Австралийский вопрос

Господи Боже, отними у меня речи дар,

Чтобы не услали меня, куда телят не гонял Макар

Мик страдал над вчерашним, однако душистым куриным бедром на безлюдной кухне, давно вычерпав бульон, и не терзал его ложкой от скуки; переваривал сердечную горечь от подлости Ман-Ди в конце рабочего дня. Тошнота от лекарства, пока оно не сняло тошноту фоновую, устраняла аппетит. И когда он всё-таки приступит к еде, сюда придут, подсядут и похвалят за успех и победу над голодовкой, достанут вопросами – а уйти и оставить голубков без надзора Мик не смел. "Я не выдам твой вклад, Микей, дерзай, организуй засады где хочешь, на любой крыше, только яблоню не ломай", - без устали радовал его Джейн перспективами, и он покидал стены общежития только вслед за неторопливым Тавишем либо нервным доктором, который мигом оборачивался на посторонние шаги и вынуждал Мика играть в прятки. На коленях снайпера покоился фотоаппарат; он бродил по окрестностям вчерашним вечером и изображал пристрастие к съёмке ничтожных сорняковых цветков у крыльца или под забором в лучах закатного солнца, Джереми даже набросал ему бесполезных идей и предложил запечатлеть свои акробатические трюки на скейте, Пиро насобирал букет для дворового натюрморта... Мик зарекомендовал себя фотографом-любителем, завоевал право круглые сутки таскать инструменты в поисках "вдохновения". И он застал то, ради чего затевал слежку, - и понял, что выглядит как извращенец без прикрытия, лишь когда Людвиг окончательно вырвался из объятий, неуверенных из-за осознания неотвратимой назойливости, сбежал, спотыкаясь о собственные ступни, и дал ему время для осмысления. Вначале ничего необычного и неожиданного, но стоило Людвигу взвизгнуть и отпихнуть Тавиша, постоять, подёргаться в нерешимости – и вдруг догнать его, обвить руками, поцеловать со всей страстностью, тщетно запираемой в боязливом и осторожном разуме... Мик взвёл фотоаппарат и присел, как будто так его не заметят, если покосятся на угол коридора; остервенело защёлкал, упустив из вида всё пикантное, что случайно не угодило на плёнку. Людвиг вцеплялся в рубашку Тавиша, наступал на его ботинки, пока припирал к стене, сам поднимался на цыпочки и, не отдавая себе отчёта, стонал так, что Мик слышал и зажигался ещё сильнее. Снайпер злился, когда медик поворачивался спиной и закрывал губы головой, и расплывался в улыбке, чуть подрывник обнимал немца в ответ. Материала накопилось с лихвой даже с учётом процента бракованных кадров, Мик надеялся не истратить запасов на тусклую прелюдию процесса и поэтому, удовлетворившись третью от длины плёнки, опустил фотоаппарат, досмотрел сцену вживую, чтобы устно дополнить на допросе и вогнать Людвига в краску, его действенный детектор лжи. Он услышал смятое и взволнованное "Фсё! Профаливай!" и глухой удар затылка Тавиша о бетон, огорчённое уханье. -Да хочешь ты или нет, я никак не пойму? Чем грубее становились его вопросы, тем сильнее путался Людвиг. -Так нельзя, фсю шиснь это было запрещено… -Но не здесь, никто не видит и не слышит, - он с размахом и инерцией обернулся, Мик на секунду нырнул за угол. – Никого. Ты хочешь? – Людвиг тогда закрыл лицо, прислонился плечом к стене и запищал. – Я добьюсь тебя и ты выкинешь на помойку свои тупые страхи! Людвиг… Тавиш зашёл ему за спину и развёл его руки, тот согнулся в дрожи и трусливом беззвучном смехе… и вырвался, сбежал наконец. "Эк…" - произнёс Тавиш, и только. Все фотографии за исключением двух-трёх смазанных по вине снайпера уже легли, проявленные, на грязный стол Джейна и ждали своего коронного второго разлёта веером на том же столе; но это не значило, что Мик полностью разрешён от миссии, его дело не завершится до конца объяснений в неприглядном сорте дружбы. Все национальные и расовые непринятия меркли в глазах Мика перед главным, омерзительнейшим из пороков – гомосексуализме. И Джейн, о счастье, разделил его отвращение, озвучил ему награду за борьбу с, судя по всему, летучей болезнью. Людвиг приехал из предсказуемой местности, где эту заразу искореняли любыми средствами, и перевёз её на достославный американский континент, наделил ей другого, не менее презренного… -Охотно поферю! ..и ещё симулирует отторжение ласок, которые заслуживает. Мик оторвал локти от стола, впопыхах не выложил мясо обратно в кастрюлю, прыгнул к основному коридору этажа, но не вышел навстречу Людвигу и Тавишу. Они неритмично, медленно шагали непонятно куда, снова ударили чьё-то тело о стену – клацнули дверью и подняли великий шум. Снайпер выглянул, и дверь в кладовую, одного цвета с поверхностью вокруг, захлопнулась. Он прошмыгнул и застыл на коленях перед ней. Внизу не сквозило щёлочки, а под дверной ручкой – открытой скважины; он сдвинул металлическую пластину и не вздрогнул на внезапное солдатское "Они там?", потому что приближался к кладовой на его глазах и, признаться, позировал перед ним. -Там, - шепнул Мик. За дверью больше ничего не звенело, всё укатилось в недоступные места и замерло, и Людвиг шелестел: "Стой, вдвоём мы сидя не поместимся". Мик поднял глаза на Джейна, на его ухмылку ехидного предвкушения; тот сверкнул взглядом из-под шлема, и Мик принялся плавно удирать с долгими остановками. Солдат толкнул дверь и гаркнул на истошный вопль: "Сиди, сиди, застегнуть ему не забудь!". Снайпер снова воспылал то ли гневом, то ли чем-нибудь подобным, захотел полюбоваться на эту двусмысленную картину. -Винтики-шпунтики рассыпали, вот, собираем, - сказал Тавиш. -Хороша отговорка! -Да вот же они, кругом! -Нарочно раскидали, а то я не знаю! Хорош повод херу Людвигу на колени перед тобой свалиться! Поймал я вас, не отвертитесь. -Это не то!.. – воскликнул Людвиг, но его перебил Тавиш: -И что? Изловил ты нас – и? Выгонишь, Людвига, единственного нормального вра...? -Жду через полчаса или я вас достану! – и грузно всадил дверь в косяк. На допросе Мик решил не присутствовать, чтобы не выдать причастность, но сидел на подоконнике, прислушивался к голосам из запертой изнутри спальни, и всё чаще подсматривал в скважине, изгибаясь как умея. Он различал до последнего звука кое-какие реплики, в основном капитанские, и чувствовал напряжение вперемешку со стыдом, что доедали греховодников с наступлением тишины. Людвиг вполсилы доказывал, что всегда внутренне противился таким действиям, казалось Мику, просто чтобы свалить ответственность на чёрные плечи Тавиша, солдат морочил его критикой поведения в будние дни… и тут медик ахнул. "Фото увидел", - Мик улыбнулся во весь рот, услышал "Никого ж не было, я смотрел!" -Значит, сам Господь Бог видел, что вы творите! Ему совестно за вас. -Да и пошёл он к чёрту, - заключил Тавиш. Медик выступил спустя полминуты ошеломлённого подбора слов: -Что для Бога плохого в любви? -А-а-а-ах ты! – и засмеялся, ударил кулаком по столу. Людвига это не смутило. Снайпер скрючился у замка так, что любой союзник на этаже мог невесомым тычком повалить его лбом на пол; медик перебирал пальцами и выводил противный резиновый треск из перчаток, стоял как врытый, готовый прыгнуть на Джейна, схватить за грудки и вышвырнуть в окно… если бы не клятва Гиппократа, в принятие которой Мик, однако ж, искренне верил. -Мы защищаем друг друга на карте, потому что любим… - он сбавил громкость. -То-то ты его лечишь через раз и на пушечном выстреле. Продолжай. Солдат покорно ожидал его ответа, не перебивал угрозами или выставлением условий, выбора, ультиматумов, не поторапливал обещанием уложить кого-то в случае затяжной паузы или уклонением от дачи показаний – применял страшнейшую меру наказания для Людвига со времён обысков на почве неповиновения нацизму. Словно Джейн был одним из стражников власти, лично выворачивал наизнанку квартиру в Штутгарте и требовал медицинскую лицензию в обмен на жизнь и здоровье многодетной семьи двадцать лет назад и уже наизусть помнил самооправдания немца, знал, какими уловками из него можно выбить послушание. Словно он ещё в период гитлеризма раскусил, при каких допущениях Людвиг способен поймать волну и отстоять свою правду – и сейчас действовал наперекор, вводил его в ступор. Мик проследил, как у доктора зарделись уши, но как ни вертелся, не заглянул в его лицо. Молчание длилось недолго, внимание ожидаемо перевёл на себя сердобольный Тавиш: -Моя вина. -Ты-то помолчи, я с Людвигом беседую, не сбивай. – Мик разобрал что-то похожее на сдавленные покашливания; Людвиг не мог произнести слова с комом в горле. – Может, предъявит что-то такое, что я перед вами аж извинюсь. -Это я его совращал. -Твоей вины здесь не может быть, дурень, глянь и сам для себя подтверди, что Людвиг сам на тебя с поцелуями кидался, да какими! Сука не захочет – кобель не вскочит, так ве…? А-а-ай, ну Людвиг, Людвиг! За дверью тяжело топнули, проскрежетали подошвой сапога через стёртый ковёр, захрипели от усердия и… сопротивления, как понял Мик по калейдоскопу одежды и волос в скважине. -Я угадал, правда, что ли? – Джейн тихо издевался и привирал. – Я долго ссылался на свою больную фантазию, думал, что невинно шутил, называя тебя педерастом, а тут вот что. Не нравится кличка. "Это не то!"- тряхнул головой Людвиг, очки слетели ему под ноги, еле как стукнув железом, и белое пятно халата исчезло из снайперского пола зрения. -Это тактильная дружба, - сложил руки за спиной Тавиш. "Так, что-то новенькое", - усмехнулся Джейн; медик так и не встал с корточек. - Да я серьёзно. -Кто в ваши извращения вдаваться-то будет? – Мик весь съёжился, боясь огласки своего имени, но обошлось. – Может, это так называется, "дружба", а ты сам хотел… -Не было у нас ничего и ни к чему ни шло! – пролепетал Людвиг, но его голос не перестал клацать и лязгать как у птицы, у которой разворошили гнездо палкой. -Тактильная дружба, м-мужик, это называется – просто! – без задней мысли потрепать за плечо… - Тавиш обошёл медика, протянул руку и потрепал окостеневшего Джейна за эполеты кителя. – Обнять, да поцеловать даже, что в этом такого, ё-моё? Повисла тишина, Людвиг не вставал, опирался о пол, смотрел то на солдата, то на друга – не с потешным неодобрением, а с высшей формой благодарности, которая, ясно дело, только сильнее сблизит их в будущем... Мик презрительно рыкнул от хорошей развязки, подгадал, когда участники допроса разойдутся в один выход, и с беззаботным видом зашагал в сторону кухни, чтобы не только не настроить лечащего врача против себя, но и обрадовать аппетитом. Спальня за ним открылась, оттуда прокричали "Смотрите теперь у меня!"; Мик шустро оглянулся – и увидел невооружённым глазом, как сладкая парочка ненадолго слилась в одностороннем объятии. Тавишу как будто нарочно заблокировали плечи. -По дружбе ведь, да? -Да! -Тебя в любом случае не уволят. -Но тебя… - Людвиг высказал усилием рук всё половодье чувств и отскочил, понукаемый здравомыслием. -И чёрт со мной. А ты… Людвиг! -Чего? -Извини, что говорю о таком, - Мик уже не светился в конце коридора, сидел за углом и внимал каждому звуку, - но мне интересно… -Да, - перебил медик, - меня допрашивали, и не раз. - И разошёлся: - Шаг в сторону – и сразу пистолет к виску, и попрощайся с миром! Шаг вперёд – и уберут сестёр, маленького брата, папу с мамой, всех, кто находится в доме! А если смолчишь… И он не закончил, стремительно постучал каблуками к кухне, заставил Мика подняться и отряхнуть колени. Людвиг, "ущербная женоподобная тряпка", отвлёкся на содержимое холодильника, постоял без единой мысли, прошёлся к плите и кастрюлям со сковородками – заприметил Мика, вспомнил о его фотоаппарате. -Я продолжу тебя лечить, но… - Его сердце что-то неприятно, но неопасно защемило. Он не дождался, пока в морщинах снайпера проступит раскаяние или хотя бы утверждение своего влияния на ход допроса, и умчался в кабинет, больше не проливая бессмысленных слёз.