог быть немедленно казнен любым сотрудником британской полиции или вооруженных сил, задержавшим его.       Во-вторых, британцы сразу же объявили о своём присутствии, выселив японцев из значительных частей Токио и других крупных городов, объявив целые районы частью Британской зоной. Японцы или «одиннадцатые», как мы теперь назывались, могли попасть в концессию только в том случае, если были наняты туда на работу, и обязаны были покинуть ее сразу после окончания рабочей смены. Эти районы, принадлежащие только британцам, были единственными местами, восстановленными после окончания войны, а районы Одиннадцатых находились в различных состояниях: от запущенности до полной разрухи.       Для меня это было совершенно недопустимым. Хотя я никогда особенно не считал себя сторонником националистических взглядов, но в идеальной капиталистической системе главным стимулом является стремление к достижению собственных интересов. Почти презрительное отношение к нам со стороны британцев задело моё японское сердце.       Кроме того, такое ухудшение моих личных обстоятельств было ничем иным, как пощечиной. Я не сделал ничего плохого Британской империи или кому-либо из ее представителей! Я не желал ничего, кроме комфортной жизни, и потратил годы тяжелого уединенного труда на достижение этой цели! Я изо всех сил старался быть хорошим учеником и уважал свою мать, но внезапно вся эта работа пошла насмарку.       И ради чего? Ради правительства, которое верило, что мы сможем противостоять империи, простирающейся на целые континенты? Империи, которая была настолько жадной до земли и ресурсов, что не могла просто оказать дипломатическое давление для заключения выгодных договоров, а должна была вырвать все, что хотела, грубой силой?       Переход от терпимого статуса преуспевающей ученицы, прокладывающей себе путь по социальной и образовательной лестнице к достойной жизни, к статусу гражданина второго сорта на собственной родине сильно подорвал мою веру в текущую систему. Обе мои предыдущие жизни научили меня тому, что при условии упорного труда и времени любое вменяемое общество позволит целеустремленному человеку подняться по лестнице к безопасной и комфортной жизни.        Даже помешанные на войне безумцы в правительстве моей второй жизни дали мне блестящую медаль и повышение по службе после того, как я продемонстрировал свою лояльность и пользу для них на Нордене.       Но в этот раз… На этот раз я не смог ничего сделать для того, чтобы помочь своим товарищам или оккупантам. Я был никем, беспомощным ребенком, который в худшем случае являлся просто еще одной жертвой, оказавшейся на волоске от гибели. Мне повезло, что меня не взорвали еще во время вторжения, не напали разъяренные японцы, которые хотели причинить страдания тому, в ком они видели британца.       Ситуация не изменилась к лучшему ни для меня, ни для Токио. Британская зона, казалось, росла с каждым днем, и вскоре мой район был определен как «только для британцев». Нас с мамой переселили в гетто Синдзюку, район, где когда-то шли настоящие бои между отступающей японской армией и британцами. Естественно, они выделили разрушенные обстрелом руины района как район, предназначенный только для японцев.       Еще хуже то, что при выселении из квартиры нам разрешили взять с собой только по одному чемодану вещей. Мой рандосеру был набит одеждой, а в чемодане моей матери было все, что могло поместиться, а также наши документы. Мы не потрудились взять с собой скудные запасы японских денег моей матери, поскольку они были признаны недействительными, и поэтому приехали в Синдзюку без единого гроша в кармане, с одеждой на спине.       В Синдзюку было очень мало жилья, а школ и больниц не было и в помине. По счастливой случайности моя мать нашла одну комнату в квартире, которую хозяин был готов сдать нам, и снова начала работать. Ей удалось найти работу в Британской зоне за крайне низкую зарплату. Я не спрашивал о синяках, с которыми она часто возвращалась домой, и о том, как ей приходилось платить за квартиру и обеспечивать нас едой. Это было очевидно, но она все равно изо всех сил старалась делать вид, что ей не больно и не тяжело, когда она была со мной.       В свою очередь, из-за того, что официальное образование было уже невозможно, я тоже стал работать. Я нашел работу в районной ассоциации, вместе с другими эвакуированными жителями разбирал завалы, загромождавшие улицу. Работа была тяжелой, особенно для моей шестилетней фигуры, но благодаря небольшому повышению силы, которую я мог стабильно поддерживать, она была выполнимой. Я таскал на тачку гораздо меньше кирпичей и глыб щебня, чем другие рабочие, но я сомневался, что кто-то будет строго критиковать ребенка за его низкую продуктивность по сравнению со взрослыми. Оплата была столь же ничтожной — на завтрак миска водянистого мисо с плавающими в нем расплывчатыми фигурами, а на ужин миска того, что варилось в общем котле, — но этого было достаточно, чтобы не умереть с голоду.       Я изо всех сил старался просто продолжать жить как можно лучше и не создавать проблем ни себе, ни соседям, но не все окружавшие меня новоявленные одиннадцатые были столь же заботливы. Еще до прибытия первых британских колонистов начали формироваться первые повстанческие группы.       Отряды солдат, выбросивших свою униформу, но державших в руках оружие, дети убитых во время боев мирных жителей, различные криминальные организации и случайные группы озлобленных молодых людей – все это смешалось и расплылось в неприглядном бульоне в закоулках гетто Синдзюку, и вскоре повсюду стали появляться граффити различных организаций.        Нарисованные на стенах разрушающихся многоквартирных домов и туннелей метро, переполненных бездомными беженцами из новой зоны, они гласили, что Япония все еще жива и что дух Ямато находится в руках таких групп, как «Кровь самураев» и «Общество Черного моря». Вычурные названия и необоснованное хвастовство на мой взгляд. И до сих пор ни одна из этих групп не сделала ничего большего, кроме того, что забрасывали камнями британские патрули, возможно, потому, что солдаты, скорее всего, ответили бы им беспорядочной стрельбой очередями.       Я уважал их желание продолжать борьбу, но не мог не возмущаться новыми повстанческими движениями почти так же, как я возмущался британцами. Их слабые попытки противостоять перемалывающим колесам гнета не приносили реальной пользы никому в гетто, как мне казалось, и каждый раз, когда они делали что-то, раздражающее британцев, расправа была жестокой и неизбежной. Я читал об ирландских смутах в детстве, еще во времена моей первой жизни на уроках современной истории, но годы, проведенные в гетто Синдзюку, показали, что даже самые «непоколебимые» британцы относились к законам войны с таким же уважением, как и я, по крайней мере, в сравнении с поведением британцев.       Впервые, когда пьяному британскому солдату, бредущему в зону из какого-нибудь захудалого бара у границы гетто, вонзили нож в легкое и оставили умирать на улице, я был в некоторой степени взволнован. Потрясение от осознания того, что часть японцев вернули себе способность к борьбе, было упоительным и напомнило мне удовольствие от артиллерийского обстрела укреплений Антанты.       Это радостное чувство превратилось в удушающий пепел, когда на следующий день я узнал о мерах, принятых британцами. Сто случайных «одиннадцатых» были взяты с улиц, выстроены у стены и бесцеремонно расстреляны. Не нужно было владеть теорией причинно-следственной связи, чтобы понять, что именно хотели сказать британцы. Ценой одной жизни британца была сотня жизней одиннадцатых. После этого инцидента мой энтузиазм в отношении сопротивления угас, и я решил не подавать виду насколько это возможно.       А время шло. Я продолжал ежедневно перетаскивать щебень, в то время как моя мать работала по ночам. В конце концов улицы удалось очистить от обломков и мусора, но перенаселенные дома Синдзюку продолжали разрушаться, даже когда невероятно вульгарная архитектура новой Британской зоны поднималась все выше, доминируя над линией горизонта со шпилями и башнями, построенными на завоеванных руинах Токио.       Бесконечное строительство Концессии, а также многочисленные пригородные жилищные проекты для британских семей и строительство поместий для дворян, которые приехали жить и управлять Зоной 11, имели побочное преимущество в виде перекачки британских денег в японский сектор, и постепенно ситуация улучшалась. Хотя явный голод оставался мрачным и постоянным явлением, число жертв сокращалось. Стали появляться другие рабочие места, кроме уборки улиц. Я гордился тем, что из растрескавшегося цемента Синдзюку начал заново пробиваться цветок свободного рынка.       Конечно, свободный рынок больше не ограничивался лишь известными общественными деятелями. Полиция в трущобах стала деградировать по мере того, как британцы становились все увереннее, и к концу первого года после Завоевания вооруженные налеты британской полиции вторгались в Синдзюку только тогда, когда та или иная группа сопротивления делала что-то, что вызывало недовольство британцев.       Если сопротивление все-таки разгоралось, то БТРы с солдатами, поддерживаемые Рыцарской Полицией в виде демилитаризованных Найтмеров, вооруженными «нелетальным» оружием, брали штурмом любое здание или туннель, которые были признаны укрытием повстанцев. Они уводили всех, кто не был убит во время этих штурмов, и иногда счастливчики даже возвращались в гетто. Невезучие либо исчезали совсем, либо попадали в одну из бригад, строивших для британцев новую скоростную железную дорогу на магнитной тяге.       Это был большой шаг вперед по сравнению с массовыми казнями первого года после Завоевания, но все еще было коллективным наказанием. И акты коллективного наказания отнюдь не заканчивались массовым заключением, порабощением или быстрой несудебной казнью.       В какой-то момент британцы решили, что пока столпы японской культуры продолжают существовать, так же будут существовать и отряды сопротивления. Решение этой очевидной проблемы было столь же печально предсказуемым, как и всё британское, а именно максимум силы с полным игнорированием всего, кроме доминирования и нарушения, как и говорила моя мать. Храмы и святилища были сожжены, библиотеки и музеи выпотрошены, а все фрагменты богатой архитектурной истории Японии, которые избежали первоначального насилия или последующей перестройки Токио, были снесены.       В гетто из-за безразличия британцев образовался широкий вакуум власти, который быстро заполнили вооруженные уличные банды разной степени изощренности. Потребление наркотиков и алкоголизм резко возросли, а любой скромный бизнес, которому британцы позволили развиться в трущобах, был неизбежно раздавлен под требованием денег за защиту.        Честно говоря, я несколько наивно надеялся, что вездесущая бедность гетто улучшит ситуацию, ведь здесь ни у кого не осталось ничего, что стоило бы украсть. К сожалению, моё понимание преступного мира было явно недостаточным. Банды боролись за любые объедки с британского стола, вместо того чтобы пытаться приумножить свой капитал за счет доходной работы, и всякий раз, когда они не сражались друг с другом, они крали все, что было у того, кому не повезло быть замеченным.       Прошло пять лет после унижения, вызванного нашим однодневным поражением. Пять лет постоянной работы и скудоумия, пять лет голода, боли и смерти, которая происходила слишком часто. В некоторых районах оккупированной Японии ситуация начала улучшаться, по крайней мере, так утверждали слухи, передаваемые из уст в уста. Британцы наконец открыли школы для одиннадцатых и начали принимать некоторые меры по охране здоровья после ужасной вспышки холеры в Осаке.       И, как всегда, эти предполагаемые улучшения сопровождались существенными минусами и бездушным безразличием к нашему благополучию.       Школы в основном фокусировались на продвижении британской пропаганды и мало заботились о какой-либо попытке получить образование. Я воспользовался возможностью записаться в школу, как только открылись двери, и за время моего короткого пребывания в школе Синдзюку для одиннадцатых я узнал много о социал-дарвинизме, любимом нашем императором, Чарльзом зи Британией, и еще больше о славе Британской империи, но очень мало о том, что действительно важно или полезно. Однако впервые мое смешанное происхождение нарушило мой путь, по крайней мере, на некоторое время. Британские преподаватели были очень удивлены и, по-видимому, весьма озадачены, обнаружив на своих занятиях голубоглазую блондинку с именем «Хадзимэ Таня», но вскоре решили, что моя фамилия указывает на то, что я одиннадцатая, наплевав на фенотип, а значит, что я достойна их презрения и насмешек, не меньше, чем остальные ученики.       Поначалу я пытался не сдаваться и продолжать идти по пути к безопасной кабинетной работе, заглатывая всю пропаганду своих учителей и повторяя ее за ними, но вскоре мои надежды снова рухнули. Я спросил одного из преподавателей-британцев, к какой потенциальной работе готовит нас этот курс, и тот едва подавил смех.       Мне ответили, что единственная работа для одиннадцатых — физический труд, если только мне не повезет попасться на глаза знатному человеку и наняться к нему в дом. От того, как он сформулировал этот вариант, мне стало не по себе, и я попытался поторопиться и спросить о вступлении в армию, но был снова разочарован. По словам, номерам не разрешалось вступать в вооруженные силы, чтобы не прострелить себе ногу.       Поэтому, проучившись в школе Синдзюку только месяц, я ушел и вернулся к работе в местной организации. Мой уход был мотивирован не только отсутствием какого-либо реального смысла в образовании; я также был очень голоден, и я не мог позволить себе похудеть еще больше. Администрация школы даже не соизволила предоставить ученикам бесплатный обед, чтобы помочь пропаганде пойти на убыль — даже монахини в приюте кормили меня в моей прежней жизни.       Хотя необходимость в сильных руках для переноски обломков уменьшилась, работы по-прежнему было много. Всегда можно было найти человека, который согласился бы дать поесть пару раз за 10-12 часов тяжелого ручного труда. В итоге я ел два раза в день, и это был шаг вперед, но я с горечью признавал, что тяжелая работа и плохое питание подрывают мой потенциал к росту.       Мне едва хватало калорий, чтобы прожить день, не говоря уже о том, чтобы вырасти, как и должно было быть. Мне было одиннадцать, но я осознавал, что выгляжу младше и худощавее своего возраста. Если бы не мои магические улучшения и не одноразовое питание, которое могла обеспечить мне мама, вряд ли я дотянул бы до конца второго года.       Британцы, похоже, не были заинтересованы в том, чтобы нанять всех желающих и голодных рабочих из числа тех, кто заполнял Синдзюку, на работу чуть выше подёнщика. Что еще более удручало, так это то, что, играя по их правилам, я мог надеяться только на работу уборщиком или, если мне крупно повезет, низшим офисным служащим.       Британцы, подумал я, были еще ужаснее коммунистов, когда дело доходило до управления человеческими ресурсами. Вероятно, это было результатом наследственной политической элиты, которая, по большому счету, рождалась во власти и одобряла убийство как метод преемственности. Заслуги и тяжелая работа не имели значения, только верные связи и правильная кровь.       Хуже, чем отсутствие восходящей подвижности и зависимость политической власти от наследства, было то, что британская система была глубоко и основательно пропитана расизмом. Я выглядел так же, как они, но моя фамилия и статус Одиннадцатого делали меня практически нелюдем.       Если Одиннадцатого публично избивали британцы, ничего не происходило, если только Одиннадцатый не пытался сопротивляться, в этом случае его арестовывали за нападение. Это возмущало меня на нескольких уровнях. Меня, как опытного менеджера, такое допустимое предвзятое отношение к подбору и управлению талантами приводило в ужас своей изначальной неэффективностью. Как человека рационального, эти категоричные решения и нарушения раздражали меня как посягательство на рациональную основу справедливого и равноправного общества.       И как личность, как одиннадцатый, зная, что моё место в мире определено, и что ничто из того, что я когда-либо смогу сделать, не сделает меня полноценным человеком в глазах захватчиков, оккупировавших мою некогда родину… мне было стыдно даже признаться, что от страстных эмоций у меня в желудке бурлила кислота. Я не был в такой ярости уже много лет, с тех пор как проснулся во второй раз в младенчестве. И вновь сила, для которой я не сделал ничего плохого и которая была слишком сильна, чтобы ей противостоять, заставила меня оказаться в ужасной и унизительной ситуации.       Это было, в некотором смысле, даже странно. Существо Х, несмотря на то, что не было божеством, было явно более могущественным, чем британцы, но я все равно сопротивлялся ему до самого конца, не обращая внимания на незначительные промахи. Однако перед лицом той институциональной испорченности, которую несли с собой британцы… Даже такой уровень сопротивления казался бессмысленным.       «Особенно если учесть, что не только я буду платить за это цену.»       Я попытался подавить эту мысль и продолжить заниматься своими делами, но она не выходила у меня из головы. Войны ведутся прежде всего в уме, и о том, чтобы позволить британцам победить меня еще до того, как я попытаюсь найти выход из ловушки, не могло быть и речи. С таким же успехом я мог бы присоединиться к премьер-министру и вскрыть себе живот.       Я продолжал размышлять, работая изо дня в день. Где-то должен быть путь, если только я смогу его найти. Как в корпоративной сфере моей первой жизни, так и в военной сфере моей второй жизни, сплетни и связи были важны, но они не были конечной целью. Если вы упорно трудились, показывали результаты и перспективы, вы могли заработать себе на жизнь. В конце концов, во второй жизни я был сиротой, и мне это удалось. А вот в третьей жизни Существо Х приперло меня к стенке. Я не был британцем, тем более благородным, поэтому о комфортной работе в правительстве в этой жизни я мог только мечтать.       Как бы я ни смотрел на это, у меня не было возможности достичь процветания через существующую систему.       Это оставляло мне только два варианта, о которых я думал, пока мыл полы, собирал овощи, подметал улицы, доставлял посылки и пытался отгородиться от ночного шума моей матери в соседней комнате с владельцем квартиры, у которого мы сдавали нашу комнату в аренду.       Я мог либо попытаться реформировать систему изнутри, либо попытаться разрушить ее. Честно говоря, ни то, ни другое мне не нравилось. Реформы были невозможны без рычагов влияния и связей, а у меня не было ни того, ни другого. К тому же, учитывая, что правительство было абсолютной монархией с наследственной аристократией, любые реформы, которые мне удавалось провести, могли быть просто отменены любым коррумпированным, безродным ублюдком, которому повезло занять трон в следующий раз.       Борьба с системой казалась столь же бесполезной с того места, где я сидел. Единый военно-промышленный комплекс моей страны, судя по всему, был раздавлен за считанные часы, а единственным наполовину эффективным сопротивлением, о котором я когда-либо слышал, были тупицы из той же армии, прячущиеся в горах. Местным ячейкам сопротивления повезло, если они имели доступ к стрелковому оружию и горстке боеприпасов, и казалось, что любая попытка сопротивляться просто ухудшает жизнь всем остальным.       В конце концов, решение было принято за меня.       В мой одиннадцатый день рождения статус-кво из тяжелой работы и голода, определявший последние пять лет, был полностью нарушен, когда моя мама не вернулась домой. Как обычно, я проснулся усталым и болезненным после предыдущего трудового дня и обнаружил, что её постель пуста. Пришлось рискнуть проверить комнату арендодателя, но и там её не оказалось.       Час спустя она все еще не появилась. Я съел свой очень скромный завтрак, и мне действительно следовало бы уже отправиться на поиски работы, но я не мог заставить себя выйти из общей комнаты. Были уверенность, что она просто опаздывает, и знание того, что мама может сама о себе позаботиться, но я хотел убедиться, что с ней все в порядке, прежде чем уйти на целый день.       Мои отношения с матерью никогда не были особенно близкими. Наше ежедневное общение было почти формальным в своей краткости. Мы жили в одной комнате, но я работал весь день, а она — всю ночь. Любое время, которое мы могли провести вместе, еще больше сокращалось из-за арендной платы, которую она платила домовладельцу за «специальные сеансы», которые я мог отчетливо слышать сквозь стены.       Те немногие оставшиеся минуты, когда она бодрствовала, она посвящала поиску и употреблению любого алкоголя, который она могла себе позволить на те скудные деньги, которые она зарабатывала. Все это в совокупности делало наши отношения в лучшем случае натянутыми.       Возможно, мы могли бы стать чем-то большим, если бы у нас была какая-то возможность наладить контакт. К сожалению, я никогда не умел сближаться с людьми, и я мог сказать, что мои светлые волосы и голубые глаза никогда не переставали напоминать ей о моем отце. Я был постоянным напоминанием в море постоянных напоминаний о том, что британцы делали все, что хотели, а японцы вроде нее платили за это цену. Я думаю, что это, как ничто другое, сделало для всех нас невозможным общение на более чем базовом уровне.       Но, к ее чести, моя мать никогда не била меня, никогда не отказывала мне в еде и делала все возможное, чтобы заботиться обо мне, когда я был болен и слишком слаб, чтобы работать. Она не продала меня, не променяла на спиртное и не выместила на мне свою бессильную злобу на Британию. Хотя это кажется низкой планкой, но слишком много родителей в Синдзюку так или иначе соскальзывали под нее. При всех неудобствах моей жизни, мне повезло вдвойне: у меня была моя магия, и у меня был родитель, который хотя бы пытался быть со мной рядом в самых важных моментах. Она бывала неприятной и склонной к пьянству, но никогда не была настоящим чудовищем.       К сожалению, это больше, чем я могу сказать о большинстве людей.       Через два часа после того, как я проснулся, в дверь комнаты постучали. Я открыл ее и увидел хозяина дома, который пристально смотрел на неё сверху вниз.       — Твоя мама умерла, — пробурчал он, — забирай свое дерьмо и проваливай.       «Что?»       Я моргнула, мир качнулся под моими ногами.       — Простите, чт–       — Я сказал, — буркнул ублюдок, — забирай свое дерьмо и убирайся из моей квартиры! Твоя шлюха мать умерла, так что у меня нет причин позволять тебе оставаться! Если ты не уберешься отсюда через пять минут, я лично тебя вышвырну!       Я смутно заметил еще одного мужчину позади хозяина, стоявшего у двери в квартиру. Он выглядел сердитым, но ничего не сказал.       Как это ни странно, но громкие требования помогли. На мгновение я снова оказался на базовой подготовке, на другом континенте, в другой жизни. Все, что я мог сделать, это заставить себя не отдать честь, прежде чем приступить к выполнению нового задания. Время шло, и у меня была работа, на которой нужно было сосредоточиться, а не на ощущении, что все снова ускользает от меня.       Через пять минут я был на улице перед многоквартирным домом, в котором прожил пять лет. Хотя я никогда бы не назвал его домом. Мой рандосеру, самый дорогой подарок, который моя мать когда-либо делала мне, помимо платы за обучение и многолетнего кормления и поддержки, лежал у меня на спине, заваленный каждой ниткой одежды, которую я не носил. На ногах была моя единственная пара поношенных ботинок. У меня в мире больше ничего не осталось, мне не на кого было положиться и некуда идти.       — Эй, ты, там, — раздался незнакомый голос сзади меня, у двери в квартиру. Я повернулась и увидела, что другой мужчина, тот самый, сердитый, из квартиры машет мне рукой. За неимением другого дела я подошел к мужчине. Его волосы были покрыты лаком. Очевидно, у него были деньги, но нет вкуса.       — Ты ведь Хаджимэ Айка, малыш? — мужчина присел на корточки, опустившись так, чтобы смотреть мне прямо в глаза.       — Я Хаджимэ Таня, — подтвердила я. — А ты кто?       — Канамэ Оги, — ответил мужчина, грустно улыбаясь мне. — Хотел бы я сказать, что рад познакомиться с вами. Мне жаль твою маму.       — Неужели… — я сглотнул, подавляя эмоции, которые пытались задушить мой голос. У меня не было времени потакать тому, что я чувствовала. — Ты знаешь, что с ней случилось?       Оги сделал долгую паузу, явно пытаясь понять, что ему следует сказать ребенку.       — Кто-то нашел твою маму на улице Йоцуя, у пропускного пункта. Ну, знаешь, тот, что ведет в поселение? — я кивнул. Районы вокруг КПП были густо населены дешевыми барами и борделями, которые обслуживали рабочих, возвращавшихся из поселения с наличными, а также солдат, ищущих дешевых развлечений.       — Если уж на то пошло… — начал Оги, на мгновение запнувшись. Я сразу понял, что он собирается солгать. — Похоже, все было очень быстро. Возможно, она ничего не почувствовала.       — Вы знаете, кто сделал это? — я не стал спрашивать о его лжи. Либо он будет отрицать ложь, либо солжет снова. Однако мне было интересно посмотреть, что он скажет в ответ на этот вопрос.       «Скорее всего, опять соврет.»       — …Нет. Никто ничего не видел. — Оги неубедительно солгал сквозь зубы. — Но… мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом вот так.       По крайней мере, это было правдой.       — Спасибо, что сообщили мне, — ответила я, не обращая внимания на стеснение в горле и стараясь быть максимально вежливым и собранным, как того требовало наше общее культурное наследие. — Я ценю то, что вы нашли время в вашем дне.       — Не волнуйся по этому поводу, — ответил он автоматически, прежде чем слегка нахмуриться. — Ты… ты в порядке, Таня?       — Я не знаю, — ответила я, совершенно искренне. — В данный момент я просто… у меня есть другие планы. Меня только что выселили, в конце концов. Мне… мне нужно найти крышу над головой, и теперь, когда М… теперь, когда я одна, мне нужно найти работу, если я хочу есть сегодня.       Я посмотрела на солнце над головой; было уже почти полдень.       — Не знаю, нанимают ли еще кого-нибудь в такое позднее время…       Оги на мгновение странно посмотрел на меня.       — Ну… я могу предоставить тебе помещение на несколько дней, если хочешь. У меня нет свободной кровати, но я могу дать тебе одеяло и подушку.       Я посмотрел на мужчину, внимательно изучая его в течение мгновения. Он не был похож на явного хищника, хотя в Синдзюку такие беглые наблюдения ничего не значат. По крайней мере, у него не было ни одного из ярких цветных платков, которые обычно носят гангстеры, обмотанных вокруг рук, что было многообещающим шагом.       «И не похоже, что мне есть куда идти.»       — Большое спасибо за оказанное гостеприимство, господин Канамэ. — я поклонился мужчине, изо всех сил стараясь выглядеть должным образом благодарным, в то время как мои мысли вихрились. Теперь, когда моя самая насущная проблема была на мгновение решена, мой разум был свободен, чтобы вернуться к моей новой печальной реальности и моей все ухудшающейся участи в жизни.       У меня даже не было сил на то, чтобы выругаться в адрес Существа Х.       Оги рассказывал, пока мы шли, без труда поддерживая в основном односторонний разговор, пока мы путешествовали по Синдзюку. Оказалось, что до Завоевания он был учителем математики в средней школе.       — Вы как раз в том возрасте, в котором были мои ученики до всего этого, — заметил он, — я не мог просто оставить вас стоять в одиночестве.       Я пробормотал невнятное «спасибо» и изо всех сил старался просто сосредоточиться на ходьбе. Один шаг за другим. Никаких мыслей о том, насколько я голоден или слаб, не нужно было думать о матери или задаваться вопросом, что именно с ней случилось, и не нужно было думать о старой ране, которую Оги по неосторожности задел.       «Я собирался сдавать экзамены в среднюю школу в ближайшее время… Я бы уже, наверно, был готов к попытке досрочного поступления в старшую школу…»       Что-то в моем выражении лица заставило Оги на мгновение замешкаться, но затем он поднялся и продолжил говорить о пустяках. Я не помню, о чём он говорил и как я на это реагировал. С каждым шагом все сильнее чувствовалась слабость.       Я молча последовал за сильно взъерошенным бывшим учителем в другой запущенный жилой дом. Этот дом выглядел немного лучше, чем мой прежний, но он все равно разваливался, как и практически всё жильё в Синдзюку. После того как мы поднялись на 7 лестничных пролетов, пропахших мочой, Оги открыл дверь в убогую однокомнатную квартиру, обставленную небольшим столом с раковиной, столом, стульями и двумя кроватями.       Я безучастно наблюдала, как Оги метался по комнате, раскладывая запасное одеяло и подушку на полу, в ногах одной из двух кроватей, занимающих большую часть единственной комнаты. Какой-то далекой, аналитической частью сознания я понимала, что он пытается позаботиться обо мне, показать мне, что я в безопасности. В данный момент эта информация мало что значила для меня.       После того как Оги показал мне, где можно спрятать сумку с одеждой, я лег на одеяло и уставился в стену напротив. В сравнительно благополучные дни до вторжения моя мать проводила большую часть времени дома, делая то же самое, в похожей позе.       Неприятная тишина заполнила помещение. Я не мог придумать, что же сказать Оги. Я знал, что должен поблагодарить его за место на полу и заверить, что буду сам зарабатывать себе на еду, а не питаться из его запасов, но у меня просто не было сил говорить. К счастью, он занялся починкой порванной рубашки и оставил меня в покое.       Через полчаса моё внутреннее оцепенение начало рассеиваться, сменившись ощущением медленно нарастающего внутреннего напряжения.       Прежде чем я успел это понять, сосед Оги нарушил тишину, войдя в крошечную однокомнатную квартиру с энергией, достаточной для того, чтобы дверь отскочила от соседней стены, когда он вошел внутрь.       Кодзуки Наото мгновенно стал центром внимания в комнате, как только вошел, с дружелюбной улыбкой на лице и объемной сумкой, болтающейся в одной руке. У него была такая непринужденная харизма, от которой любой хороший рекрутер просто бы умер, в сочетании с красивым телосложением, широкими плечами, сужающимися к узкой талии. Интересно, что он явно был полукровкой, как и я: у него были слишком большие глаза, темно-рыжие волосы и высокий рост для японца.       Я подумывал подняться, чтобы поприветствовать его, но даже это показалось мне в данный момент практически невыполнимой задачей.       Оги с облегчением вздохнул при появлении своего друга и поднялся на ноги, когда Наото закрыл за ним дверь. Двое мужчин поприветствовали друг друга с неожиданной интенсивностью, полуобнявшись с таким чувством, которое я не часто видел у своих соотечественников, когда Наото опустил мешок, который он нес в свободной руке, на шаткий стол в комнате, а затем похлопал своего соседа по спине.       Чтобы отвлечься от бессвязной бури эмоций, медленно бурлящей внутри, я начал смутно задаваться вопросом об истинной природе их отношений: лучшие друзья делят комнату или нечто большее. Не то чтобы это было моим делом, да это и не имело значения. Ни один хороший менеджер по персоналу не позволяет себе высказывать предубеждения или предположения в отношении новых сотрудников, и я гордилась своей способностью относиться к людям без каких-либо предубеждений, с которыми я выросла в своей предыдущей жизни в Японии или в церковном приюте. Тем не менее, я чувствовал себя немного увереннее в новом жилье, если то, что я предполагал, было правдой.       Мои мысли о возможном характере их отношений резко оборвались, когда мешок, который Наото уронил на стол, медленно раскрылся. Через открытое отверстие мешка из мешковины, в котором когда-то хранился картофель, я смог различить очень знакомые шероховатые металлические изгибы. Даже с другого конца комнаты, несмотря на то, что большая часть мешка была скрыта, я узнал ручные гранаты, когда увидел их.       — Ребята из Касумигасэки в этот раз действительно превзошли самих себя! — воскликнул Наото, обращаясь к Оги. — Судя по звукам, охрана там очень слабая. Джиро вообще нанялся уборщиком на склад, который какой-то знатный человек арендовал для своей частной охраны! Он сказал, что просто нашел ящик, набитый этими штуками, набил ими карманы и ушел! Наверное, поэтому он продавал их так дешево!       — Ахх… — Дыхание Оги вырвалось в длинном, болезненном шипении, когда он уставился на вызывающие подозрения гранаты. Он бросил неловкий взгляд в мою сторону и вдохнул сквозь зубы.       Моё нутро упало в яму.       –… Прежде чем ты продолжишь… — Оги отошел от Наото и жестом указал на меня. — Ну… у нас новый гость, Наото, познакомься с Хаджимэ Таней.       Я почувствовал, как мои ладони начали потеть. Как же я ошибался, как же сильно ошибался. Мне не нужно было беспокоиться ни о наркоторговцах, ни о бандитах, и, пожалуй, ни то, ни другое было бы гораздо предпочтительнее. По крайней мере, британцы редко беспокоились о том, чтобы убивать кого-либо из них, и уж точно не по партиям. Террористы и мятежники, с другой стороны…       «Мама… Если ты еще слышишь меня, пожалуйста, ударь Существо Х так сильно, как только сможешь. И сохрани для меня место, куда бы ты ни ушла.»       Омак от Бэты из серии "А что если..."       — Простите, что?       — Я говорю, убирайся отсюда! - злостно выкрикнул хозяин квартиры. — Собирай свои вещи и проваливай, даю тебе 5 минут. Таня посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь в них что-то найти. Человек перед ней выглядел сильно раздраженным и раздосадованным. Это говорило, что информация, которую она только получила, являлась правдой по одной известной Тане причине. Бывший имперский ас устало вздохнул, начав массировать себе виски. Мужчина перед ней еще сильнее разъярился:       — Что стоишь?! У меня нет времени на тебя, иди собирайся или я вышвырну тебя прямо сей-       — Мерзость. Таня взмахнула рукой, отделив верхнюю половину тела мужчины от нижней, после чего спокойно перешагнула через труп в направлении своей комнаты. Собрав вещи, она покинула квартиру и направилась в сторону недалеко расположенной улицы красных фонарей. Недалеко от выхода стоял неизвестный человек, явно проявляющий к ней интерес, если судить по его направлению взгляда и мимике лица.       — Что-то хочешь от меня? - напрямую спросила Таня у незнакомца. Ей не хотелось терять много времени на хождение вокруг да около.       — А? Ну… это ведь я сообщил о кончине твоей матери... Мне хотелось бы узнать твое самочувствие. С тобой все хорошо?       «Тебе-то какое дело.»       — Все в порядке.       — Тебе ведь негде ночевать, не так ли? Как думаешь насчет того, чтобы переночевать у меня?       — Спасибо, но нет. Незнакомец заметно удивился.       — Тогда как я могу помочь тебе?       — Кто убил мою мать?       —… Я не знаю, - он отвел глаза в другую сторону. Признак лжи. Но на самом деле Тане не было важно ответил бы он правду или нет. Она уже все поняла.       — Хорошо, - Таня потеряла интерес к собеседнику и быстрым шагом направилась в изначально намеченную сторону, не проявив никакого внимания к последующим огласам за спиной.       Ее первой целью была улица красных фонарей.       «Какой позорный способ существования могут придумать себе люди в такое время.» К людям на этой площади у Тани не могло быть хоть какого-то уважения. Но они не сделали ей ничего, за что она могла бы убить их, потому следовало просто проигнорировать их. Ворвавшись в главное помещение здания напротив с горящей вывеской, Таня без всяких вопросов обезглавила стоящего возле охранника и, забрав пистолет, проделала дыру в голове у женщины на стойке. Постояльцы закричали в ужасе, не пытаясь предпринять каких-то мер в страхе быть застреленными. Даже те, кто имели при себе оружие, не стремились совершать резких движений.       «Мудрое решение.» Таня продолжила движение и поднялась по лестнице на третий этаж. Здесь было много дверей, но она знала, где находился кабинет главы этого отвратного места. Выбив дверь с петелей ударом ноги, Таня увидела перед собой испуганно вскочившего со стула амбала и стоящего мужчину в деловом костюме, который повернулся в ее сторону и отошел на пару шагов к стене.       — Кто ты? - спросил этот мужчина.       — Кто ты? - продублировала вопрос Таня. Увидев молчание, она выстрелила в него дважды, в ногу и в живот.       — Повторять не буду.       —… Посланник от Ка-       Прозвучали два выстрела.

***

      — Ты слышал выстрел? - спросил Грахам на посту у сослуживца. Уже прошел третий месяц, когда он заступил на службу в этой далекой имперской провинции, именованной Зоной 11. За это время не было каких-либо происшествий, так что он довольствовался размеренным бытом на патрулях. Через полчаса именно они с их отделением и должны были выйти на осмотр местности. И громкий грохот выстрела не добавлял солдату уверенности. Но, видимо, этого было мало, за ним последовал и другой. И третий. Четвертый. Пятый.       — Достало! Вызывайте подкрепление, эти одиннадцатые совсем с ума посходили. Вдруг там в наших стреляют.       — Есть, сэр.       Сев в бронемашину, их отряд помчался к месту происшествия. Ничего хорошего там, разумеется, не оказалось. Насколько знал Грахам, здесь находилась улица красных фонарей, куда иногда ходили британцы. Тревожный звонок. Страшно представить сколько жизней мог унести здесь стрелок-одиннадцатый. Внутри публичного дома четыре трупа. Четыре трупа шесть пуль. Три из них в одного человека. И все, к счастью, являлись одиннадцатыми. Ни одного пострадавшего британца.       — Сколько прошло времени с начала и до нашего прибытия? - начал опрос у случайного свидетеля Грахам. Молодой парнишка лет 18-ти на вид с худым телосложением. Британец.       — Э-э, думаю, где-то минут пятнадцать, не больше.       — Вы видели убийцу?       — Да. Маленькая девочка.       — Маленькая девочка?       Парень кивнул. Грахам удивленно присвиснул от услышанного.       — Дайте краткое описание. Как она выглядела?       — Ну, худой подросток с короткими белокурыми волосами в простой одежде.       — Вспомните мелкие детали.       — Походная одежда с множеством карманов и… кажется, у нее был рюкзак за спиной. Голубые глаза, да и все.       Грахам кивнул, но не стал задавать больше вопросов. Если быть честным, ему было плевать на этот случай. Пока не пострадала британская кровь, не то чтобы кто-то стал волноваться. Да еще и убийцей является британка. Единственное, что странно, так это юный возраст преступницы. Надо взять это на контроль. Не хватало в обществе психов.       Но это уже не его забота. Пусть мучаются специалисты. Он просто передаст полученную информацию в вышестоящую инстанцию, уж там решают, что к чему.

***

      Перед стеклом небоскреба стояла невысокая девушка, с улыбкой смотрящей вниз. Отсюда открывался прекрасный вид на огромный город шпилей. Там внизу кипела жизнь. Обычная городская суета. На площади, на которой было огромное число горожан, стоял мирно развевающийся флаг Священной Британской Империи.       Наконец-то она могла с облегчением оставить мрачное прошлое и твердо смотреть в счастливое будущее. Это то, чего она желала и что получила, несмотря на волю Существа X. Как бы оно не старалось вставлять палки в колеса, она преодолела испытания тех одиннадцати лет бытия одиннадцатой. Теперь она вновь Таня фон Дегуршафф, как в прошлой жизни. Обычный журналист, как многие. У нее своя квартира. Любимая работа, хорошая зарплата и отличное окружение.       «Возвращаясь в первую жизнь, могу сказать она была не самой плохой. Но эту… эту я обустрою намного лучшим образом. Надо учесть совершенные ошибки.»       «И больше их не повторять.»