Партизанская война маленькой девочки

      Козуки Наото сделал длинный глоток из бутылки без этикетки, которую держал в руке, и поморщился от жидкого огня, стекающего по горлу. Глаза слезились от боли и испарений, но многолетний опыт позволил не обращать внимания на жжение.       «Хотелось бы, чтобы все остальное было так же легко игнорировать.»        Он тщательно вытер горлышко бутылки рукавом и протянул ее своему лучшему другу, Канаме Оги.       Оба мужчины сидели на крыше своего разваливающегося многоквартирного дома на корточках, держа в одной руке сигарету, а другой передавая одну из многочисленных бутылок самодельного спиртного, которое их маленькая банда террористов добыла этой ночью.       Наото знал Оги много лет, еще с первого класса старшей школы, и всегда считал его трезвым, уравновешенным человеком, склонным к самоанализу и спокойному юмору. В любой другой вечер Оги, который так долго выпивался, вызвал бы у Наото беспокойство. Такое несдержанное и жадное поглощение крепкого алкоголя прямо из бутылки обычно говорит о каком-то сильном беспокойстве или тревоге у его друга, и в обычной ситуации Наото сделал бы все возможное, чтобы выяснить, что беспокоит его лучшего друга. Только не сегодня.       Он точно знал, что беспокоило Оги. Наото вздрогнул, вспомнив увиденное, и сделал длинную затяжку. Да, он знал, что беспокоило Оги, и не собирался лишать его сегодня ни капли спиртного. Примерно через пять часов после того, как он и Таня, их новый, самый настораживающий новичок, ушли разведать возможный тайник, Оги ворвался в дверь их подвального убежища, заставив Наото и Тамаки мгновенно проснуться от дремоты на диванах.       Оги быстро, как только мог, рассказал им обоим о событиях этой ночи: от их непродуктивной слежки до внезапного возвращения Тани, всей в крови и совершенно невозмутимой, в их наблюдательный пункт через час после того, как она ушла на пятнадцатиминутную прогулку. В заключение он сказал, что оставил Таню снаружи охранять грузовик, в котором она зверски убила двух мужчин, чтобы угнать его, с неизвестным товаром.       Наото был, мягко говоря, очень озадачен. Таня и Оги отправились на простую разведку и сбор информации, но, по всей видимости, ситуация резко изменилось.       Оги взял пару болторезов и повел их с Тамаки на заваленную обломками парковку разрушенного жилого дома, под которым они прятались, и, конечно, там их ждал побитый грузовик. А рядом с ним...       При воспоминании об этом Наото снова содрогнулся и жестом попросил Оги вернуть бутылку.        Его друг вытер бутылку и покорно подчинился, а Наото сделал еще один глоток ужасного самогона. Он знал, что утром пожалеет об этом, но ему хотелось, чтобы воспоминание о крошечной фигурке как можно скорее превратилось в приятное размытое пятно.       Таня стояла рядом с грузовиком, практически купаясь в огромной черной толстовке и потрепанных и порезанных мужских рабочих штанах.       Шарф, которым она обмотала голову, чтобы скрыть свои солнечные светлые волосы, ослаб во время напряженной ночи, и густая прядь волос свободно свисала на глаза, как бы подчеркивая детский вид. Под этим выбившимся локоном была широкая улыбка удовлетворения, гордость за хорошо и умело выполненную работу, четко прослеживающаяся в каждой линии её лица, и пара призрачных голубых глаз.       Наото видел много пустых выражений после Завоевания, людей, сломленных шоком и травмой, полых внутри и являющихся лишь оболочками тех увлеченных мужчин, женщин и детей, которыми они когда-то были. Глаза же Тани не были ни полыми, ни пустыми, ни бездонными.       Напротив, в них была какая-то смесь детских и взрослых черт, которые ему было очень трудно определить, как будто этот взор был чем-то вроде устья реки между невинными, яркими эмоциями ребенка и древней мудростью того, кто прожил и видел слишком много.       Наото пил и считал, что ему повезло, что он никогда раньше не видел подобного. Он знал редкость своего положения, как японца, в этом мире, где доминирует Британния.       Внебрачный сын одного из немногих дворян, который был действительно хорошим человеком, любил своих детей и заботился о жене, несмотря на нынешние обстоятельства. Еще до того, как лорд Штадтфельд принял дочь обратно в семью вместе с её матерью, усыновив первую как законную наследницу и наняв вторую в качестве служанки, его отец прислал достаточно денег, чтобы они могли жить в одном из районов британнской Концессии, предназначенном для простых британнцев.       Правда для жизни там без проблем, Наото пришлось драться на кулаках практически с каждым британнцем молодого или среднего возраста в округе, а также с некоторыми женщинами, и в двух интересных эпизодах ему пришлось биться с целыми бандами, пытавшимися напасть на его младшую сестру, но он все равно прекрасно понимал, что даже так это можно назвать везением.       Ему никогда не приходилось жить в Гетто.       Он приехал сюда по собственному желанию, воссоединившись со своими друзьями по колледжу, встретившись с бывшими коллегами Оги и привезя с собой оружие и боеприпасы, купленные на родине Британнии, вместе со своим нетерпеливым желанием увидеть, как та будет уничтожена.        Его первый месяц в Гетто был, мягко говоря, познавательным. Он, конечно, знал в общих чертах об оккупации Британии, о жестокой политике администрации Зоны, но... Отсутствование знания на том уровне, на котором может научить только собственный опыт.       И еще тогда ему везло. Он пришел в гетто мужчиной, молодым и сильным, с оружием на поясе и толстыми мышцами на теле. Его не загнали в гетто ребенком, не выделили как другого и чужого по волосам и глазам, не заставили работать долгие годы, чтобы прокормить себя, и он не вырос в условиях, когда унижения и нарушения оккупации были ежедневной реальностью. Каждый раз, видя Таню, он благодарил свои звезды, отца и всех существующих богов за то, что ему не довелось так жить.       С её рук буквально капала кровь, руки до плеч были перепачканы в ней, но Таня всё равно улыбалась, даже если сильно измоталась. Ее хрупкое тело, острые скулы и слишком тонкие руки, дрожали от усталости, однако она все еще была достаточно энергична, чтобы предложить помощь в переноске множества тяжелых ящиков из грузовика по двум лестничным пролетам в подвал.       Наото не мог сказать ни слова стоящему перед ним зрелищу убитой невинности, но Оги, с удивительно мягким голосом после его почти панического состояния в подвале, с благодарностью, но твердо отказался от её помощи.        Он сказал, что та уже достаточно сделала этой ночью, а сам не выполнил свою часть работы по их заданию, поэтому она может передохнуть, пока они несут трофеи в подвал. Видимо, опыт Оги, как учителя, хорошо сыграл, так как Таня послушалась его и осталась в стороне.       После того, как работа была завершена, Оги вызвался заняться сортировкой полученного, посоветовав Наото внимательно следить за Таней. Он решил последовать совету друга и во время открытия коробок краем глаза наблюдал за реакцией девочки, чтобы узнать её мнение о трофеях.       Она неоднозначно отнеслась к самогону, заинтересовалась лабораторным оборудованием и материалами, посчитала что-то, когда Тамаки опознал метамфетамины, и сначала сильно заинтересовалась, а потом пренебрежительно отнеслась к винтовкам.       Наото не удивился первому и последнему, учитывая, что новое огнестрельное оружие обычно не поставляется с боеприпасами, но ее интерес к лабораторному оборудованию застал его врасплох.       Насколько он знал, Таня была, по сути, необразованной уличной оборванкой, и вряд ли вообще понимает назначение различных колбы и мензурок, тем не менее что-то в них явно её заинтересовало. И немедленный вопрос: "Наото, что ты думаешь по поводу продажи амфетаминов британцам?" - стал для него шоком.       Он уже оставил попытки предугадать, какое свежее, гениальное безумие вырвется из уст Тани, но мысль подсадить их правителей на тяжелые наркотики была вдохновляющей и неожиданной, как и большинство ее предложений.       Мужчина отмахнулся от нее, сказав, что ему придется подумать об этом, а та, к его огромному облегчению, кивнула и пробормотала что-то о логистике.       Наото был полон решимости освободить Японию от грязной руки Британнии, но не знал, может ли одобрить продажу наркотиков врагам ради этой цели.        Если отбросить вопросы эффективности - контрабанда амфетаминов в Концессию являлась нелегкой задачей, равно как и поиск покупателей или решение вопроса о том, как превратить награбленные запасы в более долгосрочную перспективу, при этом оказалось трудно убедить себя в том, что мир станет лучше от их действий, если они опустятся до такого уровня.       По его мнению, все 45 килограммов кристалла можно было сжечь, и остаться счастливыми.       Разумеется, он не стал делиться этими мыслями с Таней, и, к счастью, она не спросила ни о чем. Вместо этого девочка просто прошла к диванам, легла в несвойственной ей небрежной позе и тут же уснула.       Оги с Тамаки тихо посмеялись друг с другом над тем, что "лев отсыпается после трапезы", но Наото знал друга достаточно долго, чтобы понять его пустую радость.       Работа продолжилась в максимально возможной тишине с целью поиска места для хранения новых винтовок, ящика с деньгами и лабораторного оборудования в оружейной и одновременно складской части убежища.       Два часа спустя Оги вернулся с поручения.       Он погнал грузовик на запад, к окраине гетто Синдзюку и Накано и взорвал двумя гранатами, которые взял с собой, а затем пешком вернулся в Синдзюку и в убежище, не забыв запутать следы.       Наото смутно надеялся, что никто не пострадал от взрыва, но был искренне рад, что последний раз видел кабину этого залитого кровью грузовика.       Сложно представить, как ужасно чувствовал себя Оги, неловко устроившемуся на сиденье, практически пропитанном засохшей кровью, и изо всех сил старающемуся не замечать запаха дерьма, который сохранялся даже после того, как трупы, полученные от Тани, были бесцеремонно выброшены в переулок.       Мужчина молча передал бутылку обратно Оги. На этот раз он забыл вытереть бутылку, но тому, видимо, было на это все равно.       Таня ещё спала, когда они решили закончить этот разговор, и ни у него, ни у его друга не хватило духу разбудить её.        Когда она спала, то выглядела такой... другой, такой невинной и уязвимой. В то время как Таня бодрствовала, в один момент она выглядела полной энтузиазма, энергично и со свежими идеями, в другой - призрачным видением человеческой цены войны, в третий - параноиком и нервным клубком, а в следующий - ужасающе эффективной боевой машиной.       Но во сне она выглядела просто... как ребенок, причем хороший ребенок. Ее лицо расслабилось в спокойной улыбке, из-за которой почти не обращаешь внимания на впадины на щеках и на то, как каждая косточка на руках выделялась на фоне кожи. Наото был рад видеть, что девочка чуть поправилась, чем тогда, когда Оги впервые привел её к ним в квартиру, но она всё равно выглядела очень хрупкой.       После того небольшого ожидания, чтобы посмотреть не очнется ли Таня, они немного посовещались и решили, что будет плохо, если та проснется одна в незнакомом месте, пережив такой жестокий и возможно травмирующий опыт.       Оги осторожно подхватил девочку на руки и понес ее вверх по лестнице. Она сонно сопротивлялась, но потом снова заснула, и не проснулась даже во время долгой прогулки домой, когда Таню трижды передавали из рук в руки, пока наконец не уложили в постель, собранную в конце студии.        Девочка все еще была одета в свою одежду для миссии, теперь покрытую коркой засохшей крови, но ни один из мужчин не хотел пытаться отмыть или переодеть её, поэтому они просто оставили ту на одеялах, а сами отправились на крышу попытаться избавиться от стресса очередной ночи в Синдзюку.       Оги поставил бутылку на крыше между ними и повернулся к Наото.       «Черт, ну вот опять.»       Наото надеялся, что они смогут просто напиться в тишине, тем не менее он знал, что это произойдет.       – С ней что-то не так, Наото, - голос бывшего учителя был тихим, но твердым в лучах утреннего света, и мжучина вслух застонал.       – Что на этот раз? - Наото вздохнул и снова забил гвоздь в гроб. – Мы это уже проходили, Оги. Ты прав, она во всех смыслах с приветом, в этом я не могу с тобой не согласиться. Проблема в том, что мы с тобой оба знаем, что слишком опасно отпускать ее в одиночестве. Мы взяли на себя ответственность за нее - и это значит, что нам нельзя просто выгнать её, потому что она...        «Как, черт возьми, можно охарактеризовать Хаджиме Таню одним словом?»        – ...Потому что она - это она, - Наото закончил неубедительно, обвиняя выпитый натощак самогон во внезапном недостатке красноречия.       – Я знаю это, черт возьми! - в голосе Оги не было гнева, но зато чувствовалось полно скрытого разочарования и стыда. - И я знаю, что это не её вина, что Таня такая, какая есть. Не её вина, что она такая страшная, что я чуть не обделываюсь каждый раз, когда она смотрит на меня. Я знаю, черт побери, но Наото... Мы не можем позволить ей просто... просто...       Наото вдруг почувствовал себя намного старше своих двадцати шести, почти двадцати семи лет.       – Она спасла жизнь Каллен, Оги. Я не могу игнорировать это. Кто знает, что бы с ней случилось, если бы Таня не взяла с собой пистолет и не нашла ее вовремя? - он вздрогнул и изо всех сил отогнал ужасные образы, возникавшие в его сознании. - К тому же, ей наконец-то удалось заставить Тамаки перестать валять дурака хоть на пять минут и отнестись к делу серьезно.       – Таня ведь ещё ребёнок-солдат, Наото. Нельзя игнорировать это, - Оги посмотрел вверх, в небо, подальше от Наото. - Я знаю, что она спасла твою сестру. Я знаю, что она потрясающий боец. Я знаю, что она даже вбила немного здравого смысла в Тамаки.       Он опустил взгляд и снова встретился с глазами Наото.       — Но Таня все еще ребенок, а детей нельзя посылать на войну. Мне жаль, однако это неправильно. Ей одиннадцать, Наото! Одиннадцать! - Оги глубоко вздохнул и снова отвел взгляд, пытаясь успокоиться.       Наото тоже сделал глубокий вздох и изо всех сил постарался сохранить спокойствие.       – Мне это нравится не больше, чем тебе, Оги. Но что, по-твоему, я должен делать? - Наото раздраженно покачал головой, его слова прозвучали неубедительно даже для него самого. - Я имею в виду, мы пытались заставить ее вести себя более взросло. Мы пытались уберечь ее от опасности. Но пока что ничего не получается, правда, Оги?       Когда его друг впервые привел Таню в их квартиру после того, как ее выгнали из квартиры покойной матери, она сразу же начала вести себя как параноик. Чуть не набросилась на Наото, когда тот только пришел, без всяких на то причин, а когда Оги попытался накормить ее, несмотря на их заверения, что она может есть столько, сколько захочет, едва откусила несколько кусочков.        Затем Таня стала исчезать почти на весь день, говоря при этом, что нужно зарабатывать себе на еду, и никакие попытки Оги убедить её в том, что та желанный гость в их доме, не возымели дожного эффекта.       Наото убедили страстные доводы Тани взять ее в ячейку, и он не мог возразить, что девочка "достаточно взрослая, чтобы ее приставили к стенке и расстреляли", а значит, достаточно взрослая, чтобы попытаться дать отпор.       Он предполагал, что она будет помогать выполнять небоевые задачи, возможно, помогать Иноуэ добывать припасы, оказывать первую помощь и передавать сообщения. По сути, Наото думал, что девочке можно поручить несколько необходимых, но не опасных заданий, и та могла бы стать талисманом для зарождающейся партизанской организации.       Эта идея не пережила катастрофы, случившейся во время первой встречи Тани с другими членами ячейки, когда Тамаки вышел из себя и наставил на девушку пистолет.       Хуже того, Наото и Оги оказались совершенно беспомощны, не смогли разрядить обстановку и были слишком далеко от Тамаки, чтобы отобрать у него пистолет, прежде чем он успел бы нажать на курок.        К их благодарности и ужасу, вмешательство оказалось ненужным, поскольку полукровка, которого они по неосторожности поставили в почти смертельную ситуацию, сначала заставил Тамаки подчиниться, а затем отобрал у него пистолет без каких-либо видимых усилий. То, что все закончилось хотя бы без одной смерти, было настоящим чудом, но её способности были столь же пугающе загадочными, сколь и непонятными.       Оги начал испытывать чувство вины в течение недели после той встречи, не выдержав как собственного стыда за то, что его непредсказуемый и жестокий друг чуть не убил ребенка, так и жестоко эффективного воздействия вины, которое применил ребенок.       Вопреки здравому смыслу, Оги вооружил Таню стандартным британнским пистолетом и выкроил время для прогулки с ней до убежища, чтобы она могла попрактиковаться с ним.       Каждый раз, когда они возвращались из укрытия, Оги поднимался на крышу с пивом в руке и бесконечно говорил о том, как ужасно неестественно видеть ребенка школьного возраста, который круто и профессионально стреляет из пистолета по мишеням, постоянно попадая в цель.       Уже через неделю она стреляла лучше, чем любой другой член ячейки, по крайней мере, когда дело касалось бумажных мишеней. Таня доказала, что может без проблем стрелять и по живым объектам, когда спасла жизнь его младшей сестре.       Наото было двенадцать лет, когда родилась Каллен, и после того, как их отец покинул Японию, чтобы вернуться на родину после Завоевания, он взял на себя многие родительские обязанности, поскольку их мать все больше и больше деградировала.       Личное описание Каллен было несколько расплывчатым, в нем отсутствовали многие детали, которые Таня включила в свой устный отчет, но сестра отчетливо помнила, какой спокойной и безэмоциональной была та после стычки и во время того, как прятала тела в переулке.        От вида сестры, таскающей трупы, у Наото заболел живот, а от мысли, что с другой стороны трупов ей помогает девочка на четыре года младше, стало еще хуже. Он принял близко к сердцу подробности, которыми Каллен поделилась в их следующем разговоре, включая мечту Тани вернуться в школу, и то, что она пыталась успокоить Каллен, когда его сестра начала ощущать все последствия лишения жизни человека, но весь этот инцидент все ещё вызывал у него беспокойство и печаль.       – Ты прав, - Оги с горьким вздохом признал это. - Мы не можем удержать её от войны. Она ясно дала это понять вчера и сегодня вечером.       Бывший учитель наклонил голову и недоверчиво посмотрел на Наото.       – Ты понимаешь, что вчера она почти узурпировала у тебя лидерство в группе? За десять минут она полностью переориентировала стратегический фокус нашей ячейки на обозримое будущее, и дала всем присутствующим возможность участвовать в идее, которую она предлагает.       Наото помрачнел.       – Конечно, я это понимаю. И да, это действительно неприятно, когда одиннадцатилетняя девочка доказывает, что она умеет планировать гораздо лучше, чем ты, - он сделал паузу и снова безжалостно подавил поднимающееся чувство раздражения. - Я не настолько горд, чтобы держаться за плохой план только потому, что я его составил, Оги. Если у нее есть хорошие идеи, то необходимо их использовать. Я должен совсем сойти с ума, чтобы просто заставить ее заткнуться, и не думаю, что она послушается.        Он застонал и потер лоб при воспоминании о Тане, ясноглазой и воодушевленной, весело бормочущей всевозможные краткосрочные и долгосрочные преимущества своего нового грандиозного плана. В тот момент она так напомнила ему совсем юную Каллен, которая еще до Завоевания показывала их матери рисунок, который она нарисовала.       Оги сочувственно похлопал его по спине.       – В этом-то и дело, не так ли? - философски сказал Оги. - Она настолько хороша во всем, чем бы не занялась, и настолько решительно настроена на борьбу за правое дело, что было бы преступлением не использовать ее. Но она все еще ребенок, а посылать детей на войну - это зло, Наото, и мы оба это знаем.       Оги поднял бутылку и сделал еще один глоток.       – Таня стреляет лучше меня, и я уверен, что она и убивает лучше, ведь до её прихода на счету нашей ячейки было, наверное, всего три убийства, верно?       – Четыре, - поправил Наото, - после того, как тот парень увидел, как Тамаки пытался проникнуть на склад. Я слышал в новостях, что он умер в больнице через несколько часов после того, как мы ушли.       Оги кивнул.       – Тогда четыре. И это за три месяца операций. Таня убила по крайней мере пять человек, о которых мы знаем, только за последнюю неделю, - оба мужчины на мгновение замолчали, уловив смысл сказанного, после чего Оги продолжил более мягко. - Я знаю, что она - актив, но все еще является ребенком. Не хочется, чтобы однажды мне пришлось её хоронить. Я понимаю, что она достаточно взрослая для подобных вещей, но... За что же мы боремся, если не за то, чтобы дети перестали стрелять?       Наото пожал плечами. Он устал и был пьян, и ему было трудно быть особенно философским.       – Я просто знаю, что она спасла жизнь Каллен, Оги. Мне не нравится позволять ей сражаться больше, чем тебе, но я не собираюсь пытаться заставить Таню остановиться сейчас. Она заслужила право стоять с нами, даже если это и оставляет неприятный привкус во рту, - Наото улыбнулся и усмехнулся про себя. - По крайней мере, у каждого из них появился друг, судя по тому, как Каллен говорил о Тане. Приятно слышать, что она так счастлива и полна энтузиазма после...       Оги без слов передал бутылку обратно, и Наото выпил.       – К тому же, она наконец-то перестала умолять меня отправиться с нами на задание, - Оги разразилась смехом. - Ты же не думаешь, что это надолго, правда?        Наото тоже рассмеялся, а потом тоскливо вздохнул.       - Ну... Нет, но я рад, что Таня дала ей возможность сосредоточиться на чем-то другом.       Прошла целая минута в тишине, пока Наото не встал с корточек и не начал ходить по крыше, пытаясь заставить кровь вернуться в ноги. Через мгновение Оги встал и присоединился к нему.       – Наото, что мы будем делать? Сейчас у нее буквально кровь на руках, и ты знаешь, что это не в последний раз. Неужели мы действительно собираемся использовать маленькую девочку в качестве солдата в нашей войне за освобождение Японии?       Наото вздохнул и повернулся к своему лучшему другу.       – Да, Оги, конечно. Не думаю, что у нас есть выбор в этом вопросе - мы не убедим её прекратить борьбу, и мы точно не купаемся в высококвалифицированных новобранцах, которые могли бы заменить её, - Наото почувствовал, как его охватывает стыд за признание, и с трудом сохранил зрительный контакт с Оги. - Полагаю, это часть той жертвы, о которой Таня говорила, не так ли? Сможем ли мы поставить всеобщее благо выше личных желаний и всё в том же духе? Никто из нас не хочет, чтобы дети сражались, но она явно предана делу.       Оги снова скорчил гримасу, и Наото увидел в выражении лица друга ту же вину и ужас, которые, как он был уверен, тот видел в его.       – Ты прав, она будет бороться, что бы мы ни говорили и ни делали. Прошлой ночью она практически бросила меня на час и вернулась, спросив, могу ли я вести грузовик. Таня была вся в крови, но, похоже, ничего не заметила и не беспокоилась. И на этот раз она убила этих бедных ублюдков ножом, даже не из пистолета, - он вздрогнул и продолжил. - Мне уже снятся кошмары о ней, ты знаешь. Это им не поможет... Я даже не знаю, боюсь ли я её, или то, на что та способна.       Наото кивнул в знак понимания.       – Таня определенно неуравновешенная. Я думаю, она просто терпит любые приказы, которые я ей отдаю, но... По крайней мере, пока что она меня слушалась и была хорошей девочкой. И... Я понимаю её, наверное. Таня была жертвой в течение многих лет после Завоевания, так? Судя по тому, что она видела, это были очень дерьмовые ситуации, и ничего не могла с этим поделать. И теперь, наконец, у неё появилась возможность сделать что-то, быть той, кто причиняет боль другим людям вместо того, чтобы самой пострадать.       Оги согласился.       – Да, это определенно звучит правильно. Это звучит точно так же, почему дети задирают друг друга - они чувствуют себя слабыми и бессильными, и хотят исправить это, доказав, что это не так, - Оги вздохнул и лениво постучал ногой по крыше. - Но к счастью для нас, она могла бы нацелиться на других японцев, если бы хотела этого, но сделала этого. Я рада, что она решила напасть на тех, кто действительно ответственен за то, что ей пришлось пережить.       – Знаешь, я всегда хотел работать учителем. Мне нравилось работать с детьми, и было приятно видеть, как они понимают то, что я им объясняю. Появлялось ощущение, что я помогаю строить лучший мир, понимаешь? - Наото молча кивнул, вспоминая, с каким энтузиазмом Оги работал, когда окончил университет и стал помощником учителя математики в младшей школе. - С тех пор как Таня появилась, стало очень трудно даже помогать репетиторством маленькой Кёко и маленького Такахиро. Я всё время думаю, что если я подниму глаза от учебника, то у них будут такие же глаза, как у Тани... Я никогда не боялся детей, но теперь у меня от одного присутствия рядом с ними начинают бегать мурашки по коже.       Наото дружески похлопал своего друга по спине.       – Да ладно тебе, Оги. Ты слишком далеко зашел в своих мыслях об этом. У Кёко и Такахиро есть родители, достаточно еды, и они оба полноценные японцы. Они не такие, как Таня.       Оги вздохнул и повесил голову.       – Я знаю, я знаю, просто... Таня иногда даже не выглядит и не ведет себя как Таня, понимаешь? Например, когда Тамаки показывал ей, как работает пистолет, она была похожа на одну из моих любимых учениц тех времен. То же нетерпеливое выражение лица, та же жажда знаний... Только Чихиро думала, что геометрия - это очень круто, а Таня влюбилась в чертово оружие... Мне просто интересно, сколько еще детей возьмут в руки оружие, прежде чем все это закончится, понимаете? Таня - это одно, но что если что-то случится с миссис Маки, и Такахиро попросится к нам, потому что хочет отомстить? Сколько детей - слишком большая жертва для свободной Японии, Наото?       К своему стыду, Наото обнаружил, что не может сразу ответить на этот вопрос, и задался вопросом, как будет выглядеть конец войны, если он когда-нибудь наступит.       Плов: Каллен Кодзуки.       Каллен тихо сидела на третьем уроке алгебры, послушно делая записи по полиномиальным функциям на втором ряду.        В отличие от своего обычного поведения в начале года, она больше не сидела в задней части класса и не горбилась над своими бумагами, стараясь быть как можно более незаметной. Вместо этого девочка сидела с прямой спиной и расправленными плечами, осанка была настолько идеальной, насколько может надеяться любой преподаватель по этикету.       Однако изменения в её школьной жизни не ограничились новым сиденьем и прямой спиной. На следующий день после встречи в трущобах она сообщила администрации Академии Эшфорд, что чувствует себя намного лучше, и её врач был в восторге от её состояния, а значит, она не пропустит столько занятий, сколько они опасались.       Каллен по-прежнему ненавидела мелочных, самовлюбленных дворянских подонков, но за одну ночь ее понимание своей ненависти радикально изменилось.       Вместо того чтобы избегать этих ублюдков и прогуливать школу как можно чаще, её ненависть стала бременем, которое она должна была нести. Быть приятной и общительной с теми, кого Каллен презирала, было жертвой, которую она приносила ради Японии.       Это не была особенно весомая жертва, не сравнимая с теми мужчинами и женщинами, которые умирали в гетто, когда её учитель продолжал и продолжал, но это была та жертва, которую она могла принести.       Каллен не упускала возможности нанести удар по ненавистным британнцам. Указание на то, какой ущерб она может нанести богатым ублюдкам, купившим и продавшим будущее японцев, было вторым великим даром, который преподнесла ей новая и единственная подруга, а первым - её дальнейшее существование.       Таня была рядом, когда Каллен нуждалась в ней, и когда она стояла у стены, и когда образ зияющего рта с полным крови горлом, отчаянно выпученных глаз, пытающихся дышать через разрушенное горло, стал слишком невыносим.       Вместо того чтобы насмехаться над минутной слабостью, Таня успокоила её, сказала, что она сильная, и рассказала о своей личной травме и слабости, чтобы поставить их в равные условия. И Таня дала Каллен цель, способ дать отпор, от которого её не удержал бы брат.       С того самого дня в Синдзюку девочка начала вливаться в школьную общественную жизнь, присоединяясь то к одному, то к другому разговору, время от времени соглашаясь на незначительные общественные мероприятия. Чаепитие в четверг, теннис в субботу, и так далее, и тому подобное.       Ее прежнее необщительное поведение было быстро объяснено болезнью, и она легко вошла в роль внешнего члена в нескольких кружках и группах, редко оставаясь одна в Академии. Каллен обычно говорила мало, лишь выражая интерес к последним сплетням и событиям и безжалостно скрывая свой кипящий гнев и презрение.       Она начала запоминать все сплетни, которые слышала в коридорах, и записывала их в свои конспекты по ходу лекций. После занятий Каллен просматривала свои записи и переписывала сплетни в специальную тетрадь, которую начала вести.       Пока та не услышала ничего особенно полезного - ни о передвижениях войск, ни о планах начать собирать органы японских пленных, но она уже начала создавать профили своих одноклассников, добавляя детали их биографий и социальных связей из собранных ею сплетен.       Постепенно Каллен начала понимать сложную социальную сеть, охватывающую студенческий коллектив, и множество главных и второстепенных связей между разными его членами.       Сначала она сосредоточила свои усилия по сбору информации на очевидных целях - детях титулованной знати, высокопоставленных военных и правительственных чиновников, а также важных корпоративных деятелей, но постепенно она стала обращать внимание на людей, с которыми они общались, их друзей и знакомых, второй уровень социальной иерархии.       Эти студенты, рассуждала Каллен, будут менее заинтересованы в том, чтобы скрывать секреты, которые они узнали или о своем социальном начальстве, и поэтому с большей вероятностью проболтаются.       Урок алгебры наконец-то подошел к милосердному концу, и Каллен быстро собрала свои школьные вещи, не забыв при этом держать ухо востро, когда вынужденная тишина в классе взорвалась взрывом разговоров и болтовни.       Девочка не стала задерживаться, не желая, чтобы её подслушивание было слишком очевидным, и медленно вышла из класса, присоединившись к потоку студентов в роскошных залах Академии Эшфорд.       Все было богато украшено, вплоть до рококо, но Каллен не обращала внимания на убранство, даже внутренне негодуя по поводу средств, вложенных в одну только позолоту, которые можно было бы использовать для пропитания ее народа. Как дочь и наследница знатного дома, пусть и незначительного, Каллен должна была привыкнуть к вездесущей декадентской роскоши, окружавшей ее, и поэтому она погрузилась в свою роль.       Когда она шла по коридору, то позволила легкой улыбке коснуться ее лица, стараясь встретиться взглядом со всеми, с кем могла, стараясь выглядеть как можно более привлекательной, и отвечала на приветствия девушек здесь, красивых парней там, улыбалась и слушала, что говорили все, делая комплименты их проницательности и уму, пока она шла к следующему классу.       Внезапно рука обвилась вокруг ее плеча и притянула в непринужденное объятие, а восторженное приветствие было практически прокричано ей на ухо.       Каллен практически выпрыгнула из кожи от шока, вызванного неожиданным прикосновением, и ее рука была уже на полпути к спрятанному ножу в кармане форменной куртки, прежде чем она поняла, что на нее никто не нападает. Вместо красной крови, испачкавшей и без того грязную белую футболку, и пустых глаз, она обнаружила широко улыбающееся лицо Милли Эшфорд в пяти сантиметрах от своего собственного, и запоздало вызвала свою "улыбку светской львицы" так быстро, как только могла.       – Каллен! Я так рада наконец-то познакомиться с тобой лично! - сказала внучка директора, широко и вульгарно улыбалась, а ее глаза сияли энтузиазмом и юмором. - Я Милли, но ты, наверное, уже знаешь об этом, да? Добро пожаловать в Академию Эшфорд!        – О, спасибо! Я так рада наконец-то познакомиться с вами! - Каллен бесхитростно ответила, стараясь выглядеть как можно более широкоглазой и невинной. - День кафе был крайне веселым! Жаль, что у меня не нашлось возможности принять участие...       День кафе был первым из печально известных событий Милли, периодически охватывающих школу, свидетелем которых стала Каллен. Милли внезапно объявила кафетерий "Кафе Эшфорд" и заставила своих марионеток в школьном совете и всех остальных, кто имел несчастье привлечь ее внимание, стать официантами и бариста в этом кафе.       Вырученные средства якобы пошли на неопределенное "благое дело", но, судя по тому, что Каллен знала об ухмыляющейся блондинке, она в этом сомневалась.       – Я рад слышать о вашем выздоровлении, леди Штадтфельд, - почему-то улыбка Милли стала еще более дерзкой. - Это было бы пустой тратой времени для красивой молодой девушки - торчать дома в постели целыми днями.       Каллен внутренне содрогнулась от развратного блеска в глазах девушки, но продолжила изображать невинность с широко раскрытыми глазами.       – Конечно! Так здорово наконец-то снова почувствовать себя прежней! - внезапно Каллен вспомнила, что не рассказала Милли ни о своей болезни, ни о предполагаемом выздоровлении. - Но как ты узнала, что я на пути к выздоровлению?       Развратная улыбка растворилась в ухмылке самодовольства, когда Милли засияла.       – Мой дедушка - директор школы, поэтому я могу просматривать записи, когда захочу! И, скажу я вам, там есть кое-что интересное, спрятанное между скучными частями! - блондинка преувеличенно подмигнула, когда глаза Каллен расширились от такого откровения. - Ни у кого в Эшфордской академии нет от меня секретов - по крайней мере, пока!       На мгновение Каллен вдруг показалось, что она стоит на краю обрыва, вот-вот потеряет равновесие и упадет.       «Она знает о Наото и Сопротивлении? Неужели она это имеет в виду?!»        Ее ладонь потянулась к ножу, но Каллен отбросила нахлынувший страх перед открытием. Если бы она знала, что я убийца и бунтарь, то не стала бы спрашивать меня об этом в одиночку посреди школы.       Девочка успокоила себя: она бы сообщила властям, и меня арестовали бы раньше, чем я успела бы убежать. В связи с этим возник интересный вопрос, на какие секреты намекала блондинка, если предположить, что та не просто хвасталась или выведывала информацию.       Единственный выход - это пройти.       Каллен задумалась, понимая, что отсутствие какой-либо реакции или интереса к такому заявлению будет явным признаком того, что она скрывает какую-то тайну.       «И если я смогу подобраться к ней поближе, возможно, мне удастся получить доступ и к этим записям!»       Как говорится, "дерзость, больше дерзости и ещё раз дерзость". И вот, вместо того чтобы отпрянуть от самодовольной Милли, Каллен набралась храбрости и приблизила Милли к себе, позволяя своей улыбке расшириться и заостриться, чтобы соответствовать выражению лица другой девушки.       – Ну как? Есть какие-нибудь интересные факты, которыми ты хотела бы поделиться со мной? - стараясь изо всех сил не захлебнуться собственными действиями, Каллен наклонилась ближе, почти касаясь носа другой девушки своим. - Да ладно, ты же знаешь, что хочешь. Какой смысл иметь секреты, если ты никому их не рассказываешь?       На мгновение Милли Эшфорд выглядела совершенно потрясенной внезапным разворотом общественного мнения, но быстро вернула себе самообладание.       Она скользнула рукой по плечу Каллен и ловко обхватила ее за плечо, а затем полушагом, полуволоком потащила рыжую по коридору, весело и громко рассказывая о множестве мелких скандалов и промахов, произошедших в Академии за последнее время, заботливо указывая на всех, кто был замешан в последних сплетнях и имел несчастье оказаться в коридоре в этот момент.       Когда они подошли к месту следующего занятия Каллен, она безуспешно пыталась вырваться из удивительно крепкой хватки блондинки.        В тот момент, когда Каллен уже собиралась поддаться порыву и заставить Милли отпустить её, старшая девочка повернулась на каблуке и заключила ту в слишком нежные прощальные объятия, болтая о том, как ей понравилось разговаривать с Каллен и какая она замечательная слушательница.       К скрытой ярости Каллен, блондинка воспользовалась случаем, чтобы провести руками по ее спине, и она едва сдержала желание с силой прижать блондинку к стене и посмотреть, как той понравится, когда ей угрожают ножом и она почувствуют тот ужас, когда четверо мужчин окружают её.       «Ладони так вспотели, и нож дрожит, и о боже, где же Наото и...»       Наконец, Милли отпустила Каллен и отскочила в сторону, найдя себе новую цель для преследования, а она на мгновение закрыла глаза и глубоко вздохнула.       Сдерживать свой гнев вдруг показалось девочке невыполнимой задачей, и хотелось только одного - сбежать из этой проклятой вычурной школы и отбросов, населяющих её.       «Все ради Японии.»       Она подумала, вспомнив слова Тани, когда они сидели вместе на какой-то пустынной улице.       «Я смогу это вынести. Это все ради дела. Нет ничего такого, чем можно было бы пожертвовать ради свободной Японии.»        Входя в свой класс, Каллен представляла, как познакомит Милли с другой голубоглазой блондинкой, и мечтательно улыбалась, представляя себе возможный результат этой встречи.       «Когда-нибудь, Милли, всё, что ты любишь, сгорит. Я обещаю тебе, что к тому времени, когда мы закончим, всё это жалкое здание превратится в пепел.»